Ракеты вокруг Москвы.

Автор:
Опубликовано: 2036 дней назад (16 мая 2012)
Рубрика: Кругозор
Редактировалось: 3 раза — последний 16 мая 2012
+2
Голосов: 2
С-25 Беркут (по классификации МО США и НАТО — SA-1 Guild) - стационарная зенитно-ракетная система (ЗРС). Была принята на вооружение в СССР в 1955 году. Предназначалась для обороны Москвы от ударов средств воздушного нападения противника. Являлась первой в мире действующей ЗРС.
Дальнейшим развитием идей, заложенных в С-25, стало создание мобильного зенитно-ракетного комплекса (ЗРК) С-75.



История
В конце 40-х годов XX века Советскому Союзу потребовалась комплексная защита Москвы от возможных массированных воздушных атак. Так в стране началось осуществление одного из наиболее сложных и дорогостоящих на то время проектов по созданию ракетной системы ПВО, управляемой с помощью радиолокационной сети. Решение о создании этой системы было принято в августе 1950 года.
Организация работ по системе «Беркут» была возложена на Третье главное управление (ТГУ) при Совете министров СССР. Её курировал Л. П. Берия. Задача по разработке системы была возложена на московское КБ-1 во главе с заместителем министра вооружений К. М. Герасимововым и главными конструкторами С. Л. Берия и П. Н. Куксенко. Заместителем главного конструктора былА.Расплетин. В то же время ОКБ-301, возглавляемое С. Лавочкиным, была поручена разработка одноступенчатых ассоциированных ракет В-300, и уже в июне 1951 года были проведены испытательные пуски ракет В-300.
Радиолокационной станции секторного обзора 10-сантиметрового диапазона был присвоен индекс Б-200. Комплекс сооружений с радиолокатором Б-200 в конструкторской документации получил название ЦРН (центральный радиолокатор наведения), в войсковой документации — РТЦ (радиотехнический центр). Каждая станция, имея двадцать стрельбовых каналов, должна была обеспечивать одновременное наблюдение за двадцатью целями и наводить на них до двадцати ракет.
20 сентября 1952 года опытный образец Б-200 был отправлен на полигон Капустин Яр для стрельбовых испытаний с ракетами В-300. 25 мая 1953 года управляемой ракетой был впервые сбит самолет-мишень Ту-4. В 1953 году по настоянию группы военных, указывавших на чрезмерную сложность эксплуатации системы и ее низкую эффективность, были проведены сравнительные испытания зенитной артиллерии и системы «Беркут». Лишь после этих сравнительных стрельб у артиллеристов отпали последние сомнения в эффективности зенитного управляемого ракетного оружия.
Серийные образцы ракет были испытаны в 1954 году, был произведён одновременный перехват 20 целей. Сразу после проведения завершающего этапа испытаний начались бурные дебаты о том, принимать или не принимать систему С-25 на вооружение. Военные считали, что система настолько сложна, что принимать ее сразу на вооружение не следует, а надо принять в опытную эксплуатацию на один год, после чего, без дополнительных испытаний, передать ее на вооружение и поставить на боевое дежурство. Разработчики же системы считали, что систему надо сразу принимать на вооружение и ставить на боевое дежурство, а войска следует обучать прямо во время несения боевого дежурства. Окончательное решения принял Н.Хрущёв. 7 мая 1955 года постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР система С-25 была принята на вооружение.
В соответствии с указанием Сталина, система ПВО Москвы должна была обладать возможностью отражения массированного налета авиации противника с участием до 1 200 самолетов. Расчеты показали, что для этого потребуется 56 многоканальных зенитных ракетных комплексов с РЛС секторного обзора и пусковыми установками ракет, размещенных на двух кольцах. На внутреннем кольце, на расстоянии 45-50 километров от центра Москвы, было намечено разместить 22 комплекса, на внешнем кольце, на расстоянии 85-90 километров, — 34 комплекса. Комплексы должны были располагаться на расстоянии 12-15 километров друг от друга, так, чтобы сектор огня каждого из них перекрывал сектора комплексов, находящихся слева и справа, создавая сплошное поле поражения.
Позже зоны ответственности всех полков С-25 были разбиты на четыре равных сектора, в каждом из которых находилось 14 зенитных ракетных полков ближнего и дальнего эшелонов. Каждые 14 полков образовывали корпус. Четыре корпуса составили 1-ю армию ПВО особого назначения.

Развёртывание
Военные части, оснащённые комплексами С-25, располагались на расстоянии 75-85 км от Москвы плотным кольцом (на расстоянии 10-15 км друг от друга). Такие военные части представляли собой достаточно большие по площади объекты, обслуживаемые большим количеством личного состава. Основным видом маскировки военных частей С-25 было расположение в лесных массивах, кроны деревьев которых прятали от посторонних глаз целые улицы военных частей.
Большинство частей С-25 в 1990-е годы были расформированы. Сейчас на их территориях возводятся дачные участки.



В 1950—1955 гг. вокруг Москвы была разработана и развернута практически непреодолимая для авиации зенитно-ракетная система противовоздушной обороны — два кольца зенитных ракетных комплексов. Ее создание заняло 4,5 года.
В начале 1955 г. закончились приемо-сдаточные испытания на всех 56 подмосковных комплексах. На вооружение Советской армии система С-25 была принята 1 мая 1955 года.
Объем строительных работ, которые были выполнены для ввода в строй московской системы ПВО, был огромен. Необходимо было построить на 50- и 90-километровых рубежах кольцевые дороги с путепроводами и мостами в местах пересечений колец с транспортными магистралями и водными преградами — для подвоза к зенитным комплексам ракет с баз их хранения; мощные линии электропередач; базы хранения и подготовки ракет к боевому использованию; командные пункты; на каждой из 56 позиций зенитных ракетных комплексов — бетонированные помещения для аппаратуры ЦРН, стартовые позиции с 60 пусковыми столами и сетью подъездных дорог к ним, а также жилые городки для офицерского состава и казармы для солдат. Строительство вело МВД силами заключенных. Для сохранения секретности бетонированные сооружения для аппаратуры ЦРН именовались «овощехранилищами», стартовые поля — «выгонами».
"Планировка" всех комплексов одинакова: стартовые позиции зенитных комплексов в форме скелетов гигантских грудных клеток: центральную дорогу - «позвоночник», обводные, охватывающие стартовую позицию, дороги и между ними по 10 отходящих в стороны от «позвоночника» усов -«ребер» с тремя стартовыми столами на каждом.



В годы СССР (до 1990 года) Московское Малое Кольцо, как и Московское Большое Кольцо, обозначались далеко не на всех картах и дорожных атласах.
Эти дороги были сооружены в 1950-е и 1960-е годы для удовлетворения военно-транспортных нужд противоракетной обороны Москвы. Они были построены из нескольких слоев бетонных плит (особенно большое кольцо), способных выдерживать вес многотонных ракетных тягачей.
Информация об удобных проездах со временем распространилась среди местного населения, и оба кольца стали дорогами общего пользования. Сначала де-факто, а в конце 1980-х и де-юре. Постепенно бетонные плиты покрыли асфальтом, однако в народном сознании кольца так и остались «бетонками».
В 1990 году была выпущена первая карта Московской области, а в 1993 году — первый атлас автодорог, где Московское Малое Кольцо было отмечено. Правда, в 1956 г. был выпущен Главным Управлением Геодезии и Картографии путеводитель с картой «Подмосковье» (Редактор Игнатенко А. Н., консультант Куделин П. Г., в печать от 27.06.1956) тиражом 0,1 млн экз. с обозначенной Большой бетонкой и отдельными участками Малой.





ЗиЛ-111. | Метро-2.
Комментарии (16)
Styx # 14 ноября 2014 в 00:16 0
Московская система ПВО включала в себя 56 зенитных ракетных комплексов С-25, расположенных на двух кольцах – на расстоянии 50 км от центра Москвы и 90 км. При этом секторы обзора РЛС и обстрела ракетами у соседних комплексов пересекались. В каждый комплекс входило 60 ракет В-300.
Одноступенчатая ракета с четырехкамерным ЖРД весила 3500 кг и имела осколочно-фугасную боевую часть. Снаряжалась 70-ю килограммами взрывчатого вещества. Радиодистанционный взрыватель обеспечивал подрыв при пролете ракеты на расстоянии 50-75 метров от цели.
Поскольку в то время элементная база отечественной радиоэлектронной промышленности не позволяла создать радиолокационную головку самонаведения для ракет подобного назначения, то разработчики ЗУР использовали радиокомандную систему управления с помощью наземной РЛС.
Старт осуществлялся вертикально с пускового стола. В момент поражения цели В-300 имела скорость 1980 км/ч.
Styx # 28 ноября 2015 в 23:58 +1
Система ПРО Москвы не устареет ещё несколько десятков лет, сообщил в эфире «Русской службы новостей» командир дивизии противоракетной обороны первой армии ПВО и ПРО специального назначения ВКС России, полковник Андрей Чебурин. Сейчас специалисты модернизируют противоракеты. Система ПРО способна справиться со всеми вызовами безопасности столицы России.
«Cистема ПРО Москвы не устареет ещё в течение нескольких десятилетий. Несмотря на это, продолжается её развитие. Во-первых, модернизация её информационной составляющей, нашей гордости — радиолокационной станции «Дон-2Н». Во-вторых, рядом предприятий создаются новые огневые средства поражения, что позволит повысить боевые характеристики системы в два раза», — расскзал Чебурин.
Чебурин напомнил, что на вооружении системы ПРО Москвы и центрального промышленного района в настоящее время стоят противоракеты шахтного базирования, чья скорость в несколько раз превышает скорость пули.
Styx # 9 января 2016 в 23:57 0
Styx # 10 января 2016 в 14:41 0
Минобороны России: ПВО Москвы усилят еще одним полком С-400.
В 2016 году на вооружение одной из подмосковных бригад противовоздушной обороны поступит пятый полковой комплект зенитной ракетной системы С-400 «Триумф», сообщает Минобороны России. На сегодняшний день в составе Воздушно-космических сил боевое дежурство несут четыре зенитных ракетных полка, укомплектованных новейшими системами С-400 «Триумф», которые обеспечивают противовоздушную оборону Москвы и Центрального промышленного района, говорится в сообщении на сайте военного ведомства.
Styx # 14 января 2016 в 16:41 0
Волшебные шарики противоракетной обороны Москвы.

Смотрим: http://victorborisov.livejournal.com/274074.html

Styx # 19 ноября 2017 в 23:56 +1
Удивительное, как правило, находится рядом. К примеру, ездишь себе, катаешься по подмосковным лесам и при этом даже не подозреваешь, что чуть ли не каждый километр этих заброшенных дорог так или иначе связан с историей государства Российского. Причина подобного неведения понятна – многие памятники прошлого нужно еще поискать, особенно если к объекту внимания изначально не планировался широкий доступ праздношатающейся публики.
Заинтересовавшись историей московской ПВО, мы с тремя экипажами клуба Lendrover.ru отправились на поиски объектов С-25. При этом мы смутно представляли, что нам предстоит увидеть на месте заброшенных позиций. Зная, что зенитно-ракетные полки стояли вдоль кольцевых автодорог, равномерно прикрывая столицу, мы вычислили, что на малой «бетонке» нужные повороты следует искать в среднем через 13 км, а на большой – через 18. Дальше, как водится, началась работа с картой. Куда на ваш взгляд может вести узкая «бетонка», поворачивающая под прямыми углами и оканчивающаяся условным обозначением пионерлагеря? А может, позиция зашифрована как «охотничья станция»? В поисках помогли и воспоминания ветеранов ПВО, и информация из Интернета. В итоге расположение большинства пусковых точек удалось вычислить с большой долей вероятности. Но что там находится сейчас? Заброшены они или переоборудованы под новые системы вооружения? Едем! И зима нам как раз на руку. По следам на снежном покрове подъездных дорог можно будет точно определить нынешнее состояние элементов «Беркута»…

Массивная разруха.
Заметенная снегом еловая аллея – не что иное, как парадный подъезд к ЦРН (центральному радиолокатору наведения). Снега немного, и мы легко проезжаем мимо разрушенного КПП к главному бункеру, тому самому, что выдерживает попадание тысячекилограммового фугаса. Действительно, стены с остатками камуфляжной раскраски поражают своей массивностью. Но внутри, увы, полная разруха. Провода давно вырваны и сданы в цветмет. Из оборудования не осталось ничего, кроме ржавых корпусов распределительных щитов и остатков систем вентиляции. Кабели выдраны даже из пола (приходится постоянно светить себе под ноги). Темно… Длинный узкий коридор ведет от главного входа в боевое отделение и хозяйственные помещения. Правда, понять, где что было, сейчас почти невозможно. Определенно угадывается только туалет. Там кафель и работоспособный бачок. Но водопровод давно растащили по трубам.
Надо заметить, что системам жизнеобеспечения во всех бункерах С-25 уделялось очень большое внимание. Даже в самых маленьких укрытиях, расположенных на территории стартовых позиций, были предусмотрены мощные вентиляционные системы, стационарные противогазы, гермодвери, помпы для откачки воды и т.д. Что уж говорить о ЦРН, где все было продублировано. В одной из каморок, судя по всему, стоял автономный дизель-генератор, питавший локатор в боевом режиме. Для будничного же электроснабжения предназначалась трансформаторная будка, стоявшая по соседству. Однако, судя по архитектуре, строили эти будки уже позже.

Не быть, но казаться.
Уже потом, на другом объекте, аналогичная будка навела меня на мысль, что брошенный бункер может лишь… казаться таковым. Дело в том, что, в отличие от большинства ЦРН, здесь трансформатор гудел и, вероятно, что-то питал – при том, что внутри радиолокатора уже было выдрано все, что можно было выдрать. Ну, может быть, осталось несколько стоек с допотопными реле. Дорога к трансформатору, как, впрочем, и ко всему ЦРН, была не чищена с начала зимы. Зато другая дорога – на стартовые позиции – оказалась в идеальном состоянии! Как удалось разглядеть, позиции работали по своему прямому назначению! Правда, на дежурстве стояли «Ураганы» с комплексами С-300.
В семидесятые годы высвободился объем, занимаемый ламповым компьютером – на смену ему пришла более компактная электроника. Это в свою очередь позволило перестроить большинство ЦРН и разместить в них боксы, предназначенные, вероятно, для хранения резервного боезапаса. Кроме того, на крышах некоторых бункеров выросли доты с толстыми слюдяными стеклами, позволяющими вести наблюдение за пуском ракет. Эта слюдяная защита спасала не от вражеского огня, а от мощного излучения собственного радара.
Кстати, многие элементы «Беркута» производят впечатление оставленных недавно. Например, самые свежие записи в сохранившихся журналах дежурств обрываются на 2000–2002 годах. Теми же годами датируются и дачные поселки, выросшие на некоторых стартовых позициях, тех, что поближе к Москве...
________________________________________
Если вы думаете, что малое и большое бетонные кольца в Подмосковье были построены для удобства дачников и улучшения автобусного сообщения между районными центрами, то глубоко ошибаетесь. Они, как и очень многое другое в СССР, изначально предназначались для войны, а потому долгое время были закрыты для гражданского транспорта. Бетонные кольца построили в начале 50-х для соединения объектов С-25 – первой ракетной системы ПВО столицы, которая простояла на боевом дежурстве до начала 80-х. Сегодня эти дороги остаются своего рода памятником той уникальной системе, созданной и развернутой в немыслимо короткие сроки. В то же время эти дороги остаются единственными действующими (хоть и не по прямому назначению) элементами С-25, тогда как другие ее объекты, оставленные военными, постепенно поглощают подмосковные леса.
Летом 1950 года реалии разгорающейся «холодной войны» заставили Сталина принять решение о создании практически непреодолимой для авиации системы противовоздушной обороны Москвы. Советский вождь прекрасно помнил, что стало с Берлином, Дрезденом и другими немецкими городами после налетов его недавних союзников. Поэтому создание новой системы ПВО, основой которой должен был стать тогда еще не существовавший вид вооружений – зенитные управляемые ракеты – объявили делом первостепенной государственной важности. Для осуществления общего руководства созданием этой системы было создано «Третье Главное Управление при Совете министров СССР» (ТГУ), подотчетное лично Лаврентию Берии. Кстати, считается, что первоначальное название проекта московской ПВО – «Беркут» – было дано именно в честь всесильного куратора.

Цели и средства.
Базовой боевой единицей нового проекта должен был стать стационарный многоканальный зенитный ракетный комплекс (ЗРК), обеспечивающий одновременный обстрел до 20 целей, летящих со скоростью 1100–1250 км/ч, на дальности до 35 км и на высотах от 3000 до 25 000 м, в секторе до 50–60 градусов. В целом же система ПВО столицы должна была обладать способностью единовременно отразить налет тысячи самолетов противника!
Ни одна из существовавших тогда организаций не была способна полностью взять на себя разработку и реализацию такого проекта. Поэтому 12 августа 1950 года, спустя три дня после выхода постановления правительства, задавшего разработку «Беркута», приказ Минвооружения СССР положил начало созданию особо секретного Конструкторского бюро (КБ-1, ныне НПО «Алмаз» им. академика А.А. Расплетина). Этим приказом министр Дмитрий Устинов утвердил главными конструкторами «Беркута» Павла Куксенко и Сергея Берию, всего лишь за три года до того окончившего Военную академию связи. Должность заместителя главного конструктора в Первом КБ предусматривалась всего одна. Ее занял Александр Расплетин, до того возглавлявший ведущую лабораторию по разработке новых радиолокационных систем в ЦНИИ радиолокации. Именно он фактически возглавил непосредственную работу над созданием московской системы ПВО.
Решением ЦК КПСС для работы в КБ-1 были направлены 30 лучших специалистов из научных институтов и КБ Москвы и Ленинграда. Основную же массу сотрудников КБ-1 составили целые выпуски гражданских и военных учебных заведений, инженеры и техники, направлявшиеся по разнарядкам с разных предприятий. В КБ-1 также работали вывезенные из Германии немецкие специалисты и несколько отбывавших заключение наших инженеров и ученых. Как в небезызвестных «шарашках», начальниками подразделений в КБ-1 были офицеры госбезопасности.
К работам по «Беркуту» были привлечены и сторонние организации. Так, разработка зенитной управляемой ракеты (ЗУР) была поручена известному авиаконструктору Семену Лавочкину, двигатель ракеты – Алексею Исаеву, стартовое оборудование – КБ Владимира Бармина, задание на создание мощных передающих устройств для радиолокаторов наведения ракет получила руководимая Александром Минцем радиотехническая лаборатория АН СССР.

Компьютер лампового века.
Многотомный технический проект «Беркута» был выпущен в феврале-марте 1951 года, через семь месяцев после получения задания. По замыслу Расплетина, непроницаемость ПВО Москвы должны были обеспечить два кольца ЗРК, не имевшие на тот момент аналогов в мире, расположенные на расстояниях 50 и 90 км от столицы. Главным отличием «Беркута» от всех существовавших до сих тех пор противовоздушных систем стали многофункциональные центральные радиолокаторы наведения (ЦРН). Их основной задачей было линейное сканирование 60-градусных секторов ответственности двумя «лопатообразными» лучами: одним по «азимуту», то есть в плоскости, наклоненной к горизонту под углом 30 градусов, от -30 до +30 градусов от центра сектора, другим по «углу места» – в вертикальной плоскости, от горизонта до +60 градусов. Осуществляя такое сканирование, каждый локатор обеспечивал в своем секторе обнаружение целей, одновременное автоматическое сопровождение до 20 целей и до 20 наводимых на цели ракет, а также расчет и передачу на ракеты команд для их приведения в точки встречи с целями. Всего 56 ЦРН создали два сплошных пояса радиолокационного наблюдения, через которые незамеченным и необстрелянным не мог проникнуть ни один самолет.
ЦРН Б-200 оказался довольно сложным радиолокационным комплексом. В него вошли сканирующие пространство азимутальная и угломестная антенны, антенны передачи на ракеты управляющих команд, приемные устройства, усилители, электронные стрельбовые каналы, рабочие места операторов стрельбовых каналов и командира ЗРК, устройства синхронизации работы радиолокатора и т.д. Всю аппаратуру ЦРН, кроме сканирующих антенн и антенн передачи управляющих команд, разместили в полузаглубленном бетонированном бункере, способном выдержать прямое попадание 1000-килограммовой фугасной авиабомбы. В начале 50-х, во времена аналоговых решений и ламповой электроники, 20 стоек с аппаратурой стрельбовых каналов (в каждой – система автоматического сопровождения цели и ракеты плюс счетно-решающий прибор, формирующий команды управления ракетой) занимали в огромном бункере самое большое помещение. Каждая такая стойка отвечала за одну цель. Для удобства управления ЗРК все стрельбовые каналы были разбиты на четыре группы по пять. За каждую группу отвечал отдельный оператор. Пуск ракет и контроль подготовки к пуску осуществлял командир ЗРК. Его рабочее место было расположено на возвышении в центре между рабочими местами операторов, управлявших группами стрельбовых каналов, что позволяло ему наблюдать за работой ЦРН и ЗРК в целом и контролировать действия операторов.
Сканирование рабочего сектора в 10-сантиметровом диапазоне с частотой 5 раз в секунду, достаточной для управления наведением ракет, осуществлялось простейшим для того времени способом – равномерным непрерывным вращением антенных конструкций, составленных из шести сдвинутых относительно друг друга на 60 градусов формирователей «лопатообразных» лучей. Если учесть, что диаметр каждой антенны был равен 8 метрам, можно представить, насколько внушительно выглядели эти «вентиляторы». Направление на цель и ракету определялось естественным для линейного сканирования способом – по «центру тяжести» принимаемых от них сигналов. Цели для захвата стрельбовым каналом выбирались операторами, а захват стартующих ракет производился автоматически.
На удалении от 1,2 до 4 километров перед каждым ЦРН располагалось 60 стартовых столов – для трех ракет на каждый канал обстрела. Ракеты В-300 стартовали вертикально, склонялись от радиолокатора в сторону целей, автоматически захватывались им на сопровождение и далее управляющими командами со станций передачи наводились на цели.

По самолетам и директорам.
В 1951–1952 годах под Москвой, на аэродроме в Жуковском, были проведены испытания экспериментального, а затем опытного образца ЦРН, а на специально построенном полигоне в Капустином Яре – автономные стрельбы зенитных ракет. Комплексные испытания системы начались в октябре 1952 года. Стреляли сначала по имитируемым целям, затем по сбрасываемым с самолетов на парашютах уголковым отражателям. Первые стрельбы по самолетам-мишеням состоялись 26 апреля – 18 мая 1953 года. На них было сбито пять самолетов Ту-4. Мишеней с автоматическим взлетом тогда еще не было, и в воздух поднимались два бомбардировщика – мишень и самолет сопровождения. Когда Ту-4, игравший роль «жертвы», ложился на боевой курс, выводившие его летчики покидали машину на парашютах. Сопровождающий докладывал: «Экипаж покинул мишень», и уходил в сторону. Такие испытания были крайне недешевы, но зато их условия максимально приближались к реальной боевой обстановке.
К тому моменту от рождения идей, положенных в основу «Беркута», прошло меньше трех лет. Создатели системы работали без выходных, а часто и по ночам. Немало способствовали темпам работ и перенятый у немцев опыт создания зенитных управляемых ракет, и, пожалуй, кураторство Берии. Благодаря его неограниченным возможностям деловые просьбы и пожелания конструкторов, строителей, испытателей и монтажников выполнялись практически мгновенно, но и спрос с людей, работавших над созданием системы, был суров. Ни один из директоров предприятий во время совещаний у Берии не мог быть уверен, что по окончании заседания сохранит свою должность.
Красноречивый эпизод приведен в книге Михаила Первова «Зенитное ракетное оружие противовоздушной обороны страны»: «Однажды Сергей Берия приехал на совещание, которое проводил на своем заводе Семен Лавочкин. Совещание посвящалось вопросам поставок аппаратуры для комплектования первой зенитной ракеты и было представительным. Присутствовали руководящие работники министерств, главные конструкторы, директора заводов... Доклады вселяли оптимизм, но один из выступающих директоров вдруг заявил, что его завод столкнулся с очень серьезными трудностями и поставка аппаратуры может быть произведена не ранее чем через неделю. Берия-младший встал, тихо сказал: «Ну что ж, пойду позвоню папе», и неспешно направился к «кремлевке» – телефону, стоявшему на столе у Лавочкина.
Директора будто подменили. Он мгновенно выпалил:
– Сергей Лаврентьевич! Не надо звонить! Мы сделаем все возможное, чтобы уложиться в срок!
Не дойдя до телефона, Берия повернулся и молча возвратился на место…»

Перед сдачей.
В конце июня 1953 года, после ареста Лаврентия Берии, жизнь КБ-1 изменилась. Младшего Берию с тех пор на рабочем месте никто ни видел, Расплетин стал главным конструктором официально, на постах начальников подразделений офицеров ГБ сменили специалисты, а система ПВО Москвы «Беркут» была переименована в С-25. Однако на темпе работ все это никак не сказалось. Осенью 1953 и в октябре-декабре 1954 года прошли еще два цикла стрельбовых испытаний. Последние, названные Государственными, были проведены на специально построенном полигоне – аналоге штатных подмосковных ЗРК. Стреляли по разным мишеням в разные точки зоны поражения и в разных условиях. Кульминацией стала одновременная стрельба 20 ракетами по 20 целям (мишенная обстановка создавалась сброшенными с самолетов на парашютах уголковыми отражателями). Всего в ходе Государственных испытаний было выполнено 65 пусков ракет.
Тем временем под Москвой возводились штатные объекты С-25, требовавшие огромных объемов строительных и монтажных работ. Строительство вело МВД силами заключенных. Были проложены две кольцевые дороги (на 50- и 90-километровых рубежах), протянуты линии электропередач, построены базы хранения и подготовки ракет к боевому использованию, командные пункты, позиции ЗРК, а также жилые городки для офицерского состава и казармы для солдат. Для сохранения секретности бункеры ЦРН именовались то «овощехранилищами», то «фермами», а стартовые поля – «выгонами». В ПВО всегда любили использовать сельскохозяйственную тему.
Ввод в строй всех 56 подмосковных ЗРК (34 на внешнем кольце и 22 на внутреннем) был завершен в начале 1955 года. На завершающем этапе испытаний каждый ЦРН проверялся по самолетам, оборудованным ответчиками, на дальность действия и точность. Проверялась и безотказность работы аппаратуры в течение непрерывного 24-часового прогона. После этого в соответствии с Постановлением Совета министров СССР от 7 мая 1955 года С-25 была принята на вооружение Советской Армии.

На страже Москвы.
Общий облик системы ПВО Москвы в готовом виде был следующим: для обнаружения целей на дальнем (200–250 км) и ближнем (25–30 км) рубежах были установлены 16 постоянно работающих радиолокационных станций. Они передавали воздушную обстановку на центральный и четыре секторных командных пункта, непосредственно координирующих боевую работу ЗРК. В случае опасности КП передавали команду на включение ЦРН. Всего в Подмосковье были постоянно готовы к отражению воздушного налета 3360 ракет. Еще два боекомплекта хранились на технических базах. Предполагалось, что доставка новых ракет на стартовые позиции взамен запущенных в бою будет осуществляться автопоездами на базе ЗиЛ-157 (позже – ЗиЛ-131) с полуприцепом по тем самым специально построенным кольцевым дорогам, которыми мы пользуемся до сих пор. На перезарядку ЗРК отводилось 2 часа. Каждый ЗРК имел возможность одновременно поразить 20 самолетов противника. При попытке массированного прорыва самолетов на узком участке обороны – в зоне ответственности ЗРК первого эшелона – к работе по целям привлекались комплексы, расположенные на внутреннем кольце. В результате группировка из трех–пяти ЗРК была в состоянии «завалить» 60–100 вражеских бомбардировщиков. Однако такой сценарий развития событий был очень невыгоден для системы С-25. Считалось, что наилучших результатов зенитчики смогут добиться в случае воздушного наступления противника на широком фронте. Для того, чтобы избежать попыток прорыва на узком участке, была разработана специальная тактика: на подлете самолетов противника к зоне ответственности С-25 истребители-перехватчики должны были массированными ударами рассредоточивать их боевые порядки и тем самым заставить пилотов вражеских бомбардировщиков идти в неплотных строях на широком фронте. Это давало возможность привлечь к стрельбе зенитными ракетами большее число комплексов как первого, так и второго эшелона.
Вся зенитная ракетная система обороны Москвы была организационно объединена в Первую армию ПВО особого назначения. Она состояла из четырех корпусов, в каждый из которых входили четырнадцать зенитных ракетных полков. Каждый полк обслуживал один ЗРК. Система была разделена на четыре равных сектора, которые являлись зонами ответственности каждого из четырех корпусов. В августе 1957 года в соответствии с приказом министра обороны СССР Родиона Малиновского Первая армия ПВО, до того находившаяся на опытном дежурстве, заступила на боевой «пост».
Большие потенциальные возможности по совершенствованию С-25 позволили провести в 60–70-х годах ряд модернизаций ЦРН и ввести в состав системы новые модификации ЗУР. Модернизации существенно улучшали характеристики московской системы ПВО и поддерживали ее на уровне, достаточном для поражения непрерывно совершенствовавшихся средств воздушного нападения. Прослужила С-25 почти три десятилетия – эти ракетные комплексы были сняты с боевого дежурства в 1982 году. После этого строения, возведенные для С-25, частично использовались для дислокации зенитных ракетных полков, вооруженных новыми системами ПВО С-300ПС. Другим же позициям бывшего «Беркута» так и не нашли применения в новой системе зенитного прикрытия Москвы.
P. S. В начале 70-х годов, с появлением более совершенных зенитных ракет, первые образцы ЗУР системы С-25 стали использовать в качестве мишеней. После того как в начале 80-х годов вся система ушла в небытие, для учебных целей был приспособлен и весь огромный запас В-300 и более поздних модификаций ракет, которые, к счастью, так ни разу и не были применены в боевых условиях. По слухам, сегодня запас ракет-мишеней, созданных на базе ЗУР комплекса С-25, уже подходит к концу…
Styx # 24 ноября 2017 в 17:25 +1

Воспоминания о С-25.

Несколько слов об этих записках.

Написать эти воспоминания меня побудил тот большой интерес к системе ПВО С-25, который был проявлен посетителями нескольких форумов Интернета к моим сообщениям, посвященным этой теме. Тем более что официально изданные воспоминания касаются, в основном, вопросов создания и развития этой системы, но, отнюдь не того, как проходила служба в полках. Кроме того, с каждым годом становится все меньше людей, способных рассказать об этом, что называется, от первого лица.
Все написанное здесь основано на моих личных воспоминаниях о службе, беседах с офицерами, часть информации была почерпнута из технической документации и документов из архива полка, к которым во время службы я имел доступ, а также на тех немногих записях, что удалось сохранить. К сожалению, за прошедшие годы многое успело забыться, особенно фамилии и даты, поэтому, не смотря на все старания, эти записки могут содержать некоторые фактологические ошибки, за что заранее приношу читателям свои извинения.
При желании в Интернете можно найти много дополнительной информации, посвященной С-25, в том числе с точными техническими характеристиками отдельных ее элементов. Поэтому здесь я привожу только те данные, которые, на мой взгляд, могут представлять интерес и которые не нашли отражения в официальных материалах по системе. Хочу также отметить, что часто информация, приведенная в Интернете, особенно, на неофициальных сайтах, бывает очень противоречива и ошибочна, поэтому доверять ей особо не следует.


Глава 1. Как начиналась моя служба.


Мое знакомство с комплексом С-25 началось в 1971 году. Волею судеб я был призван в армию и попал в один из полков Первой армии особого назначения Московского округа ПВО. Не буду описывать весь путь от дома до места службы, скажу только, что уже в военкомате нам было сказано, что служить мы будем в войсках ПВО под Москвой. К тому времени у меня за плечами были законченное среднее образование, попытка поступления в ЛЭТИ, работа на радиозаводе и законченные с отличием курсы операторов РЛС при ДОСААФе.
25 мая утром мы, группа новобранцев из Эстонии, порядка пятидесяти человек, в сопровождении нескольких офицеров, прибыли поездом в Москву. После этого на метро мы проследовали на Белорусский вокзал, где сели в электричку. Особых воспоминаний об этом этапе пути у меня почему-то не осталось, за исключением, пожалуй, того, как москвичи шарахались от нашей группы на всем протяжении пути. Происходило это, по-видимому, оттого, что часть нашей команды, не смотря на запреты и проверки, смогла каким-то образом довольно сильно напиться в поезде. Кроме этого, многие, наслушавшись на сборном пункте разговоров о том, что хорошую одежду будут отбирать, постарались привести ее в состояние ветоши, поотрывав рукава и наделав всевозможных надрезов. Таким образом, по прибытии в Москву, мы представляли собой полуоборванную и полупьяную толпу, которая действительно могла испугать кого угодно.
Где-то к середине дня мы прибыли в Голицино, где, как позже выяснилось, располагался один из корпусов армии. Разместили нас в спортивном зале. Через некоторое время стали прибывать «покупатели» – один или несколько офицеров в сопровождении сержантов. По прибытии каждой такой группы нас всех строили и начинали вызывать по одному из строя, после чего отобранные убывали к месту прохождения службы. Не могу сказать, сколько времени все это продолжалось, поскольку по совету знакомых, уже отслуживших в армии, часов с собой я не взял. За окнами уже начало смеркаться, когда, наконец, очередь дошла до меня. Кроме меня были вызваны еще пять человек. После сверки наших документов нас вывели на улицу, посадили в автобус и мы поехали в часть.
По пути наши сопровождающие, а их было всего двое, представились – майор Первушин и сержант Красавин. Они сообщили нам, что мы будем служить в одной из лучших воинских частей округа, претендующей на награждение Переходящим Красным знаменем. Сержант Красавин вкратце рассказал нам о том, что ожидает нас в ближайшее время, сообщив, что до конца карантина он будет нашим начальником – заместителем командира взвода – и по всем вопросам надо обращаться к нему. Особо он отметил то, что теперь нам следует подчиняться командам старших по званию, а передвигаться только строем. Стоит отметить, что с самого начала он произвел на нас очень хорошее впечатление. Во время дальнейшей службы я не раз отмечал, что он имеет авторитет и у старослужащих. И это не смотря на то, что он прослужил всего на полгода больше нас – на тот момент он только что окончил сержантскую школу.
Ехали мы, наверно, около часа. Дорога все время шла через лес, лишь изредка мы проезжали какие-то населенные пункты, однако, у дороги я не заметил никаких указателей с их названиями, а поскольку солнце уже село, то сориентироваться, в каком направлении нас везут, не было никакой возможности. Машин тоже не попадалось – ни встречных, ни попутных. Лишь позже я узнал, что ехали мы по т.н. первому кольцу, которое в то время было закрыто для движения гражданского автотранспорта. Через какое-то время автобус остановился перед воротами КПП, они открылись, и мы въехали на территорию части.
Нас встретил дежурный по части, который еще раз произвел сверку наших документов с данными личных дел. После этого сержант Красавин построил нас и повел в столовую, перед этим заведя в баню, где мы оставили свои вещи в предбаннике, при этом он заверил, что с нашими вещами ничего не случится. Стояла непривычная для нас в это время года теплая погода, весь небосвод был усыпан звездами. В какой-то момент последовала команда «Стой». Мы остановились. Оказалось, что где-то рядом во всю заливается соловей, и на это сержант не преминул обратить наше внимание.
В столовой для нас был уже приготовлен ужин, кроме того, в зале нас ждала группа старослужащих, которые стали нас расспрашивать, откуда мы, чем занимались ранее. Выяснилось, что в части уже служат ребята из Эстонии и нас обещали с ними познакомить. О том, чем нас в тот раз кормили – не помню, однако, мы съели все, что было нам подано, чего не скажешь про следующие дни нашего пребывания в части – прошло довольно много времени, пока мы привыкли к солдатской пище.
После ужина нас привели вновь в баню. Баня состояла из двух помещений: предбанника и помывочного отделения. В предбаннике по периметру стояли деревянные скамейки, к станам прикручены крючки вешалок. В одной из стен был большой проем, наподобие прилавка, закрывавшийся дверками, за которым располагался склад обмундирования. В помывочной было четыре ряда душевых кабинок. В принципе, обычная сельская баня без каких-либо изысков, причем, очень чистая. Последний момент до сих пор вызывает у меня удивление. Командовал там старшина-сверхсрочник – в тот момент звания прапорщика еще не было, помогал ему рядовой-каптерщик, в банные дни туда откомандировывали воинов из числа получивших наряды вне очереди для уборки помещений.
В начале каждому из нас было выдано по небольшому куску мыла, по полотенцу, а также трусы с майкой. Те из нас, кто не был должным образом подстрижен («под ноль»), а таких оказалось трое, прошли процедуру стрижки ручными машинками. Одновременно нам было предложено отправить свою гражданскую одежду посылками домой, но поскольку никто такого желания не выразил, вся наша одежда была свалена в кучу, и об ее дальнейшей судьбе мне не известно.
После помывки началось самое интересное: нам стали подбирать форму. Старшина, окинув взглядом фигуру вновь прибывшего, выкладывал на прилавок комплект обмундирования и сапоги, даже не спрашивая у нас размеров, и предлагал его одеть. Самое интересное, что все предложенное им оказывалось всем впору. Только у одного из нас возникли проблемы: сапоги никак не налезали на ногу – голенища были узкие. Перепробовав несколько пар, старшина ножом распорол верх голенищ одной из пар, сказав, что через месяц надо будет придти и заточать их, поскольку к этому времени мы все похудеем. Скажу сразу – его предсказания сбылись, но лишь отчасти – этот парень до конца службы, а он служил всего год, поскольку окончил университет, ходил с распоротыми голенищами, вызывая придирки со стороны командиров во время проведения строевых смотров. Конечно, особая проблема возникла у всех с наматыванием портянок, но она была быстро решена с помощью старшины и сержанта Красавина, однако, портянки еще долго были для многих из нас настоящим больным местом.
Скоро мы все были одеты и обуты и строем, под командованием сержанта Красавина, направились в казарму, где нам предстояло обитать во время т.н. «курса молодого бойца» или попросту – карантина. По пути нас кратко ознакомили с распорядком дня: подъем в 6:30, отбой – в 22:30, завтрак – в 8:00 – большего в тот момент не запомнил. Казарма располагалась прямо напротив плаца и представляла собой оштукатуренное одноэтажное строение с входом посередине. Вход был оформлен наподобие открытой веранды. Как позже выяснилось, это была казарма РТЦ (радиотехнического центра, а по-простому – локаторщики), личный состав которого на время карантина был переведен в другую казарму. Окна казармы были небольшие, все форточки были открыты.
Когда мы вошли в казарму, часы над тумбочкой дневального показывали четверть первого ночи. Все, кроме дневального и дежурного сержанта уже, конечно, спали, поэтому нас попросили не шуметь. Спальное помещение освещалось слабой лампочкой, располагавшейся над дверью, поэтому рассмотреть что-то было довольно трудно. Уже на входе в нос ударил специфический запах – кирзы и мокрых портянок. Этот запах нельзя забыть. Очень тихо, чтобы никого не разбудить, прошли в помещение. Каждому из нас была указана койка и тумбочка. К слову сказать, сержант Красавин сразу сказал нам, что разрешает сложить обмундирование так, как получится, но потом мы будем это делать строго по уставу – как – он покажет утром. Также нам было сказано, что для нас подъем будет на час позже, чем для других.
Наши койки располагались недалеко от входа – по крайней мере, хоть что-то было видно. Положив личные вещи, а их у меня было всего - ничего – зубная щетка, паста, мыло, тетрадка, ручка и пара конвертов – то, что было указано в повестке, в тумбочку, разделись и легли спать. Несмотря на усталость, уснуть удалось далеко не сразу. Не скажу, что сон у меня был очень глубоким – мешал непривычный запах, а также храп, доносившийся отовсюду. Кроме того, и одеяло оказалось не таким теплым, как дома, так что к утру я довольно сильно замерз. С рассветом, наверно, часов в пять утра, окрестности огласили птичьи голоса, среди которых особенно выделялось оглушительное карканье каких-то крупных птиц. Очень скоро начали просыпаться и другие, хотя до официального подъема оставалось еще достаточно времени.
Наконец, настало время подъема. Дежурный сержант включил свет, хотя было и так светло, и громко скомандовал: «Подъем! Форма четыре! 45 секунд – строиться в коридоре!». Команду повторили еще и сержанты, которые поднялись и оделись до объявления подъема. Казарма пришла в движение. Мы, как и было нам сказано, оставались лежать в койках, хотя сна, конечно, уже не было. Со стороны было интересно наблюдать за происходящим: кто-то только поднимался с постели, кто-то уже выбегал в коридор, кто-то боролся с портянками… Через какое-то время последовала команда: «Отбой!». Все завертелось в обратную сторону. Прошло около минуты и вновь команда «Подъем!». Так повторялось раза четыре – до тех пор, пока, по мнению дежурного сержанта, большинство уложилось в отведенное время.
Первый день службы был для нас, вновь прибывших, посвящен ознакомлению с правилами службы: нас учили заправлять койки, пришивать подворотнички, чистить сапоги и еще множеству других премудростей армейской жизни. Кое-что удалось понять и запомнить сразу, кое-что смогли освоить позже, пройдя через наряды вне очереди, объявлявшиеся за невыполнение либо ненадлежащее выполнение этих правил. Единственно, чего не было, так это рукоприкладства, хотя подзатыльники иногда от сержантов иногда кое-кому и перепадали.
Второй день службы начался для нас уже, как и для всех, – с подъема. Мы тоже учились выполнять команды «подъем» и «отбой» на время. Скажу честно, на первых порах уложиться в этот норматив было весьма и весьма тяжело. Потом, по истечении нескольких дней, привыкли и даже стали его перекрывать. После подъема и физзарядки аккуратно заправляли и ровняли по нитке койки. Днем отрабатывали строевой шаг. Так началась наша армейская служба.
Всего в карантине нас было порядка шестидесяти человек. Основную массу, около половины личного состава, составляли выходцы из среднеазиатских республик, в основном из Узбекистана, но было много ребят и из Казахстана, причем, немцев. Далее по численности шли выходцы с Кавказа, с преобладанием дагестанцев, и молдаване. Москвичей было человек семь, по трое ленинградцев и литовцев – с ними у нас сложились самые лучшие отношения. Были еще ребята из Белоруссии и некоторых российских областей – по одному-два человека. Самым экзотическим был один якут – выпускник Якутской консерватории по классу какого-то народного инструмента. Он был крайне малого роста – наверно, не выше полутора метров, почти не понимавший, или делавший вид, что не понимает, по-русски. С ним с первого дня начались проблемы – он никак не желал выполнять никаких команд, видимо считая, что с его высшим образованием он не обязан никому подчиняться. В результате сержанты провели с ним в каптерке «разъяснительную работу» после чего он как-то сразу, хоть и плохо, но заговорил по-русски. Тем не менее, это не особо повлияло на его отношение к службе и как результат, он стал постоянным «туалетным работником». Но самое интересное произошло в банный день: выяснилось, что он не моется. Троим сержантам пришлось силой затащить его под душ и вымыть с мылом и мочалкой – при этом он издавал такой визг, что в баню прибежал дежурный по части. После этого случая он хотя бы стал мыться, однако, проблемы с ним продолжались до самого конца его службы – то заснет на посту, то при разряжении оружия произведет выстрел, то чуть не уронит ракету при постановке на стол.
Весь личный состав карантина был разделен на четыре взвода. Каждым из взводов фактически командовал сержант – заместитель командира взвода, были, конечно, и офицеры – командиры взводов и сержанты – командиры отделений, однако, в памяти о первых днях службы отложились только именно замкомвзвода. У нас им был сержант Красавин, замкомвзвода с РТЦ. Что касается офицеров, то в первые дни они в нашей казарме почти и не появлялись, за исключением, пожалуй, майора Первушина, бывшего начальником карантина.
На начало июня было назначено собеседование каждого новобранца с командиром полка полковником Коротковым или, как его все называли, «батей». Этому были посвящены основные тренировки: строевой шаг, подход к начальнику, отдание чести. Наш взвод был первым. 1 июня, сразу после завтрака наш взвод построили, проверили наш внешний вид, и повели в штаб. Скажу честно, все мы испытывали некоторый страх перед этой встречей – командир части казался нам очень большим начальником, тем более, как нам объяснили, от этой встречи зависит вся наша дальнейшая служба. В штабе нас построили в одну шеренгу и стали по одному вызывать в кабинет. Я был в строю третьим.
Зайдя в кабинет и представившись, я увидел сидящего за столом вполне интеллигентного, в отличие от тех же работников родного военкомата, с которыми мне приходилось общаться ранее, офицера средних лет. На столе были два телефона и стопка личных дел, одно из которых, как я понял – мое, лежало перед ним. Вообще Командир производил очень приятное впечатление. Скажу сразу, что первое впечатление оказалось верным, в дальнейшем я не раз убеждался в этом. Его отношение и к офицерам и к нам, солдатам, было действительно отеческим, голоса он почти никогда не повышал, если наказывал, то всегда справедливо. Через полтора года, когда он уходил из части на повышение – на должность заместителя командира корпуса – на прощальном построении многие смахивали слезы.
Первым делом он предложил мне сесть, спросил о том, как началась служба, есть ли какие жалобы. Все эти вопросы задавались отнюдь не формально. Потом разговор зашел о моей семье, роде занятий родителей, о том, чем я занимался до армии, моих интересах, желаю ли я продолжать образование. На мой утвердительный ответ на последний вопрос, Командир сказал, что в принципе, при желании, подготовиться к институту можно и в армии и такая возможность у меня будет. В результате беседы у меня сложилось впечатление, что служить я буду на локаторе, тем более что все предпосылки к этому были, да и в процессе разговора мы больше касались моих знаний в области электроники – в ней он, похоже, разбирался очень хорошо. В конце беседы, которая продолжалась минут пятнадцать, он пожелал мне хорошей службы. Вышел я из кабинета, можно сказать, окрыленным.
В течение последующих трех дней процедуру знакомства прошли и все остальные. В пятницу, 4 июня, после ужина нас всех построили на плацу и зачитали приказ о формировании учебных взводов и о назначении каждого из нас на должности. Всего было сформировано четыре учебных взвода – столько же, сколько и было в карантине до этого, но они были уже привязаны к конкретным подразделениям (РТЦ, первая и вторая батареи зенитно-ракетного дивизиона). Только один взвод был как бы сам по себе – учебный взвод обеспечения – как потом выяснилось, в него вошли водители, связисты и другие специалисты, которым в дальнейшем предстояло служить в подразделениях обслуживания. Этим же приказом назначались командиры учебных взводов (офицеры), их заместители и командиры отделений (сержанты). Многих из назначенных офицеров и сержантов мы видели впервые и сразу, естественно, запомнить их имена не смогли.
После объявления начальствующего состава перешли к назначениям рядового состава, т.е. нас, новобранцев. К моему огромному удивлению, я оказался зачисленным в первую батарею зенитно-ракетного дивизиона электриком взвода. В тот же взвод попал еще только один из нашей эстонской компании – Кондраков – его назначили в стартовый расчет. Остальные были назначены в другие подразделения: Тохвер и Торн – в РТЦ, Десяткин – во вторую батарею, а Лаанес – во взвод обеспечения, тоже электриком, но жилого городка. К этому времени мы все успели уже сдружиться и надеялись, что и служить будем все вместе.
Из всего нашего призыва на должности электриков было назначено всего пять человек. Кроме меня в нашем взводе был еще один электрик – Васильев – выпускник мордовского энергетического техникума. Во взводе второй батареи тоже был один парень, к сожалению, его фамилии уже не помню. Во взводе обеспечения были Лаанес (мой земляк) – до армии он работал электромонтером, и Княгинин – был назначен электриком ППР (пункта проверки ракет) – у него за плечами тоже был техникум и практика работы энергетиком на заводе – позже он стал электриком дивизиона – это была уже старшинская должность. В РТЦ из нашего призыва не было назначено ни одного электрика.
Всю процедуру наших назначений наблюдали со стороны и старослужащие. С некоторыми из них мы уже успели до этого познакомиться, в том числе и с нашими земляками – их было всего двое – Стекольщиков и Яэгер. Они считались уже «дедами» – им оставалось еще служить всего полгода. После построения было объявлено свободное время и все стали обсуждать детали зачитанного приказа. Наши земляки-старослужащие сразу нашли нас, поздравили с назначением, сказав, что теперь наша жизнь изменится. Особенно, по их словам, повезло мне. Во-первых, потому, что я попал в их подразделение, а во-вторых, потому, что буду электриком взвода – это, мол, одна их лучших должностей в дивизионе. Забегая вперед, могу сказать, что они оказались правы во всем. Начиная со следующей недели, мы стали заниматься не только строевыми приемами, но и изучением материальной части. Начиная с первых дней этих занятий, я оценил все преимущества своей новой должности и на первые полгода службы получил покровительство в лице земляков-старослужащих.
На следующий день, в субботу, на утреннем построении, мы уже строились, согласно приказу, по нашим новым подразделениям. Первый раз это удалось не сразу: многие успели забыть, в какое подразделение они назначены. Там же, на построении, мы увидели и своих новых командиров взводов, прибавилось и сержантов. Командиром нашего взвода был старший лейтенант Волков, его заместителем – младший сержант Фофанов, командирами отделений – сержант Якушев и сержант Стриженов. Старший лейтенант Волков был лет 45, с очень тихим складом характера. Он был самым старым из всех командиров взводов дивизиона и уже собирался уходить на пенсию. Как нам позже говорили, что именно из-за своего характера он так и не смог добиться повышения по службе, хотя максимум, что он мог получить – это капитанскую должность, поскольку у него не было высшего образования. Он командовал первым взводом дивизиона, и все мы должны были после окончания карантина служить у него во взводе за исключением Васильева, который был назначен во второй взвод. Младший сержант Фофанов числился заместителем командира второго взвода и только что прибыл в полк из «учебки» и во всю стремился применять полученные там знания по воспитанию подчиненных. Сержант Якушев командовал отделением пятого взвода и к тому времени прослужил уже год. Он был небольшого роста, очень подвижный, до армии играл в какой-то из подмосковных хоккейных команд и очень гордился тем, что является однофамильцем знаменитого хоккеиста. Для нас он был настоящей грозой – его требовательность не знала предела. Сержант Стриженов числился в четвертом взводе и был уже «дедом», по его словам, в карантин он пришел отдыхать и поэтому нас он особо не досаждал.
После завтрака началось «великое переселение народов»: хотя мы все еще и располагались в той же казарме, но наши спальные места теперь должны были располагаться в соответствии с нашими новыми назначениями. Каждому взводу соответствовал ряд коек в казарме. Наш взвод располагался вдоль северной стены казармы, взвод второй батареи – у центрального прохода, с другой стороны этого прохода спал личный состав взвода обеспечения, а вдоль южной стены располагались койки взвода РТЦ. Личный состав каждого взвода располагался строго в соответствии со штатным расписанием: первая койка – замкомвзвода, за ней – койки подчиненных. Наше переселение выглядело это так: все свернули свои спальные принадлежности, предварительно вложив в них свои вещи из тумбочек, и вышли с ними в коридор. После этого сержанты разложили свои спальные принадлежности и стали поименно вызывать своих подчиненных, указывая им койку, на которой предстояло теперь спать.
По окончании этой процедуры мы, повзводно, строем направились в казармы своих новых подразделений получать оружие и противогазы – до этого занятия проводились с использованием учебных карабинов – по одному на взвод. В качестве личного оружия во всех полках С-25 использовался СКС (карабин Симонова). На мой взгляд, по сравнению с АК, стрелять из него значительно лучше, он более удобен в обращении, не говоря уж о выполнении строевых приемов с оружием – здесь их нельзя даже сравнивать! Итак, прибыв в казарму, мы по одному заходили в оружейную комнату, где расписывались сперва в журнале инструктажа по технике безопасности при обращении с оружием (до этого несколько дней подряд мы изучали все эти правила), затем – в журнале выдачи оружия, после чего командир взвода вручал нам карабин и противогаз. Их номера необходимо было выучить назубок. Кстати, номер своего карабина я помню до сих пор – «ГХ-187». Получив оружие, мы вернулись в свою казарму, где сдали все полученное на хранение в оружейную комнату карантина.
С понедельника мы уже жили по общему распорядку: сразу после подъема – зарядка, которую два раза в неделю заменяли кроссом на три километра. После завтрака – общеполковой развод (ранее мы в нем не участвовали), убытие к местам занятий – локаторщики шли на РТЦ, личный состав батарей – на дивизион, водители – в гараж и т.д. К обеду все возвращались в городок. Дважды в неделю, по вторникам и четвергам, перед отбытием на объекты, проводились получасовые политинформации. После обеда обычно начинались различные занятия: изучение уставов, строевая подготовка, физо, политзанятия, которые продолжались до ужина. После ужина предоставлялось т.н. «личное время», подразумевавшее, что каждый мог заниматься своими личными делами: писать письма, читать газеты, смотреть телевизор и т.д. Правда, во время карантина после ужина зачастую начиналась «самоподготовка» – конспектирование «первоисточников» для политзанятий, дополнительное изучение уставов, либо мы чистили оружие. Для действительно личного времени оставалось где-то полчаса-час перед отбоем, за это время надо было привести в порядок форму (погладить, пришить подворотничок, начистить бляху).
На дивизион, который располагался километрах в трех от городка, мы шли обычно строем в составе своих взводов, отрабатывая по пути строевой шаг, иногда сержанты заставляли нас преодолевать эту дистанцию бегом. Для тех, кто по какой-то причине плохо выполнял команды либо разговаривал в строю, сержанты применяли метод под названием «спутник» – провинившийся должен был бегать вокруг идущего строя – действовало отлично. По прибытии на дивизион, расчеты шли на позиции, а мы, электрики, оставались у КПП ждать майора Первушина, который помимо начальника карантина, был главным энергетиком части. Занятия с нами он проводил обычно в одном из взводных бункеров. В этих занятиях не участвовал только Лаанес – он занимался сам по индивидуальной программе в городке. Мы изучали материальную часть, схемы электроснабжения, технику безопасности. Где-то два раза в неделю занятия с нами проводили командиры взводов или их заместители. Они знакомили нас с устройством ПУС (пульт управления стартом), ракеты, подъемного устройства, а также принципами боевой работы. Все записи мы должны были вести в т.н. «секретных» тетрадях, которые выдавались нам перед началом занятий и которые, по окончании занятий, мы должны были сдавать. Никаких записей вне этих тетрадей нам делать не разрешалось – такой был режим секретности! Мы должны были помнить все на память! Пару раз мы ходили в РТЦ для знакомства с дизельной электростанцией и располагавшейся там 6kV подстанцией.
На вторник, 22 июня, у нас был назначен день принятия присяги. За неделю до этого мы начали подготовку к этому торжественному событию: заучивали текст присяги, отрабатывали строевые приемы – этому были посвящены все послеобеденные занятия. В пятницу нам выдали парадное обмундирование и шинели. Все выходные прошли в заботах: надо было пришить погоны и эмблемы, начистить пуговицы кителей, погладить брюки и кители. В понедельник с утра прошла генеральная тренировка – командиры взводов придирчиво осматривали наш внешний вид, проверяли чистоту оружия, знание текста присяги. После обеда мы приступили к устранению выявленных недостатков. Вечером прошла повторная проверка.
В день принятия присяги у нас не было ни физзарядки, ни занятий. В 9 часов началось торжественное построение, с оркестром, выносом знамени. Приехали и несколько родителей. Как потом выяснилось, приглашения были разосланы всем, но приехали только москвичи и, по-моему, один папаша откуда-то с Кавказа. Перед строем были установлены столы – по одному на каждый взвод. На столах лежали красные папки, в них с одной стороны был текст присяги, который мы зачитывали, с другой – список взвода, в котором мы должны были расписываться. По этому списку нас и вызывали. Вся процедура заняла чуть больше двух часов. После этого мы прошли парадным маршем. На этом официальная часть была закончена, нас завели в казарму, где мы сдали оружие. Затем было объявлено свободное время. Родители бросились к своим чадам. Специально приглашенный фотограф начал фотографировать всех желающий. С этого дня у меня сохранилась почти единственная армейская фотография, поскольку фотографировать у нас разрешалось только в городке, а там я потом появлялся очень редко, но об этом позже.
Через какое-то время меня и еще пятерых ребят из нашего взвода вызвал замполит полка и приказал получить оружие и прибыть на КПП. Там нас уже ждал автобус. Нам выдали холостые патроны и повезли в пионерлагерь издательства «Правда», его названия я, правда, уже не помню. Оказалось, что нам предстоит произвести салют на могиле солдат, погибших в Великой Отечественной войне, которая находилась недалеко от этого лагеря. Когда мы прибыли на место, весь лагерь был уже построен, ждали только нас. Как и положено, были торжественные речи, выступали ветераны, затем мы сделали три залпа холостыми и все направились на обед. Нас тоже покормили, дав каждому по две порции. После нашего армейского пайка, который, я не скажу, что был очень плох, этот обед показался нам вкуснейшим. Затем нам показали лагерь, рассказали, как отдыхают дети, при этом нас все время сопровождали фотографы издательства. Позже, по словам сослуживцев, наши фотографии были напечатаны в одном из номеров журнала «Огонек», однако сам я их не видел, поскольку из нашей полковой библиотеки этот номер исчез.
В конце концов, экскурсии были закончены и мы поехали в полк. Однако, на КПП нас развернули, вновь выдали патроны и мы поехали в другой пионерлагерь, где вся процедура повторилась. Этот лагерь, правда, был даже с виду победнее, фотографов не было, однако, и здесь нас накормили до отвала. В часть мы вернулись только к ужину, который, не смотря на ранее съеденное, мы тоже «приговорили» – это все же был праздничный ужин!
Через два дня для нас, электриков, устроили экзамены по знанию правил техники безопасности (ПТБ) и правилам устройства электроустановок (ПУЭ). Сдавали мы их на полном серьезе – с билетами и комиссией в составе главного энергетика майора Первушина и зампотеха нашей батареи капитана Швыдкого. В каждом билете было по девять вопросов: три – по технике безопасности, три – по ПУЭ и три – по конкретным схемам и устройствам дивизиона. Экзамены мы удачно сдали и нам были присвоены вторые группы по технике безопасности с допуском на работы с напряжением до 6kV и выданы соответствующие удостоверения. Скажу сразу, что все последующие экзамены, а их мы сдавали каждые полгода, проводились уже в Голицино, куда привозили электриков со всех частей корпуса. Эти экзамены были значительно более сложными и комиссии состояли только из главных энергетиков полков.
На 2 июля был назначен перевод личного состава карантина в подразделения – наша учеба заканчивалась и начиналась настоящая служба. Для меня, однако, служба началась раньше. В воскресенье утром меня вызвал наш командир взвода ст. лейтенант Волков. Вместе с ним мы пошли в штаб дивизиона – он располагался в казарме первой батареи – там уже находилось все командование дивизиона и нашей батареи. Было видно, что произошло что-то чрезвычайное. Мне стали задавать вопросы о действиях электрика при боевой работе – то, чему нас учили командир взвода и его заместитель. По-видимому, мои ответы удовлетворили присутствующих, и мне было приказано собрать личные вещи, получить оружие и прибыть к штабу полка. Через полчаса, в сопровождении капитана Швыдкого, исполнявшего обязанности командира батареи (командир был тогда не то на учебе, не то в отпуске - сейчас уже не помню), на дежурной машине меня привезли в расположение дежурных взводов дивизиона. Оказалось, что меня назначили электриком дежурного взвода, а беседа была, фактически, экзаменом на право заступления на боевое дежурство, остальные электрики сдавали эти экзамены значительно позже.
Только на дивизионе капитан Швыдкой раскрыл мне причину столь внезапного для меня назначения. Оказалось, что один из электриков, который находился на боевом дежурстве, в субботу ушел в самоволку и был пойман одним из офицеров нашего полка в ближайшем населенном пункте в магазине. По закону ему «светило», по-моему, до пяти лет, однако, поскольку полк боролся за Переходящее Красное Знамя, решили не давать делу хода, ограничившись помещением его на гауптвахту и переводом из электриков в стартовый расчет. В действительности же, после отсидки на «губе», он был переведен в свинарник и был демобилизован самым последним из своего призыва.
Так началась моя настоящая служба. Первое мое дежурство затянулось вместо одной недели более чем на месяц – в городок я вернулся лишь 6 августа. Всего же на боевом дежурстве я провел в общей сложности полтора года и одну неделю, поставив, по-моему, рекорд части – судя по журналу приема-сдачи дежурств, до меня только электрик Лазорчин был в сумме на дежурстве полтора года, но он уволился еще до моего прибытия в часть. О том, что такое дежурство и как проходила служба на дежурных взводах, расскажу ниже.
Styx # 24 ноября 2017 в 17:28 +1
Глава 2. Что такое полк С-25.

1. Несколько слов об истории нашего полка.


Полк, в котором я служил, 633 зенитно-ракетный полк (в/ч 61978) располагался на первом кольце – теперь это автодорога А-107. Наш полк был образован 14 марта 1953 года, во время моей службы мы отмечали 20-летие полка. По этому случаю готовилась специальная наглядная агитация, отражавшая историю части, в подготовке материалов которой мне удалось участвовать. В связи с этим я имел доступ к некоторым архивным материалам полка, кроме того, у нас были офицеры, служившие в части с момента ее создания. На само празднование были приглашены уже уволившиеся офицеры – ветераны полка. Именно на основе полученной тогда информации я могу судить, как мне кажется, о строительстве комплексов. Кроме того, совсем недавно выяснилось, что моя мать, работая в начале 50-х годов в Подольском энергорайоне Мосэнерго, принимала участие в пусконаладочных работах на подстанциях, строившихся для обеспечения электроснабжения полков С-25. Возможно, и той, что питала нашу часть.
Все полки С-25 строились, что называется, по типовым проектам и состояли из четырех объектов: РТЦ (его еще называют ЦРН), стартового дивизиона – у нас он назывался выгоном, в Интернете можно встретить название «елочка» или «решетка», жилого городка и электроподстанции 35/6kV. Подстанции формально относились к Мосэнерго, но строились одновременно с другими объектами полков, теми же силами, и первоначально служили исключительно для электроснабжения этих полков. Во всех полках комплекса состав объектов был одинаков, некоторые отличия были лишь в архитектуре, если к ним применимо это слово. Особенно большие отличия по сравнению с дивизионом нашей части я наблюдал в паре полков второго кольца, которые мне удалось посетить во время службы. Жилые городки – это, пожалуй, единственные объекты, которые отличались друг от друга, хотя первоначально, как я понимаю, они тоже строились по одному проекту. Позже они могли быть значительно перестроены. Более подробно об объектах полков я расскажу ниже.
Строительство объектов первого кольца было начато в конце 1950 года, велось оно силами заключенных и, по словам одного из офицеров нашего полка, участвовавшего и в строительстве, с привлечением немецких военнопленных – специалистов-строителей. На первом этапе строились казармы, в которых до окончания строительства проживали заключенные. Это подтверждается тем, что даже во время моей службы часть жилого городка со стороны казарм была обнесена забором высотой порядка пяти метров, на углах которого были видны остатки вышек – почти как на зонах. К сожалению, мне не удалось тогда выяснить, где жили заключенные до постройки казарм. Возможно, это были какие-то другие сооружения, следов от которых ко времени моей службы не осталось. Параллельно велось строительство жилых городков, автодорог, электроподстанций и линий электропередач 35 kV. Строительство самих комплексов, по словам того же офицера, началось несколько позже. Возможно, это было связано с отсутствием на момент начала строительства необходимой документации. По его же словам, строительство объектов второго кольца было начато несколько позже, хотя в литературе указывается, что оба кольца строились одновременно. Косвенно, более позднее строительство полков второго кольца подтверждается тем, что часть их дивизионов выстроена не в полном объеме (сокращено число взводов), в то время как все полки первого кольца имели стандартную конфигурацию, а также то, что оборудование, установленное на дивизионах второго кольца, имеет более поздние даты выпуска. Также на это указывает и то, что до начала 1953 года вводились в строй только электроподстанции первого кольца.
Первые офицеры, судя по их воспоминаниям, стали прибывать в часть в начале 1952 года, когда на объектах еще велись строительные работы. К началу марта 1953 года полк был полностью развернут, строительные работы завершены, велся монтаж оборудования и его наладка. В этих работах принимал участие и личный состав части. 14 марта 1953 года полку был присвоен номер и вручено полковое Знамя – этот день и считается днем рождения части.
Боевое дежурство в полку, по воспоминаниям офицеров, началось осенью 1953 или 1954 года – здесь они разошлись во мнениях, кроме того, это никак не согласуется с данными, приводимыми в литературе, где временем принятия комплекса на вооружение называется май 1955 год. Тем не менее, в описи документов дежурного взвода первое упоминание о журнале передачи дежурств ПУС датировано, как я помню, 1 января 1954 года. К сожалению, к той части архива полка, где, по моему мнению, мог находиться этот журнал, а также приказы о заступлении на боевое дежурство, меня тогда не допустили. До окончания моей службы полк постоянно находился на боевом дежурстве за исключением периодов стрельб на полигоне.
Что касается штатной структуры полка, то, как я помню, она подразделялась на штаб, РТЦ, дивизион, автовзвод, комендантский взвод и хозяйственный взвод. В состав штаба входили: командир полка, начальник штаба и его заместитель, заместители командира полка (замполит, зампотех), и начальники (секретной части, строевой части, КЭЧ, начфин и начмед), главный энергетик, парторг и комсорг части, а также начальник первого отдела (гэбист-особист). У начальников частей штаба было еще какое-то количество подчиненных, в число которых входили как офицеры и сверхсрочники, так и срочники и вольнонаемные, но их должностей я уже не помню.
Структуру РТЦ нам приводили только в рамках курса молодого бойца, поэтому она в памяти не отложилась, помню только то, что офицеров было там чуть ли не больше, чем солдат.
Дивизион подразделялся на штаб, две батареи и ППР. Штаб дивизиона состоял из командира дивизиона, начальника штаба дивизиона, зампотеха, замполита и писаря. О составе ППР у меня, к сожалению, тоже не осталось воспоминаний. Что касается батарей, то это, пожалуй, единственное, что очень хорошо помню. Итак, каждая батарея состояла из командования (командир батареи, зампотех и замполит), старшины батареи, писаря (каптерщика) и пяти стартовых взводов. Во главе каждого стартового взвода был командир (офицер) и его заместитель (старший сержант), которым подчинялись электрик взвода (рядовой) и два отделения, состоявшие из командира отделения (сержант) и двух расчетов по три человека в каждом. Каждый расчет состоял из старшего номера (ефрейтора) и двух номеров (рядовых). Реально в батарее было по четыре взвода, пятый, хоть формально и существовал, но состоял из всяких подсобных сил: свинарей, строителей и прочей челяди, которую нельзя было показывать в штатном расписании. В боевое же время штатный состав стартовых взводов должен был быть доукомплектован до полного состава, т.е. до трех расчетов в каждом отделении за счет призыва военнослужащих из запаса.
Что касается остальных отдельных взводов полка, то их предназначение следует из их названий. В комендантский взвод входили писари штаба, секретчики и контролеры КПП. В состав хозяйственного взвода входили повара, кочегары котельной, электрик городка и другие военнослужащие, обеспечивавшие жизнедеятельность городка.


2. Объекты полков комплекса С-25.

2.1. Жилой городок.


Как я уже говорил выше, все объекты полков комплекса строились по стандартным проектам. Это касается и жилых городков, однако, со временем каждый из них в той или иной степени подвергался перестройкам – какие-то здания сносились, какие-то строились. Здесь я постараюсь описать жилой городок нашего полка таким, как я его запомнил, тем более, что описания жилых городков я нигде не встречал.
Почти все жилые городки полков комплекса, за редким исключением, строились на удалении от уже существующих населенных пунктов, обычно в лесу, и являлись экстерриториальными образованиями, подчинявшимися только соответствующим воинским квартирно-эксплуатационным частям. Первоначально все они обносились забором, защищавшим от проникновения на их территорию посторонних лиц. Со временем, правда, эта ограда ветшала и, на примере нашего городка, могу сказать, что большому счету уже не выполняла своих функций, особенно со стороны т.н. гражданского городка. Правда, со стороны казарм во время моей службы еще оставался глухой забор высотой порядка пяти метров, по верху которого была натянута колючая проволока, на углах которого виднелись остатки полуразвалившихся вышек. Возможно, этот забор еще оставался со времени строительства городка.
Большинство городков назывались именами писателей либо других выдающихся деятелей, однако, ни на одной карте их не было. Название почтового отделения, которое было в каждом таком городке, тоже не совпадало с его официальным названием. Это создавало большие трудности, например, в случае, если родители хотели посетить своих чад, проходивших службу в этих воинских частях, поскольку даже райисполкомах, зачастую, не могли сказать, где находится тот или иной военный городок. Тем не менее, каждый такой городок имел хорошую автобусную связь если не с Москвой, то с ближайшей железнодорожной станцией либо с райцентром. До нашего городка автобус ходил от метро «Калужская» (позже, по моему, от «Теплого стана») через каждые час-два.
Как и любой военный городок, наш городок начинался с КПП, где несли круглосуточную службу солдаты-контролеры из комендантского взвода. Ко времени прибытия рейсового автобуса туда обычно подходил и дежурный по части. Пропускной режим был довольно строгий: не смотря на то, что в части все друг друга знали, контролеры всегда требовали предъявления пропуска, за исключением случаев, когда подразделения выходили строем, но и в этом случае в журнале дежурства делалась запись о наименовании подразделения и количестве человек в строю. Позади дежурного помещения в КПП находилась небольшая комната свиданий, где приезжавшие родственники и знакомые могли встретиться с военнослужащими. Проход посторонних на территорию части осуществлялся только на основании специального пропуска, выписывавшегося командиром части или одним из его заместителей. Все эти строгости действовали только на КПП. Реально же на территорию городка можно было пройти свободно со стороны жилых домов офицерского состава – этими проходами пользовались как жители нашего городка, так и жители окрестных деревень, особенно мальчишки.
От ворот КПП шла прямая дорога, делившая, по сути, жилой городок на две части: справа от нее оставались строения, относившиеся непосредственно к воинской части, слева – жилой городок офицерского состава, мы его называли гражданским городком.
Сразу за воротами КПП справа располагалось караульное помещение, совмещенное с гауптвахтой. Караульное помещение внешне напоминало небольшой особнячок. Внутри находилось несколько помещений: комната отдыха бодрствующей смены – это было, пожалуй, самое большое помещение, комната начальника караула, комната отдыха, сушилка, туалет и две камеры гауптвахты. В комнате начальника караула стояла обычная койка и маленький стол с телефоном, туда же была выведена сигнализация. Реально сигнализацией был оборудован лишь склад оружия, все остальные точки (пост у Знамени части, КПП и несколько точек у складов) были оборудованы кнопками. В комнате отдыха стояли деревянные топчаны, окна были постоянно закрыты ставнями. Камеры представляли собой узкие помещения, к стенам которых были привинчены деревянные топчаны, напоминавшие полки плацкартных вагонов. Днем они поднимались и запирались на замок. Разговаривать с арестованными, а тем более выпускать их из камер, за исключением случаев вывода их на работы, было строжайше запрещено, однако эти запреты, в общем-то, не выполнялись. Да и случаев помещения на гауптвахту были единицы. В конце моей службы всех провинившихся стали отправлять на гарнизонную гауптвахту, находившуюся на 45-м километре Калужского шоссе, где охрану несли морские пехотинцы, обычно участвовавшие в парадах на Красной площади. По словам побывавших там, это было сущим адом – за неделю ребята там теряли до пяти килограммов веса и напрочь снашивали сапоги.
За караульным помещением вправо отходила дорога, которая вела к запасным воротам автопарка и к т.н. хозяйственному двору. Вдоль этой дороги справа было здание котельной, в котором располагались также баня и прачечная, далее вдоль нее по обеим сторонам были различные склады, в основном представлявшие собой сколоченные из досок деревянные пакгаузы. Вдали хозяйственного двора находились свинарник и телятник – места «ссылки» провинившихся военнослужащих, а также теплицы – предмет гордости одного из прапорщиков.
Пройдя далее по главной дороге, попадали на перекресток, вправо уходила дорога в автопарк, влево – в жилой городок. По пути в автопарк слева был вход в почтовое отделение, занимавшее небольшое помещение в торце здания штаба, далее располагался плац, за ним – казарма РТЦ, в левом крыле которой находилась библиотека. Справа от этой дороги также располагались склады, далее, не доходя автопарка – офицерская столовая, которая также выполняла функции солдатской чайной. Это здание, по всей видимости, было построено значительно позже, поскольку внешне напоминало «стекляшку». Позади нее был капитальный, красного кирпича, склад вооружения, где хранилось стрелковое оружие.
Далее по главной дороге справа находилось здание штаба, а напротив него, слева – хоккейная коробка, в летнее время на ней оборудовали волейбольную площадку. С обеих сторон дороги вдоль штаба росли красивые высокие лиственницы, однако, когда я посетил часть в 1976 году, оказалось, что по приказу нового командира части полковника Иванова, они все были спилены, остались лишь пни.
За штабом главная дорога упиралась в спортивный городок, включавший в себя и футбольное поле, налево шла вторая дорога в жилой городок, справа от нее, за футбольным полем было большое здание клуба; направо – к солдатской столовой, располагавшейся напротив плаца. Позади столовой, тылом к футбольному полю, стояла казарма второй батарей, напротив нее – наша казарма – первой батареи.
Все казармы и здание штаба были деревянные, сложенные из бруса и оштукатурены. Вход в казармах располагался в середине здания и был оформлен как открытая веранда, входные двери были двустворчатые, вторую створку открывали обычно при объявлении тревоги. От входной двери шел небольшой коридор, прямо напротив которого располагалась тумбочка дневального и телефон, сверху – звонок громкого боя, оповещавший о тревоге. Вправо и влево отходил довольно широкий коридор, где обычно проводилась проверка личного состава, покрытый кафельной плиткой. В концах этого коридора располагались жилые помещения. В нашей казарме и казарме РТЦ было только по одному жилому помещению – в правом конце коридора, в левом конце коридора у нас был спортивный зал, а в казарме РТЦ – глухая стена, за ней была библиотека. В казарме второй батареи справа было жилое помещение второй батареи, слева – хозяйственных взводов. По бокам коридора со стороны входа были учебные классы и ленинская комната, с противоположной стороны – каптерка, бытовая комната, умывальник с туалетом, оружейная комната. В нашей казарме еще две комнаты были отведены штабу дивизиона. Здание штаба имело почти такую же планировку за исключением того, что там отсутствовали жилые помещения, коридоры были значительно уже и покрыты линолеумом, по сторонам коридоров располагались кабинеты. Сразу слева у входа располагалось помещение дежурного, отделявшееся от коридора большим окном, прямо напротив входа стояло Знамя полка, охранявшееся караульным.
Позади нашей казармы, в углу, располагался небольшой чистенький деревянный домик, где находился лазарет. Между лазаретом и автопарком, позади казарм, были оборудованы полосы препятствий.
Та часть жилого городка, где жили офицеры, начиналась тоже сразу за КПП. Напротив караульного помещения, один за другим стояли два т.н. ДОСа (дома офицерского состава) – двухэтажные каменные дома по два подъезда в каждом, по-моему, на восемь квартир каждый. В первом из них проживали старшие офицеры, включая командира части, во втором располагалось офицерское общежитие и коммунальные квартиры. Позади ДОСов был пруд, оборудованный купальней, за прудом – магазин Военторга.
Между двух дорог, за хоккейной площадкой, и позади клуба располагались щитовые, т.н. «финские», домики на два входа каждый – там проживала основная масса офицеров и прапорщиков. По большей части одна семья занимала полдома, однако, в нескольких домиках семьям отводилось лишь по комнате. Эти домики были с печным отоплением и без удобств – туалеты были на улице. Уже тогда они были полностью амортизированы, во многих из них полы проваливались и текли крыши – нас часто направляли туда для проведения срочного ремонта, который выполнялся с использованием подручных средств.
Позади футбольного поля, в лесу, метрах в ста от забора, находилось стрельбище. Для прохода туда в заборе имелась дверь. В начале моей службы она запиралась на висячий замок, ключ от которого был у дежурного по полку. Позже замок куда-то исчез и проход туда был свободный. Стрельбище было вытянуто вдоль забора в направлении на север, на дальнем его краю был сравнительно высокий бруствер, поверх которого было навалено еще порядка двух метров бревен. Тем не менее, однажды, когда туда привезли стрелять стойбатовцев, пули на излете попадали точно на дежурные взвода дивизиона. На самом стрельбище были хорошо оборудованные стрелковые позиции, установлены около десяти различных электромеханических мишеней.


2.2. РТЦ.

Об РТЦ, или как его еще называют, ЦРН, и в литературе, и в Интернете, написано довольно много. Поэтому остановлюсь только на некоторых моментах, которые, на мой взгляд, остались неосвещенными. Скажу сразу, что на РТЦ я был всего пару раз, в связи с чем лишь кратко опишу то, что осталось в памяти.
Комплекс сооружений РТЦ располагался ближе всего к кольцевой дороге, хотя и не был с нее виден. До жилого городка от него было чуть более двух километров. По периметру он был окружен забором из колючей проволоки, был ли он оборудован сигнализацией наподобие тому, что было в дивизионе, сказать не могу. На въезде на территорию РТЦ находился КПП, дорога от которого вела к входу в чуть заглубленный большой бункер, являвшийся главным объектом комплекса. Рядом с ним находилось топливохранилище – две закопанные в землю цистерны, вмещавшие несколько тонн солярки, – для питания дизельной электростанции и резервуар с водой, использовавшейся для охлаждения оборудования. Справа, чуть в стороне, располагалась казарма дежурной смены, за ней – здание радиотехнических мастерских и склада. Кроме того, на территории было несколько вышек, на которых несли службу наряды из состава дежурной смены.
Внешне бункер РТЦ казался не особенно большим, поражали скорее антенны, находившиеся, если смотреть с дороги, слева от него. До этого я был хорошо знаком с различными типами РЛС, однако такие антенны я встретил впервые, в начале для меня был даже не понятен принцип их работы. Внутри бункер РТЦ был очень даже впечатляющим, особенно помещение командного пункта полка с планшетом боевой обстановки. Кроме этого в бункере находился центральный узел связи полка, аккумуляторная, распредустройство 6kV, дизельная электростанция и целый ряд других помещений.
Распредустройство было расположено в отдельном помещении, за металлической дверью, запиравшейся на замок и опечатывавшейся печатью. Оно состояло из шести ячеек, отделявшихся друг от друга металлической сеткой и закрывавшихся дверьми, все ячейки соединялись между собой 6kV алюминиевыми шинами. В первые две ячейки подводились фидеры от подстанции 35/6kV Мосэнерго (основной и резервный), от двух следующих питание подавалось на дивизион, в пятой был установлен трансформатор 6 kV/230V 320kVA , питавший оборудование РТЦ, из последней ячейки отходил фидер, питавший жилой городок.
В дизельной электростанции, которая тоже находилась в отдельном пемещении, было установлено три (если не четыре – точно уже не помню) танковых дизеля с генераторами, по-моему, по 200kVA каждый. Генераторы запускались автоматически при пропадании питающего напряжения от сети Мосэнерго, а также вручную при объявлении тревоги – в этом случае они находились в т.н. горячем резерве.
Отдельно хочется обратить внимание на грубую, на мой взгляд, ошибку, часто встречающуюся в Интернете и, к сожалению, кое-где в литературе: будто на комплексе С-25 наведение ракет на цели осуществлялось с использованием вычислительных машин (указываются ЭВМ БЭСМ и даже БЭСМ-6). Должен огорчить этих авторов – в то время вычислительная техника в современном ее понимании (цифровые ЭВМ) находилась еще в зачаточном состоянии. ЭВМ БЭСМ была действительно создана в 1952 году, но существовала в единственном экземпляре, поэтому, никак не могла быть использована в комплексе С-25. Первоначально, как нам рассказывали, для наведения ракет использовались т.н. «синусно-косинусные машины» на базе сельсинов – с ними я был уже знаком по другим РЛС. В дальнейшем, ввиду их инерционности, они были заменены электронными счетно-решающими приборами, работавшими на радиолампах. На мой взгляд, эти приборы представляли собой скорее аналоговые вычислительные машины, поскольку цифровая вычислительная техника в то время находилась в зачаточном состоянии. Их основной задачей была выработка т.н. сигналов рассогласования по азимуту и углу места между целью и наводимой ракетой – чем больше разность в соответствующих отсчетах – тем больше уровень сигнала, передававшегося на борт ракеты для управления соответствующими рулями. Таких приборов было 20 – по одному на каждую сопровождаемую цель.


2.3. Стартовый дивизион.

Дивизион располагался километрах в трех от жилого городка, если идти по дороге, однако от одного КПП до другого через лес была протоптана тропа, сокращавшая это расстояние почти вдвое. Официально пользоваться этой тропой было запрещено, но, не смотря на все запреты, офицеры, да и мы тоже, пользовались ею, когда на КПП городка не было никого из старших офицеров.
Со стороны подъездной дороги дивизион выглядел как обычная территория воинской части: глухой забор, поверх которого была натянута колючая проволока, КПП и железные ворота со звездами. Забор был только со стороны подъездной дороги, вся же территория дивизиона была окружена ограждением из колючей проволоки, представлявшей собой охранную систему, о которой расскажу несколько ниже. Лес вдоль ее наружной стороны был вырублен метров на десять, создавая хорошо просматриваемую зону. С внутренней ее стороны проходили т.н. вывозные дороги, отделявшиеся от нее довольно глубокими кюветами. Трава вдоль ограды выкашивалась, чтобы избежать ложных срабатываний охранной сигнализации. Первоначально дивизион окружали еще два ряда колючей проволоки, находившиеся друг от друга на расстоянии порядка двадцати метров, однако ко времени моей службы они уже почти сгнили, тем не менее, кое-где в лесу еще встречались проржавевшие предупреждающие таблички: «Запретная зона! Стреляют!». Перед КПП у дороги находился небольшой железобетонный ДОТ.
Сразу за воротами справа был бункер командного пункта дивизиона – несколько заглубленный и состоявший где-то из трех-четырех помещений, включая узел связи дивизиона. Наверху у него располагался железобетонный наблюдательный пункт, предназначавшийся для наблюдения за воздушной обстановкой, подвозом ракет и их стартами. Далее находилось здание ППР, похожее на гараж, в котором стояли топливозаправщики, водообмывщик (его еще называли «самовар», поскольку он мог нагревать перевозимую воду), компрессор и дежурные тягачи. В боевой обстановке в нем должна была производиться подготовка ракет перед их отправкой на позиции – проверка их оборудования и установка радиовзрывателей. В правой части здания в отдельном помещении находилась подстанция 6 kV , состоявшая из трех ячеек – в первую из них подходил кабель 6 kV из РТЦ, из второй отходил кабель на распредустройство шестого взвода, в третьей был установлен трансформатор 30 kVA, питавший ППР и командный пункт дивизиона. Позади здания ППР располагалась казарма ППР. Перед зданием ППР, сразу за КПП была сравнительно большая площадка приемки ракет.
Прямо от ворот шла центральная дорога длиной порядка полутора километров, делившая дивизион пополам – слева были позиции первой батареи, справа – второй. По этой дороге производилась доставка ракет на стартовые позиции. От нее на каждую батарею отходило по одиннадцать дорог. Первые, если смотреть от КПП, были выходы вывозных дорог – по ним с позиций должны были возвращаться тягачи, остальные десять – «каналы» – вели непосредственно к стартовым позициям и выходили на вывозные дороги, проходившие по периметру дивизиона. У каждой из тех дорог, что вели к позициям, стояли указатели, обозначавшие номер канала, состоявшего их двух цифр, например, 13 - 21. Первая, как я предполагаю, была условным номером полка, вторая – указывала номер канала. Если смотреть со стороны КПП, налево уходили дороги с номерами 11, 21, 12, 22, 13, 23, 14, 24, 15 и 25; направо – 41, 31, 42, 32, 43, 33, 44, 34, 45, 35. По все видимости, первое число здесь означает номер канала управления РТЦ. На каждой из этих дорог находилось по три стартовых позиции, нумерация позиций начиналась со стороны главной дороги. Канальные дороги попарно относилась к одному взводу, между ними, на уровне вторых позиций, находился бункер управления взвода, к которому от каждой их дорог взвода вели асфальтированные дорожки.
На вывозной дороге второй батареи, недалеко от ППР, располагались заправочные площадки ракет, где их при необходимости заправляли топливом и окислителем. Каждая из них представляла собой эстакаду высотой чуть больше метра – чтобы был удобный доступ к заправочным горловинам ракеты, находившейся на ТЗМ. Сверху был оборудован навес для защиты от осадков. Площадки для заправки топливом и окислителем были разнесены друг от друга метров на двадцать. Рядом с каждой из площадок, ближе к лесу, в землю были врыты по две емкости (цистерны), где хранились запасы каждого из компонентов. Как я помню, одна из них содержала учебный компонент, которым пользовались на тренировках, другая – боевой – эти емкости были всегда опечатаны. Вообще-то, как нам говорили, ракеты должны были приходить с базы уже в заправленном состоянии, поскольку, как я помню, запасов, хранившихся на дивизионе, могло хватить для заправки лишь нескольких бортов. Тем не менее, все стартовые расчеты постоянно проводили тренировки по заправке ракет.
В середине дивизиона, слева от центральной дороги, была казарма дежурных взводов, где во время несения дежурства жил личный состав – по одному взводу от каждой батареи, включая офицеров – командиров взводов. Казарма, в отличие от тех, что были в городке, была кирпичной, и строилась, по-видимому, значительно позже основных объектов дивизиона силами военнослужащих, поскольку качество ее строительства было значительно хуже. Вход в казарму был со стороны дороги посередине здания, на входе была небольшая застекленная веранда. За входной дверью был небольшой коридор, где стоял дневальный, сразу за входной дверью справа была дверь в бытовку, в ней слева была дверь в каптерку. В коридоре слева была дверь в жилое помещение дежурных офицеров – небольшую комнату, где помещались две койки и стол, прямо была дверь в жилое помещение личного состава, занимавшее основную площадь казармы. В правом углу его была дверь в столовую, соединявшуюся окном с раздаткой, вход в которую был с правого торца здания. В раздатке стоял металлический раздаточный стол, ванна посудомойки и электроплита, служившая для подогрева пищи и воды для мытья посуды. В середине правой стены жилого помещения был проход в умывальное помещение, вверху его была дверка в сушилку. Часть жилого помещения справа была огорожена металлической решеткой – там располагалась оружейная комната. В левом дальнем углу жилого помещения была дверь в Ленинскую комнату. Окна Ленинской и офицерской комнат, а также бытовки и столовой, выходили на дорогу. Казарма отапливалась водяным котлом, топившимся углем, вход в кочегарку был с правого торца здания рядом со входом в раздатку. Особого тепла котел, правда, не давал ввиду неправильной конструкции отопительной системы, хотя угля на отопление не жалели, – зимой температура в казарме редко поднималась выше десяти-двенадцати градусов. На чердаке казармы был установлен металлический бак для воды, объемом, наверно, 2 – 3 кубометра, воду привозили из городка на водообмывщике, справа от входа в казарму была выведена специальная труба, использовавшаяся для заполнения этого бака. Туалет («типа сортир») находился на некотором отдалении позади казармы. Сзади казармы располагался и хорошо оборудованный спортивный городок, включавший в себя волейбольную и футбольную площадки.
Пищу для дежурных взводов привозили тоже из городка на машинах, обычно на хлабовозке, в термосах, для офицеров – отдельно. В холодное время перед раздачей ее приходилось зачастую разогревать на плите. Почта также доставлялась этими же машинами. Почему-то к машинам, привозившим пищу, прикрепилось название «самолет», о его прибытии на дивизион дежурный по КПП всегда сообщал по телефону.
У дальней дороги десятого взвода (с номером 35) было здание химсклада, где хранились дезактивационные реактивы на случай ликвидации аварийных проливов топлива и окислителя. В этом же здании, в другом помещении, хранился ЗИП дивизиона. Насколько я помню, для ПУСов ЗИПа на дивизионе не было за исключением лампочек и прочей мелочи. При необходимости все ремонтные работы на ПУСах выполняли представители завода-изготовителя.
Каждый из взводов дивизиона, а их в стандартной конфигурации было десять, включал в себя бункер управления, две дороги (канала) и шесть стартовых позиций – по три на каждой дороге. Вокруг бункеров были выкопаны дренажные канавы, кроме того, рядом с каждым из бункеров были небольшие пруды – по всей видимости, за счет выемки земли, шедшей на засыпку бункеров. Купаться в них было нельзя из-за их заболоченности, однако в них водилась рыба, а на берегах некоторых из них селились утки. Также рядом с бункерами были оборудованы туалеты. Внешне все взвода дивизиона были одинаковыми, однако, в каждом полку был один взвод, с позиций которого можно было запускать ракеты с ядерной боеголовкой – у нас это был пятый взвод, на котором как раз мне и пришлось служить. Он отличался от других оборудованием, хотя эти отличия и внешне были малозаметны – несколько иначе выглядел ПУС, установленный в бункере, и кабель-мачты стартовых позиций были несколько другие. Сейчас уже не помню, можно ли было с него запускать обычные ракеты или нет, но на полигоне он был единственным взводом, с которого не выполнялись боевые пуски. Бункер представлял собой незаглубленное железобетонное сооружение, засыпанное землей. Официально он назывался укрытием. Он состоял из трех помещений: коридора, командного отсека и распредустройства 6kV. Исключение на нашем дивизионе составлял только бункер шестого взвода – у него с противоположной стороны от командного отсека было еще выстроено помещение для отдыха личного состава – большое помещение, оборудованное деревянными трехэтажными нарами, а также туалеты. Строительство такого же помещения было начато и на бункере первого взвода, но оно так и не было закончено – был лишь залит пол и начато возведение стен, но все это было брошено и к началу моей службы уже поросло деревьями. В основных помещениях бункера вдоль стен, ниже основного пола, проходили кабельные каналы, закрывавшиеся металлическими рефленками.
Изначально, по всей видимости, в каждом бункере нашего полка было по два входа – со стороны каждой из дорог – об этом говорит наличие порталов с каждой из сторон бункеров. Кстати, на полигоне в Капустином Яре в бункерах было тоже по два входа, правда, без порталов. По-видимому, позже один из входов каждого бункера был заложен кирпичной кладкой, а соответствующий портал засыпан. Входные двери бункеров первой батареи были обращены в сторону конца дивизиона, а второй батареи – в его начало, все они запирались навесными замками, ключи от которых были у командиров соответствующих взводов и дежурного электрика батареи. Гермодвери, похоже, изначально были смонтированы тоже только между коридором и командным отсеком, на входах в бункера они появились позже – об этом говорит их разная конструкция даже в пределах одной батареи. На полигоне внешних гермодверей не было – входы закрывались обычными деревянными дверями. То же можно сказать и о ФВУ (фильтро-вентиляционных установках) – первоначально они находились только в командных отсеках и были оборудованы одним фильтром, забор воздуха при этом производился из коридора. Ко времени начала моей службы в коридоре каждого бункера была уже смонтирована дополнительная ФВУ, снабженная внешним воздухозаборником с защитой от ударной волны. Могу предположить, что они были смонтированы одновременно с монтажом внешних гермодверей – было явно видно, что эти ФВУ были установлены там значительно позже постройки бункера. Во время моей службы было принято решение установить дополнительные воздушные фильтры для этих установок, для чего нам пришлось пробивать дополнительные отверстия во внешней стене рядом с входом для установки еще одного воздухозаборника.
За входной гермодверью бункера находилось небольшая дегазационная камера, отделявшаяся от коридора кирпичной стенкой с фанерной дверью, запиравшейся изнутри на щеколду. Стенка явно была построена значительно позже нежели сам бункер. Предполагалось, что в боевой обстановке в этой камере личный состав будет проводить дегазацию средств защиты перед входом в бункер. Однако, ее размеры были таковы, что там могло поместиться только два человека, кроме того, кирпичная стена и дверь в ней были отнюдь не герметичны, поэтому, могу предположить, что все это строилось для проформы.
В конце коридора, там, где когда-то был второй выход, находился шкаф, где хранились кабели обогрева ракет, переносные лампы, использовавшиеся при установке ракет в темное время суток, ящики с инструментом для проведения регламентных работ на позициях и другое вспомогательное оборудование расчетов. На каждую стартовую позицию полагался один кабель обогрева (на пятом взводе – два), три переноски и один комплект инструментов. Из всего этого реально были в наличие только кабели, переносок в лучшем случае было шесть, про инструмент и говорить нечего, хорошо, если набирался один полный комплект и два-три ящика для его хранения на взвод – остальное было растащено. В коридоре, перед шкафом, вдоль стен были оборудованы места отдыха личного состава – шесть поднимавшихся нар (по три с каждой стороны) по типу полок плацкартного вагона. Для крепления нар к стенам использовались металлические уголки. Сами нары закреплялись в горизонтальном положении металлическими оттяжками и дополнительно скреплялись между собой попарно шпингалетами. Между собой мы называли их «самолетами». На них свободно могло разместиться девять человек. Предполагалось, что там будут располагаться расчеты в боевой обстановке. Кроме того, в каждом бункере была цистерна из нержавейки объемом порядка 500 литров с запасом питьевой воды (удивительно, что вода в них не протухала) и ружейная пирамида.
Главным помещением бункера был командный отсек – во время боевой работы там должны были находиться командир взвода, его заместитель и электрик взвода. Этот отсек, как я уже отмечал выше, был отделен от коридора гермодверью, за ней была еще одна, обычная деревянная дверь, оборудованная сигнализацией, выходившей на пульт оперативного дежурного полка, располагавшегося в РТЦ. Слева за этой дверью был магнитный пускатель системы вентиляции и металлическая дверь в распредустройство, запиравшаяся на замок и опечатывавшаяся печатью главного энергетика полка. Далее стоял металлический шкаф с документацией взвода, запиравшийся на ключ и опечатывавшийся печатью командира соответствующего взвода. Над ним, на специальной металлической полке, – аккумуляторы аварийного освещения (10-ЖН-60), питавшие лампочки аварийного освещения командного отсека (одна из них располагалась над аккумулятором, вторая - позади ПУСа) и распредустройства. Кроме того, в обоих помещениях имелись розетки для подключения переносок, питавшихся тоже от аккумуляторов. В левом дальнем углу располагался силовой электрощит, над ним – конденсаторная батарея, предназначавшаяся для компенсации реактивной мощности при работе электромоторов подъемников. Прямо напротив входной двери было рабочее место командира взвода – стол, на котором стоял телефон внутренней связи дивизиона. Над столом – выключатели освещения. До сих пор не понимаю, почему по проекту их поставили туда, а не у входа в помещение – найти их в кромешной темноте было всегда проблемой. Посередине этого помещения располагался ПУС (пульт управления стартом) – главное устройство, ради которого, наверно, бункера и были созданы. За ним, в правом дальнем углу, – зарядное устройство ВСА-111 для зарядки аккумуляторов аварийного освещения. Помещение отапливалось четырьмя электрическими печками трамвайного типа мощностью по 2kW каждая. В бункерах дежурных взводов (третий и восьмой), а также на пятом взводе в командном отсеке хранились и имитаторы борта ракеты, служившие для проверки ПУС и пусковых каналов РТЦ – по три на взвод. Имитаторы хранились в деревянных, опечатанных печатями ящиках.
ПУС состоял их двух стоек – по одной на каждый канал. Между ними располагался телефонный коммутатор на десять номеров, позволявший связаться со всеми стартовыми позициями взвода, а также с центральным коммутатором полка, находившимся в РТЦ. Кроме того, он был соединен двумя прямыми проводами с командным пунктом полка – по одному передавались доклады о боевой работе взвода, по второму – принимались команды с полкового командного пункта – он был также присоединен к динамику громкой связи, располагавшийся над коммутатором. Над динамиком был установлен звонок громкого боя – он использовался как средство передачи сигнала «Тревога».
Каждая стойка ПУСа состояла из блока питания, находившегося внизу, блока включения цепей обогрева ракет и трех блоков контроля и управления стартом – по одному на каждую позицию канала. Сейчас уже я вряд ли смогу точно описать все органы управления и сигнализации, находившиеся на этих блоках, скажу только, что на каждом блоке контроля и управления стартом был электромеханический таймер времени подготовки ракеты, сигнализационные лампы подключения стартового разъема кабель-мачты, срабатывания бортовых систем ракеты при пуске и аварийных ситуаций на борту ракеты. Также там были кнопки включения ракеты на подготовку, снятия с подготовки и кнопка пуска. Все кнопки закрывались металлическими колпачками, а кнопка старта была дополнительно опечатана печатью для предотвращения несанкционированного пуска. Сзади каждого блока находились клеммники, на которые были расшиты жилы кабеля, приходившего с РТЦ, а также кабелей, уходивших на клеммные коробки кабель-мачт соответствующих стартовых позиций. По этим кабелям передавались команды от РТЦ как на ПУС, так и на ракету, а также ответы от соответствующего оборудования. Все жилы кабелей были с обеих сторон пронумерованы и снабжены наконечниками под винты. Сверху и сзади ПУС закрывался металлическими щитами, рукоятки которых были стянуты контровочной проволокой и опломбированы свинцовыми пломбами завода-изготовителя. Тем не менее, поскольку в ходе регламентных работ было необходимо прозванивать цепи управления, мы находили возможность вскрыть их, не повреждая пломб.
ПУС был, пожалуй, самым секретным устройством бункера. По инструкции ПУС должен был быть постоянно в зачехленном состоянии, однако, в действительности, чехол был всегда свернут, и лежал на крышке ПУСа, поскольку иначе не было никакой возможности добраться до коммутатора. Единственно, когда мы их зачехляли, это перед приездом какой-либо комиссии или представителей завода. Документация по ПУСу хранилась у секретчиков и выдавалась командирам взводов только с разрешения командира дивизиона или его заместителей. Принципиальная схема блока контроля и управления представляла собой простыню размером порядка 2 на 3 метра. Все цепи управления были построены только на реле и линиях задержек, в них не было ни одного электронного элемента. Кроме управления, через ПУС осуществлялось и питание борта ракеты после ее установки на стол, в том числе и ее обогрев при низких температурах воздуха.
ПУСы, похоже, неоднократно модернизировались – во время моей службы, перед прибытием в полк новых типов ракет (по-моему, 217МА), у нас работала бригада из «Алмаза» в составе трех человек – монтажник и два инженера. Они что-то изменяли в цепях блоков управления – тогда-то мне и удалось увидеть внутренности этих блоков.
Для проверки работы ПУСа использовались имитаторы, которые также имели гриф «Секретно» (имитаторы пятого взвода имели гриф «Сов.секретно») и хранились в опечатанных ящиках. Имитатор позволял полностью имитировать работу бортового оборудования ракеты за исключением ее радиооборудования, включая задержки их срабатывания, а также все возможные аварийные ситуации. Кроме того, он позволял измерять времена срабатывания основных реле блоков управления ПУСа, задержки между их срабатываниями и параметры цепей питания. В комплект имитатора входили: сам имитатор, кронштейн крепления имитатора к стойке кабель-мачты и блок сопротивлений, имитировавших нагрузку борта и цепей обогрева.
Имитатор представлял собой металлический ящик размером приблизительно 0,5 х 0,5 х 0,3 метра, весом 32 кг (имитаторы пятого взвода весили 38 кг) по его бокам были ручки для переноса и направляющие для его установки на кронштейн. Передняя панель имитатора закрывалась откидной крышкой, которая в открытом состоянии фиксировалась специальными упорами. На задней панели имитатора располагался бортщиток, закрывавшийся подпружиненной крышкой, аналогичный тому, что был установлен на ракете, к нему подключался стартовый разъем кабель-мачты. На передней панели имитатора располагались органы управления – переключатели режимов работы, кнопки и выключатели, позволявшие имитировать работу бортового оборудования ракеты, а также индикационные лампочки и измерительные приборы – секундомер, вольтметр и амперметр. Кроме того, там имелась телефонная трубка для связи с ПУСом, а также разъемы подключения блока сопротивлений. Схем имитаторов я не видел, но они, как и блоки управления ПУСов, были изготовлены исключительно на электромеханических элементах. Блок сопротивлений представлял собой тоже металлический ящик с вентиляционными отверстиями, внутри которого располагались штук шесть сопротивлений, выполненных из проволоки. Этот блок подключался к имитатору двумя кабелями, в процессе работы сопротивления иногда нагревались до красна.
Перед началом проверки на кабель-мачту с помощью специальных хомутов крепился кронштейн, затем между его направляющими заталкивался имитатор, после чего к имитатору подключался стартовый разъем кабель-мачты. По инструкции к имитатору надо было обязательно подключать блок сопротивлений, однако, если не предполагалось проверять цепи обогрева, то мы их даже не вытаскивали из ящиков. После подключения имитатора к стартовому разъему электрик звонил со шкафа управления стартовой позиции на бункер (в имитаторе индуктора вызова не было) и докладывал о готовности. Дальнейшие переговоры шли через трубку имитатора. Проверку всегда проводили вдвоем: замкомвзвода с ПУСа давал по телефону команду выбора режима работы и/или включения какого-либо выключателя на имитаторе, что соответствовало срабатыванию соответствующего элемента борта, либо запускал исполнение команды с ПУСа. Электрик либо выполнял эту команду, либо следил за прохождением команды ПУСа по индикации имитатора и фиксировал по секундомеру имитатора время ее исполнения. Время прохождения команд фиксировалась с точностью до миллисекунд. При этом измерительный секундомер имитатора был тоже электромеханическим. За время моей службы не было случая, чтобы результаты проверок выходили за рамки допустимых значений. Аналогично проходила и проверка каналов управления РТЦ, в этом случае команды задавал оператор пуска станции – обычно проверяли прохождение команд пуска и правильность их индикации на станции и на ПУСе.
Силовой распределительный щит, который находился в командном отсеке, условно делился на две части: слева находились входные цепи, куда подходили кабели от низковольтных обмоток трансформаторов, с плавкими предохранителями и соответствующими органами коммутации – ножевыми выключателями, справа – выходные цепи, подключавшиеся к токоведущим шинам через автоматы. Сверху располагались измерительные приборы: в левой части вольтметр и амперметр цепей трансформатора 50 kVA, далее – вольтметр цепей трансформатора 30 kVA, вольтметр и амперметр аккумуляторной батареи. Вольтметры вторичных трансформаторных цепей позволяли измерять как фазовые, так и линейные напряжения, используя соответствующие переключатели, располагавшиеся рядом с вольтметрами. Автоматы выходных цепей были расположены в два ряда по вертикали. Слева – шесть автоматов включения питания стартовых позиций плюс один резервный (на третьем бункере к нему было подключено питание казармы дежурных взводов). Справа – семь автоматов цепей питания оборудования бункера – освещение, отопление, вентилятор, выпрямитель, конденсатор, аварийное освещение и резерв. При включении автомата аварийного освещения, последнее включалось автоматически при пропадании питающего напряжения – для этого в распредщите было установлено специальное реле. Емкости полностью заряженных аккумуляторов хватало на сутки непрерывной работы аварийного освещения.
Распредустройство было отделено от командного отсека металлической дверью, запиравшейся на замок и опечатанной печатью главного энергетика. Вход туда разрешался только с его разрешения за исключением аварийных случаев. Внутри распредустройства находились четыре ячейки, отделявшиеся друг от друга металлической сеткой и закрывавшиеся дверьми, все ячейки соединялись между собой 6kV алюминиевыми шинами. В каждой ячейке был установлен 6kV трехфазный выключатель нагрузки ножевого типа, снабженный дугогасящими камерами, а также плавкие предохранители на каждом фазе. В две первые ячейки подводились питающие 6kV фидеры от соседних взводов (на первом взводе – из распредустройства РТЦ, на шестом – от распредустройства ППР). В третьей ячейке располагался трансформатор 6 kV/230V 50kVA, питавший стартовые позиции и вспомогательное оборудование бункера, в четвертой – трансформатор 6 kV/230V 30kVA, для питания ПУС. До сих пор мне не понятно, каким образом трансформаторы устанавливались в распредустройство – их размеры значительно превышали дверные проемы. Более подробно о системе электропитания полка расскажу ниже.
Стартовые позиции примыкали к канальным дорогам и отделялись от них столбиками наподобие тех, что использовались в 50-е годы прошлого века на опасных участках шоссейных дорог, они не позволяли транспортным средствам случайно наехать на подъемник, которые в темное время суток был практически не виден. Каждая позиция состояла из подъемника, стартового стола, кабель-мачты и шкафа управления. Стартовый стол и подъемник крепились гайками к шпилькам, утопленным в бетонное основание. Вдоль направляющих подъемника были сделаны железобетонные направляющие для колес полуприцепа, облегчавшие его постановку в опорное устройство. Все устройства стартовых позиций, за исключением шкафа управления, были всегда в зачехленном состоянии. Большинство стартовых позиций взводов, не связанных с боевым дежурством, во время моей службы были законсервированы, для тренировок было оставлено по одной-две позиции на взвод – обычно вторые позиции на каждой дороге.
Подъемник состоял из лебедки, направляющих и двух стрел. На лебедке был установлен редуктор, соединенный с электродвигателем и валом штурвала ручного подъема. Переключение редуктора с электродвигателя на штурвал и обратно производилось специальным рычагом, после переключения на штурвал цепи включения электродвигателя были заблокированы. Кроме того, лебедка имела тормозной барабан, позволявший фиксировать подъемник в любом положении. Перед лебедкой со стороны направляющих находилось опорное устройство полуприцепа – в него заводились и запирались специальными замками цапфы опорной станины полуприцепа. Направляющие были выполнены из двутавра. На внутренней стороне одной из направляющих были закреплены три т.н. концевых выключателя. Дальний выключатель (относительно лебедки) соответствовал исходному (опущенному) положению подъемника. Средний – положению окончания т.н. «первого подъема», когда стрелы упирались в соответствующее гнездо полуприцепа. Последний выключатель, ближайший к лебедке, соответствовал вертикальному положению полуприцепа. Они предназначались для размыкания цепей питания электродвигателя по достижении стрелами соответствующих положений. Стрелы имели трубчатую конструкцию. Один конец первой из них был зафиксирован со стороны лебедки посредством шарнирного соединения. Вторая стрела своим дальним от лебедки концом опиралась на катки, скользившие по внутренним поверхностям направляющих. На одних осях с катками по обе стороны стрелы находились подвижные шкивы полиспастной системы. Неподвижные шкивы были закреплены на оси шарнирного соединения первой стрелы. Концы тросов (их было два), были жестко закреплены со стороны направляющих на станине лебедки. Далее они шли на подвижные шкивы, оттуда – на неподвижные шкивы, затем – снова на подвижные и уже оттуда – на барабан лебедки. В исходном состоянии и до начала «второго подъема» стрелы соединялись между собой подвижным сочленением. После начала второго подъема стрелы подъемника выходили из взаимного сочленения, и окончательный подъем производился посредством только второй стрелы. При этом первая оставалась в поднятом положении за счет фиксатора в шарнирном сочленении. Управление электрической частью подъемника производилось из шкафа управления. Подъем ракеты мог производиться как с помощью электродвигателя лебедки, так и вручную, посредством штурвала. При этом окончательное вывешивание ракеты над стартовым столом производилось только вручную.
Стартовый стол отстоял от лебедки где-то на полметра и состоял из рассекателя пламени, трех винтовых домкратов, станины и установочного стола. Домкраты предназначались для подвода стола под ракету и выставления его горизонтальности. Для выполнения последней операции на станине имелось два жидкостных уровня, закрывавшихся металлическим колпачком. Все три домкрата имели штурвалы с рукоятками и могли работать как синхронно (от одного штурвала), так и по раздельности, что позволяло быстро устанавливать стол в строго горизонтальное положение и подводить его под висящую на кронштейнах полуприцепа ракету. Установочный стол представлял собой систему из соединенных между собой стойками двух колец (опорного и переходного), свободно вращавшихся на станине. Между станиной и опорным кольцом в специальном желобе находились металлические шарики, что делало конструкцию похожей на шарикоподшипник, однако деталей этой конструкции уже не помню. На наружной поверхности опорного кольца была нанесена угломерная шкала, по которой устанавливался первоначальный курс стрельбы, поскольку ракета, после отрыва от стола и набора некоторой высоты отклонялась газовыми рулями строго в заданном направлении. После поворота установочного стола на заданный азимут, он фиксировался специальным эксцентриком. В верхней части установочного кольца было четыре стакана, снабженных запорными механизмами. В эти стаканы заходили установочные болты ракеты и запирались в них попарно запорными механизмами. Запорные механизмы были соединены тягами с двумя исполнительными механизмами, представлявшими собой металлические пластины, приваренные к осям, расположенным, по-моему, внутри переходного кольца. Горизонтальное положение исполнительных механизмов соответствовало запертому положению запорных механизмов. Для фиксации запорных механизмов в запертом положении использовался специальный шплинт (чека) из мягкого металла, которую можно было вставить в соответствующее гнездо лишь в случае, если оба запорных механизма были в запертом состоянии. При пуске ракеты под действием газовой струи происходил поворот исполнительных механизмов, шплинт срезался, освобождая запорный механизм.
Кабель-мачта стояла чуть в стороне от стартового стола и состояла из герметически закрывавшейся клеммной коробки, в которую заходили кабели от ПУСа, там они соединялись с кабелями стартового разъема кабель-мачты. Сбоку клеммной коробки находились разъемы цепей обогрева борта ракеты, закрывавшиеся заглушками. Сверху клеммной коробки выходила собственно кабель-мачта, представлявшая собой металлическую трубу высотой около метра с изогнутым в направлении стартового стола концом. Внутри нее проходили три кабеля, соединявшиеся со стартовым разъемом. Каждый из них имел асбестовое покрытие для предотвращения перегорания в потоке раскаленных газов от стартующей ракеты. Стартовый разъем был прямоугольного сечения, примерно 15 на 5 см и был выполнен из довольно толстого металла на базе алюминиевого сплава. По бокам у него находилось два пружинных толкателя с фиксаторами, а сверху выходил тросик механизма зацепления замка, крепившийся другим концом к кабель-мачте. С торцевой части разъема располагались контакты, спрятанные под подпружиненной гетинаксовой площадкой, их общее число было более ста. В середине контактного поля было отверстие замка – с его помощью разъем удерживался в бортщитке ракеты. При натяжении тросика замок освобождался, и разъем, за счет силы пружинных толкателей, отсоединялся от борта ракеты. Контактная часть разъема закрывалась герметичной крышкой, после чего разъем подвешивался на кабель-мачту. Со стороны стартового стола к клеммной коробке крепился отбойник, представлявший собой металлическую пластину, покрытую слоем резины – в него ударялся стартовый разъем после отстыковки от ракеты.
Шкаф управления располагался метрах в пяти от подъемника. Внутри него располагался пульт управления подъемником, телефонный аппарат связи с бункером и понижающий трансформатор, питавший цепи освещения. Снаружи шкафа были разъемы подключения переносок, использовавшихся при работе в темное время суток. Пульт управления подъемником состоял из пакетника, переключавшего режимы работы подъемника – его положение «Подготовка» соответствовало первому подъему, «Установка» – второму и блока магнитных пускателей. На блоке магнитных пускателей были расположены кнопки управления электродвигателем подъемника («Вверх», «Стоп» и «Вниз»). Кроме того, шкаф управления позволял осуществлять обогрев борта ракеты без включения ПУСа.
Летом 1972 года на стартовых позициях дежурных взводов нашего дивизиона были установлены металлические конструкции, позволявшие накрывать маскировочной сеткой находившиеся на позициях ракеты. Они представляли собой три металлических столба, выполненных из труб диаметром сантиметров двадцать, высотой 4 – 5 метров, соединенные между собой трубой, к которой крепилась поворачивающаяся на ней как на оси, прямоугольная рама из металлических уголков, обтянутая маскировочной сеткой. К краям рамы, противоположным дороге, были приварены куски рельсов для создания противовеса. Под действием этого противовеса рама находилась в вертикальном положении. К верхним частям рамы крепились два троса, которые позволяли перевести конструкцию в горизонтальное положение, при котором ракета оказывалась закрытой сверху маскировочной сеткой. Тросы, в свою очередь, крепились к анкерам в бетонке. Это было сделано после того, как где-то в начале 1972 года стали отслеживаться пролеты американских спутников фоторазведки (об этом расскажу ниже). Интересно то, что эти конструкции устанавливали гражданские из какой-то строительной фирмы. На период установки, ракета с той позиции, где велись работы, вывозилась. Кроме того, на нескольких позициях других взводов, где обычно проходили тренировки личного состава, чуть в стороне от стартовых столов, были установлены столбы с прожекторами, освещавшими стартовые позиции и позволявшие проводить тренировки в темное время без использования переносок.
Styx # 24 ноября 2017 в 17:31 +1
3. Полуприцеп или ТЗМ.

Для доставки ракет на позиции и постановки их на стол использовались одноосные полуприцепы, именовавшиеся «изделие АТ-1086». Полуприцеп состоял из рамы, состоявшей из двух продольных балок, соединявшихся между собой несколькими поперечными перемычками, образовывавших пять или шесть (точно не помню) гнезд различного размера. Эти гнезда предназначались для установки в них элементов весового макета ракеты – металлических конструкций наподобие кубов и предназначавшихся для регулировки тормозов подъемников – об этом расскажу несколько позже. После отцепления полуприцепа от тягача он опирался на регулируемую по высоте опорную стойку (обычную для большинства полуприцепов). В транспортное положение стойка переводилась с помощью ручной лебедки, находившейся снизу рамы. В задней части рамы была опорная станина с опорными цапфами, служившая для закрепления полуприцепа на подъемном устройстве. Эта станина в транспортном положении находилась в верхнем положении, перед установкой на позицию ее переводили в рабочее (нижнее) положение. Оба положения фиксировались шкворнями. С обеих сторон рамы располагались рабочие площадки, предназначавшиеся для обслуживания ракеты – две из них находились над колесами и две в головной части полуприцепа, последние были оборудованы складными лестницами. На раме и рабочих площадках были гнезда для установки дуг, поддерживавших чехол, которые были выполнены из алюминиевых трубок. В более ранних модификациях полуприцепа к середине рамы с каждой стороны крепились баки для топлива и окислителя. Сверху на раме полуприцепа располагались два ложемента – один – почти над колесами, другой – почти на середине полуприцепа – на них укладывалась ракета. Ближе к передней части рамы находился установочный кронштейн, состоявший из двух стоек, концы каждой из которых были снабжены установочными цапфами. Стойки установочного кронштейна были раздвижными – для их раздвижения имелся специальный механизм, который посредством карданных передач был связан со штурвалом, крепившимся к правой задней рабочей площадке. Спереди на полуприцепе располагалась опорная стойка. Высоты стойки регулировалась винтовым механизмом и закреплялась в нужном положении контргайкой.
Ракета располагалась на полуприцепе на ложементах и закреплялась цапфами установочного кронштейна, которые вводились в соответствующие гнезда на ракете. В транспортном положении ракета дополнительно закреплялась на ложементах скобами, которые крепились к ложементу хомутами, ее носовая часть опиралась на опорную стойку.
В качестве тягачей были в основном ЗиС-157 («Захары»), лишь в конце моей службы пришли два ЗиЛ-131.


4. Ракеты.

Во время моей службы на боевом дежурстве в нашем полку стояли 217-е ракеты, по-моему, с индексом «М». В качестве учебных, использовавшихся для тренировки расчетов, на дивизионе было несколько 205-х, 207-х и 217-х ракет и по одной 207Т (ее еще называли «Татьяной») и 218. Два последних типа в боевой обстановке должны были нести ядерный боезаряд. 218-я ракета использовалась только при тренировках расчетов пятого взвода и, по-видимому, содержала какой-то источник излучения, поскольку хранилась отдельно от других и вывозилась на позиции крайне редко. Ее, в отличие от других учебных ракет, мог заказывать только командир взвода и при ее использовании на тренировках он всегда брал дозиметр.
На первый взгляд, внешне все вышеуказанные ракеты почти не отличались друг от друга, хотя при более внимательном рассмотрении каждая из них имеет свои особенности. У 205-й ракеты имеется значительное утолщение в конце ракеты у двигательной установки, кроме того, у нее и у 207-й на двух крыльях имеются «набалдашники», назначение которых мне так и не удалось выяснить. 218-я отличается от 217-й наличием двух ПВД крыльев (о них ниже) и белой окраской боевой части.
В головной части ракеты, на самом ее конце, находится трубка приемника воздушного давления, т.н. ПВД кока, и антенны радиооборудования системы наведения и радиовзрывателя, покрытые специальной радиопрозрачной краской. Далее располагались воздушные рули курса и угла места (высоты), служившие для управления ракетой в полете после набора определенной скорости. Эти рули были выполнены по соосной схеме. Позади рулей находилась боевая часть. У 217-й ракеты, как нам говорили, она была осколочного действия и давала порядка 20000 осколков.
За боевой частью находились гнезда, в которые вводились цапфы установочного кронштейна полуприцепа.
На крыльях ракеты находились два руля управления по тангажу и ПВД крыла. В хвостовой части располагались стабилизаторы и установочные болты, с помощью которых ракета крепилась к стартовому столу перед пуском. В сопле двигательной установки находились газовые рули, управлявшие ракетой в первые секунды после старта. Как мне помнится, они были изготовлены из гетинакса и отгорали где-то на пятой секунде после старта. Кроме того, на ракете были заправочные горловины баков горючего и окислителя, два манометра контроля давления воздуха в шар-баллонах и два штуцера для их заправки, клеммная коробка для подключения кабелей обогрева борта и тестера проверки цепей управления, а также бортщиток.
В ракетах использовалось двухкомпонентное горючее, состоявшее их топлива и окислителя. Топливо, его, как я помню, у нас называли просто «ракетным топливом» без каких-либо специальных наименований – темная, маслянистая на вид жидкость, на воздухе она горела довольно плохо, выделяя при этом едкий черный дым. В качестве окислителя использовался меланж (в документах он значился как "Меланж-50") – смесь концентрированной азотной кислоты с серной кислотой. Оба компонента крайне ядовиты, поэтому все работы с ними выполнялись только в средствах химзащиты. Особенно опасным у нас считался окислитель, поскольку даже при невысоких температурах он начинал «парить», сжигая все вокруг – пространство вокруг заправочной площадки было буквально выжжено, а несколько солдат получили на тренировках довольно серьезные ожоги из-за неправильно одетых комплектов химзащиты. Для заправки ракет использовались специальные автозаправщики – один для топлива, другой – для окислителя. Они позволяли производить не только заправку, но и откачку компонентов из баков ракет.
Воздух, хранившийся в шар-баллонах, использовался для наддува баков и запуска турбонасосов, а также гироскопа. Давление в шар-баллонах должно было быть в переделах 315 – 355 Атм., причем разница давлений шар-баллонов одной ракеты не должна была превышать 5 Атм. На боевых ракетах дежурных взводов давление проверялось каждые шесть часов: в 03:00, 09:00, 15:00 и в 21:00 – за это отвечал дежурный по взводу (бункеру) – электрик или замкомвзвода. Обычно для этого звонили на позиции, где всегда находился часовой, и он считывал показания, которые заносились в журнал учета работ по каждой ракете отдельно. Когда давление приближалось к граничным значениям, с ППР вызывался компрессор. Компрессор был трехступенчатый, весьма внушительных размеров, смонтирован на шасси ЗиЛ-131 и позволял нагнетать до 400 Атм. Его водитель, по совместительству и компрессорщик, либо подкачивал шар-баллоны, либо стравливал избыточное давление, после чего докладывал дежурному по взводу новые показания манометров, которые также заносились в журнал с указанием времени проведения соответствующей операции.
Кроме того, зимой, при понижении температуры ниже –20 градусов, к боевым ракетам подключался кабель обогрева, подсоединявшийся другим концом к специальному разъему на кабель-мачте. При постановке ракеты на стол, питание цепей обогрева осуществлялось через контакты борт-щитка. На ракетах со спецзарядом дополнительно обогревалась и боевая часть, ее обогрев производился отдельным кабелем, который подключался даже при положительных температурах, однако, точное значение температуры, при которой он должен был подключаться, уже не помню. Питание цепей обогрева осуществлялось от специального трансформатора, установленного в ПУСе, напряжением, по-моему, 24V. За температурой воздуха следил тоже дежурный по взводу, для этого рядом с бункером был термометр и его показания записывались в журнал одновременно со снятием показаний манометров. Правда, зимой нам было зачастую лень выходить из теплого бункера, особенно ночью, поэтому эти показания записывались аппроксимировано, но кабель подключали заранее, благо на ракете был термостат.
Выход давления в шар-баллонах за допустимые границы, а также несвоевременное подключение кабелей обогрева расценивались как нарушение боеготовности и могли повлечь за собой строгое наказание – в лучшем случае снятие виновного с дежурства. Поэтому за этим следили не только мы, дежурившие на бункерах, но и офицеры.
Питание бортовой аппаратуры ракеты осуществлялось постоянным током напряжением 27V. После постановки ракеты на стол электропитание подавалось на нее через разъемы борт-щитка, при старте электропитание борта осуществлялось от внутренней батареи. В качестве электролита в батарее использовалась плавиковая кислота, которая заливалась в нее в момент старта до отключения разъема кабель-мачты.
Ракеты в полках хранились и перевозились только зачехленными. Трубки ПВД и сопло двигателя были закрыты специальными металлическими защитными кожухами, предотвращавшими попадание в них пыли. Примерно раз в месяц дежурные ракеты приходилось мыть, зимой, кроме того, еще надо было удалять с них образовавшийся лед, что делалось значительно чаще – иногда ежедневно. Для этого вызывали водообмывщик, по пути на позиции он нагревал воду в своем баке и расчеты аккуратно ветошью промывали всю ракету, особенно осторожно мыли ее антенную часть. Лед тоже удалялся только теплой водой с последующей протиркой насухо. Любой, даже легкий удар по корпусу ракеты считался грубейшим нарушением и за него могли даже наказать.
Все ракеты, как мне помнится, имели три степени защиты от самопроизвольного подрыва боевой части: по высоте, по скорости и, по-моему, по работе радиоканала наведения, что полностью исключало возможность подрыва боезаряда при аварийном старте. В случае, если запущенная ракета по какой-то причине не смогла поразить цель, но при этом она была управляема и достигла необходимой высоты и скорости, то по истечении определенного времени происходил самоподрыв боевой части.


5. Электроснабжение.


Несколько выше, в описаниях объектов полков С-25 я уже касался вопросов электроснабжения каждого из объектов. Здесь я остановлюсь на этом более подробно, при этом неизбежен некоторый повтор ранее изложенных фактов, однако, надеюсь, это не будет излишним.
Все электроснабжение полков было выполнено по гибридной схеме с резервированием – в нормальном режиме питание осуществлялось от сети Мосэнерго, но была возможность обеспечения всех потребителей полка электроэнергией от независимых источников – дизель-генераторов. Электропитание полка от сети Мосэнерго и система электроснабжения взводов дивизиона были выполнены по т.н. n – 1 схеме, т.е. при отказе одного (основного) фидера можно было перейти на питание от резервного. Схема электроснабжения РТЦ была наиболее надежной – в дополнение к двум питающим фидерам там была автономная дизель-электростанция, что обеспечивало двукратное резервирование. Электроснабжение городка было выполнено без резервирования. Для того времени такое решение, с точки зрения надежности, было весьма прогрессивно, поскольку до этого такие схемы практически нигде не применялись. Хотя, по-видимому, уже в первые годы эксплуатации стало ясно, что система подачи электропитания на дивизион по схеме n – 1 не обеспечивает выполнения им боевых задач в полном объеме. Например, при повреждении обоих кабелей, идущих от РТЦ, пуск ракет был невозможен. На этот случай у нас на дивизионе стояла передвижная дизель-электростанция мощностью 100кВт, оборудованная на двуосном прицепе и взятая, похоже, от какого-то другого комплекса. Она, правда, не обеспечивала потребностей дивизиона, но позволяла организовать аварийное электроснабжение. Об ее использовании я расскажу несколько ниже.
Для электроснабжения комплексов С-25 вблизи каждого из них, рядом с кольцевой дорогой были построены электроподстанции 35/6 kV. Эти подстанции относились к Мосэнерго и круглосуточно обслуживались персоналом соответствующих энергорайонов. Питание этих подстанций осуществлялось посредством воздушных ЛЭП 35 kV, построенных по кольцевой схеме. Каждая из подстанций была соединена линией с соседней подстанцией. На каждой подстанции было по две секции 35/6 kV, оборудованных трансформаторами 35/6 kV мощностью, по-моему, 1600кВт каждый. Снабжали ли эти подстанции изначально и гражданские объекты – не помню, не могу сказать и то, от каких подстанций подавалось напряжение в эти кольца.
От каждой из секций подстанции шел 6 kV кабель на распредустройство РТЦ (оно было описано выше), причем эти кабели были проложены по независимым трассам. Один их них считался основным – по нему осуществлялось электроснабжение полка, второй – резервным – он тоже находился под напряжением, но соответствующий выключатель в распредустройстве РТЦ был выключен. Из распредустройства РТЦ выходило три 6 kV кабеля – один из них шел на подстанцию 6/0,4 kV, снабжавшую электроэнергией жилой городок, в ней был установлен трансформатор 560kVA; два других шли на дивизион и были проложены тоже по независимым трассам. Один из этих кабелей подходил на распредустройство 6 kV ППР, другой – на распредустройство первого взвода. Все распредустройства 6 kV дивизиона были соединены между собой по кольцевой последовательной схеме, на десятом взводе выключатель фидера, шедшего от пятого взвода был в выключенном состоянии, но мог быть включен при повреждении какого-либо участка.
Все силовые кабели, использовавшиеся на комплексах, были в т.н. броневом исполнении (СБ) и проходили отдельно от кабелей управления. Например, в бункерах все силовые кабели подводились из коридора, а кабели управления – из правого дальнего угла оперативного помещения. На дивизионе все кабельные трассы были отмечены пикетами, выполненными из металлических уголков к которым были приварены металлические пластины, на которых краской было написано условное обозначение кабеля. Пикеты отстояли друг от друга метров на десять и возвышались над землей на полметра. Были ли также размечены трассы кабелей, шедших от подстанции на РТЦ и от РТЦ к дивизиону вне периметров охраны – не знаю. Электропитание оборудования, как РТЦ, так и дивизиона осуществлялось напряжением 127V – это напряжение было стандартным во время строительства комплексов, и было выполнено по схеме с изолированной нейтралью. Это позволяло не отключать оборудование при возникновении однофазного короткого замыкания на землю и делало электрическую сеть более безопасной с точки зрения эксплуатационного персонала, поскольку токи замыкания на землю в этом случае не большие. Для этого на низковольтной стороне каждого трансформатора между нулем и заземлением были установлены т.н. пробивные предохранители. Все электрооборудование, как в бункерах, так и на позициях было надежно заземлено. Для этого вблизи каждой позиции и вокруг бункеров были выполнены контуры заземления, представлявшие собой ряд металлических штырей, вбитых в землю на глубину трех метров, соединенных между собой посредством сварки металлической полосой. Сами контуры заземления были проложены на глубине порядка метра. К заземляющим контурам приваривались полосы, которые подходили непосредственно к устройствам и от них делались отводы к заземляющим контактам оборудования. Внешние контуры заземления бункеров были проложены на расстоянии порядка пяти метров от внешних стен бункера и были соединены четырьмя шинами с внутренним контуром заземления, охватывавшим все помещения бункера. Заземляющие контакты оборудования бункера подключались к внутреннему контуру заземления.
Для компенсации реактивных мощностей, образовывавшихся при работе электродвигателей подъемников, на каждом бункере была установлена конденсаторная батарея, включавшаяся параллельно вторичным цепям трансформатора 50kVA, питавшего оборудование взводов. По инструкции конденсаторная батарея должна была включаться одновременно с подачей напряжения на стартовые позиции.
В общем случае аварийное электроснабжение полка осуществлялось от дизель-генераторов, установленных на РТЦ. Их мощности хватало, хотя и с некоторыми ограничениями, для обеспечения всех потребностей полка, включая и жилой городок, в электроэнергии. Генераторы могли включаться как автоматически, так и вручную. В случае автоматического запуска, сразу после пропадания напряжения, подаваемого из сети Мосэнерго, запускался первый генератор, после его выхода на режим – второй. В момент выхода второго генератора на нормальный режим работы, происходило их автоматическое фазирование, после чего запускался третий генератор. По-моему, один генератор оставался всегда в резерве. Ручной запуск применялся всегда при объявлении тревоги. При этом генераторы фазировались по частоте Мосэнерго и в случае пропадания основного питающего напряжения обеспечивали бесперебойное питание оборудования.
Как я уже писал выше, изначально автономного аварийного электроснабжения дивизиона предусмотрено не было. Тем не менее, во время моей службы на дивизионе имелся свой дизель-генератор на 100кВт, стоявший рядом с ППР, который, правда, не был подключен к сети. Проблемой этого генератора было то, что он был рассчитан на напряжение 380/220V, а оборудование на дивизионе работало от напряжения 220/127V. Поэтому «военными умельцами» к нему был добавлен понижающий трансформатор, установленный на небольшой тележке, которая прицеплялась к прицепу, на котором был смонтирован сам генератор. Предполагалось, что при пропадании питающего напряжения на дивизионе, этот генератор будет подключен к распредустройству ППР, откуда для этой цели были сделаны специальные выводы, что хотя бы частично обеспечит электроснабжение дивизиона. Пару раз за мою службу такие опыты проводились во время учений – питание подавалось на взводы второй батареи, правда, ограничились проверкой возможности установки ракет на стол без включения ПУСов – зампотех не дал на это добро. Один раз по инициативе главного энергетика попытались с помощью этого генератора запитать взвода первой батареи, но это не увенчалось успехом, поскольку не хватило длины кабелей для подключения к взводному распредустройству. При подключении же генератора к шкафу управления подъемником, не выдерживали автоматы защиты. Поэтому было принято решение, что в аварийном случае, при полном нарушении электроснабжения дивизиона, будет обеспечиваться электропитание только со стороны ППР и второй батареи.
Что касается электроснабжения жилого городка, то оно осуществлялось напряжением 220V от собственной трансформаторной подстанции, куда подходил кабель 6kV от распредустройства РТЦ. Подключение потребителей было выполнено частично по кабельным линиям, частично – по воздушным.

6. Связь.

Система связи в полках С-25 базировалась на проводной телефонной связи и была построена по децентрализованной схеме: в полку имелось три узла связи, оборудованных коммутаторами П-194 – один на РТЦ – он считался основным, другой – в жилом городке и третий – на дивизионе. Коммутаторы дивизиона и городка имели соединение с коммутатором РТЦ, однако, между собой прямого соединения не имели, т.е. для того, чтобы позвонить, например, из городка на дивизион, надо было вначале выйти на коммутатор городка, затем – на РТЦ и уже оттуда – на дивизион, где уже соединяли с нужным абонентом. Ни один из коммутаторов полка не имел соединения с гражданскими телефонными сетями.
К коммутатору РТЦ были подключены не только абоненты самого РТЦ, но и все бункера дивизиона (линия подходила к коммутатору ПУСа), а также командный пункт дивизиона и подстанция Мосэнерго, откуда в полк поступало электропитание. Кроме того, он имел прямую линию на коммутатор корпуса. Телефонные линии, соединявшие коммутатор РТЦ с ПУСами бункеров, подходили по тем же кабелям, что и командные линии.
Коммутатор ПУСа имел десять номеров и был построен на базе коммутационных ключей и блинкеров. Он позволял не только связаться с подключенными к нему абонентами, но и коммутировать их между собой. На первые шесть номеров были выведены линии от шкафов управления стартовых позиций взвода, седьмой – связь с коммутатором РТЦ, девятый обеспечивал прямую связь с командным пунктом полка и был запараллелен с громкоговорителем, к десятому был подключен звонок громкого боя.
Коммутатор жилого городка обеспечивал связь между абонентами городка. Кроме подразделений и служб полка (казарм, служб штаба, столовой, гаража, караулки, КПП и пр.) к нему были подключены библиотека и почта. Кроме того, несколько телефонов было установлено и в квартирах офицеров. При объявлении тревоги с коммутатора шел циркулярный вызов ко всем абонентам, по получении которого было положено позвонить на коммутатор и доложить о получении сигнала тревоги.
К коммутатору дивизиона были подключены все бункера, ППР, КПП, казармы дежурных взводов и ППР, а также химсклад и командный пункт дивизиона. Кроме того, один телефон был установлен вблизи заправочных площадок.
Каждому полку был присвоен телефонный позывной, который, зачастую, использовался и в переписке вместо номеров частей. Нашему полку был присвоен позывной «Харчо», при этом коммутатор дивизиона имел наименование «Харчо-2», а городка – «Харчо-9». Позывной корпуса был «Свинец». Зная позывные коммутаторов, можно было, последовательно называя их, звонить в любую точку Советского Союза и даже за его пределы, если там находились советские воинские части. Слышимость на большие расстояния была, правда, зачастую очень плохая, но, имея знакомых среди связистов, можно было организовать подключение в линию дополнительных усилителей, что значительно улучшало качество связи. Таким образом, мне несколько раз удавалось позвонить домой, запрашивая последовательно: «Свинец», «Зарево», «Аргон» (находился в Тайцах Ленинградской области) и «Анод-2» (это был командный пункт ПВО, располагавшийся вблизи Таллинна), оттуда был выход на городские телефоны Таллинна.
Звонить можно было обычно только по ночам, когда разговоры не контролировались начальством, поскольку ведение частных разговоров по военным сетям было строжайше запрещено. Кроме того, возможность получения соединения очень зависела от дежурного телефониста: если на коммутаторе сидел «молодой» или прапорщик, то получить соединение со следующим коммутатором обычно не удавалось. «Тетки», дежурившие на коммутаторах, обычно были отзывчивее, с ними даже можно было поговорить «за жизнь», а если качество связи с конечным абонентом было очень плохим, то они, зачастую, исполняли роль ретрансляторов, повторяя не расслышанные слова и фразы. У нас в полку на коммутаторах РТЦ и дивизиона всегда дежурили срочники, в городке днем обычно сидела телефонистка, а ночью – тоже срочник. Среди наших связистов был только один связист-дагестанец с нашего призыва, сидевший обычно на коммутаторе РТЦ, который не только отказывался соединять нас с корпусом, но часто даже и с городком.
В качестве резервной системы связи в полках была предусмотрена радиосвязь. Структура радиосети и рабочие частоты мне не известны. На узле связи дивизиона рядом с коммутатором стояла радиостанция, похожая на Р-105, но точного ее типа не помню. В городке на крыше штаба была также установлена радиоантенна.
Для связи с внешним миром в нашем полку, по-моему, было всего два телефона, подключенных к гражданской телефонной сети – т.н. «вертушки» – один в кабинете командира полка, другой – на почте. Поэтому, например, даже вызов скорой помощи был у нас большой проблемой, особенно во внерабочее время, не смотря на то, что дежурный по части и мог зайти в кабинет командира. Телеграфного аппарата тоже не было – телеграммы на почте принимались и передавались по телефону.


7. Система охраны.

В жилом городке ответственность за охрану объектов возлагалась на караул, дневальных и дежурных. К охраняемым объектам относились склады, оружейные комнаты, секретная комната штаба, а также магазин, офицерская столовая и почта. Последние были оборудованы местной сигнализацией со звонком. При срабатывании сигнализации предполагалось, что караульный второго поста услышит звонок и вызовет караул. Двери всех складов запирались навесными замками с «контролькой» и опечатывались печатями. Входная дверь склада оружия была дополнительно оборудована сигнализацией, выведенной в караульное помещение. На маршруте движения караульного были установлены четыре кнопки вызова караула. Двери всех оружейных комнат и секретной комнаты штаба запирались на ключ и опечатывались, они также были оборудованы сигнализацией, выведенной на звонки. В казармах за сохранность отвечали дежурный по подразделению и дневальные, в штабе – дежурный по части и дежурный писарь, караульный же отвечал только за знамя.
В карауле было два поста: первый, как и положено, охранял полковое Знамя, второй – вещевые и продуктовые склады, а также склад оружия. Поскольку караульное помещение находилось прямо напротив офицерского дома, где жил и командир части, то даже в ночное время смена караула осуществлялась строго по уставу. То же самое могу сказать и о процедуре вскрытия и сдачи складов под охрану – ни заведующие складами, ни начальники караулов не желали лишних приключений – порядок есть порядок. При заступлении в караул всему личному составу караула выдавалось личное оружие и три обоймы с патронами, начальнику караула, если он был из сержантского состава, а также караульным первого поста выдавались дополнительно штык-ножи от АКМов. Иногда начальником караула назначали и офицеров – обычно в случае, если в караул заступали «молодые» – в этом случае в состав караула включали и разводящего.
В штабе по части охраны соблюдался строгий порядок – все открытия и закрытия оружейной и секретной комнат обязательно записывались в журнал дежурства, находившийся в помещении дежурного. Секретчики, даже уходя на обед, делали соответствующие записи в журнале. В помещении дежурного должен был постоянно находиться дежурный писарь штаба или посыльный, которые должны были следить за порядком в штабе.
В казармах же все зависело от дежурного по подразделению и дневальных. Часто бывало даже, что оружейную комнату забывали опечатать. Если это обнаруживал командир дивизиона, то наказание было жестким – дежурный по окончании наряда отправлялся на гауптвахту. К счастью, это случалось не часто – до командира дивизиона непорядок успевали заметить или дневальные, или старшина, или кто-то из офицеров. Тем не менее, мой замкомвзвода умудрился дважды отсидеть на «губе» за это нарушение, причем, один раз он не только не опечатал оружейную комнату, но и забыл ее запереть.
Проход на территорию городка контролировал дежурный контролер КПП. В его обязанности входила проверка документов всех проходящих через КПП, а также проезжающих через КПП автомашин. Каждому военнослужащему полка, включая офицеров, а также всем гражданским, жившим или работавшим в городке, выдавались отпечатанные типографским способом пропуска. На них записывались фамилия, имя, отчество, звание (если оно было) и должность или отношение к части. Кроме того на пропуск ставились штампы, состоявшие из одной буквы, которые определяли, куда данное лицо может проходить. Пропуска подписывались начальником строевой части и заверялись печатью части. Срок действия пропусков был один год, после чего они заменялись, при этом менялись и буквы, означавшие допуски. При проходе через КПП необходимо было предъявлять эти пропуска вместе с военным билетом или паспортом. Конечно, тех, кого контролеры знали в лицо, они пропускали без этой формальности, но только в случае, если на КПП не было никого из начальства. Если подразделение шло строем, то пропускали через ворота, но при этом обязательно записывали в журнал, что за подразделение прошло, куда, в составе скольких человек и под чьим командованием. Все проезжавшие автомобили проверялись на наличие путевых листов и данные о них обязательно заносились в журнал, кроме того, обязательно досматривались кабины и кузова машин. Посторонние лица, в том числе военнослужащие других частей, на территорию городка обычно не допускались, за исключением тех офицеров, что были перечислены в специальном списке (из вышестоящих подразделений).
В случае несанкционированной попытки проникновения на территорию городка, контролер обязан был вызвать караул, нажав тревожную кнопку, располагавшуюся под его рабочим столом. Однако, как я уже писал выше, в городок можно было спокойно пройти, минуя КПП, за счет отсутствия ограды вдоль жилого городка.
С системой охраны РТЦ за время службы мне познакомиться не удалось, запомнилось только, что там было несколько постов охраны, располагавшихся на вышках, на въезде был КПП, где нес службу дежурный контролер.
Система охраны объектов стартового дивизиона была, можно сказать, многоуровневой. Периметр дивизиона был окружен ограждением из колючей проволоки, за исключением участка, что выходил к подъездной дороге – он был выполнен в виде забора из железобетонных плит. Ограждение было выполнено из железобетонных столбов высотой метра два, к которым на изоляторах были прикреплены ряды колючей проволоки с шагом порядка 15 см, в верхней части каждого столба крепились отклоненные наружу полуметровые консоли, на которые также была натянута проволока. Все ряды проволочного ограждения представляли собой сигнальные линии и были подключены к охранной системе «Клен-55». Пульт управления охранной системой находился на КПП дивизиона, питалась она как от сети, так и от аккумуляторов, которые были установлены в задней комнате КПП. Система была секционирована – длина секции приблизительно соответствовала протяженности одного взвода по вывозной дороге (около 200 метров), к сожалению, число секций уже забыл. Секционирование позволяло достаточно точно определить место срабатывания, и срабатывала при обрыве линии, взаимном замыкании линий, а также при замыкании линии на землю. По словам офицеров на верхние ряды колючей проволоки подавалось импульсное напряжение в несколько киловольт, остальные ряды были запитаны от низковольтного источника. При срабатывании системы на пульте загоралась лампочка, указывающая, на каком участке произошло срабатывание, и звенел звонок. Обо всех срабатываниях дежурный контролер КПП незамедлительно докладывал дежурному по дивизиону, который, вместе с нарядом ППР, выезжал на соответствующий участок для выяснения причин срабатывания. Чаще всего система срабатывала по ночам, причем, иногда по нескольку раз, и на все эти срабатывания выезжали и проверяли. Кроме того, каждое из них фиксировалось в журнале: дата, время, секция и возможная причина. В большинстве случаев причиной были зайцы либо другие звери, оставлявшие на колючке клочья своей шерсти, остальные были ложные срабатывания, связанные с погодными условиями. Реальных попыток проникновения за время моей службы зафиксировано не было, хотя преодолеть эту систему без ее срабатывания, особенно, когда нет снега, можно без особого труда, что мы и делали, если надо было срочно попасть в городок, например, на почту – главное было не попасться на глаза начальству. Зимой это было весьма затруднительно, поскольку дежурный по дивизиону дважды в день объезжал периметр, и при обнаружении следов по обе стороны системы сразу начиналось служебное расследование, тем не менее, это иногда удавалось. Тем же путем на дивизион пробирались и офицеры, целью которых была проверка несения службы, поскольку при их проходе через КПП об этом становилось известно всем дежурным подразделениям. Особенно этим отличался начальник штаба дивизиона майор Кожан.
Охрана дежурных взводов осуществлялась вооруженными патрулями из личного состава стартовых расчетов дежурных взводов. Патрулирование осуществлялось круглосуточно, за исключением времени, когда на стартовых позициях выполнялись работы, при этом, если работы выполнялись только на позициях одной из дорог, патруль не снимался. В дневное время (с 8 до 20 часов) выставлялся один патрульный на две дороги, в остальное время – по одному патрульному на каждую из дорог дежурного взвода. В обязанности патрульных входили охрана ракет, стоявших на позициях и контроль участка периметра, примыкавшего к дежурным взводам. Приближение кого бы то ни было к периметру, трактовалось как попытка проникновения, и патрульный имел право на применение оружия. Обычно при этом патрульный задерживал нарушителя, укладывая его на землю, после чего с ближайшей позиции звонил дежурному по бункеру. Тот, в свою очередь, связывался с дежурным по дивизиону, который прибывал на место, вызывал из городка особистов и передавал им задержанного. Если патрульный не смог задержать нарушителя, например, если нарушение произошло в зоне других взводов, он все равно сообщал об этом дежурному по бункеру, после чего дежурный по дивизиону сам пытался задержать нарушителя силами наряда ППР, прибывавшего вместе с ним. За год у нас на дивизионе было обычно 3 – 4 случая задержания, в основном задержанные были грибниками, но бывали и лыжники. О дальнейшей судьбе задержанных мне ничего не известно. За каждое задержание патрульному, выявившему нарушение, давали отпуск, поэтому службу они обычно несли бдительно, особенно в дневное время.
В темное время суток проход на дороги дежурных взводов был разрешен только в сопровождении дежурного по дежурным взводам, который являлся и разводящим. Это требование выполнялось довольно строго, причем, даже в отношении своих. Если же кому-то надо было по какой-то причине пройти или проехать на позиции, не привлекая для этого дежурного, то обычно звонили на бункер, дежурный по бункеру, если причина была уважительной, звонил на позиции той дороги, куда надо было попасть, находил патрульного и предупреждал его о визите. Если на взвод прибывал проверяющий, и об его прибытии не удалось заранее всех предупредить, то при первой же возможности патрульный звонил на бункер – у нас был даже свой код – три коротких звонка. К бункерам от казармы дежурных взводов были протоптаны прямые тропинки, чтобы дежурным при смене можно было не выходить на дороги.
Входные гермодвери всех бункеров, кроме дежурных, были постоянно закрыты на навесные замки и опечатаны печатями командиров соответствующих взводов, либо печатью дежурного электрика по батарее. Зимой, правда, они обычно не опечатывались ввиду замерзания пластилина. Дежурный электрик по батарее был обязан дважды в день – утром и вечером обходить все бункера батареи, проверяя их состояние и записывая в журналы температуру и влажность в командных отсеках (для этого во всех бункерах были психрометры). В случае обнаружении незапертых входных дверей, было необходимо проверить целостность оборудования бункера и печатей на ПУСе, двери распредустройства и шкафе с документацией взвода и сделать об этом соответствующую запись в журнале учета работы данного бункера, после чего запереть входную дверь. По окончании обхода бункеров в журнале дежурств дежурного взвода также делалась запись о проведении обхода. В случае, если незапертая дверь обнаруживалась утром, в то время как во время вечернего обхода она была заперта, либо если было обнаружено повреждение печатей, либо недостача или повреждение оборудования, надо было незамедлительно доложить об этом командиру дежурного взвода, который докладывал об этом дежурному по дивизиону и они начинали расследование инцидента. Чаще всего виновником был сам командир дежурного взвода, которому что-то потребовалось на своем взводе, поэтому дальше него эта информация не уходила. Что же касается записей в журнале, то их каждый день проверял либо командир батареи, либо один из его заместителей и на их основе объявлялось взыскание командиру взвода, чей бункер оказался незапертым. В связи с этим чаще всего мы сами связывались с командиром соответствующего взвода по телефону и решали с ним, надо ли делать записи или стоит просто запереть бункер, не поднимая шума.
Входные двери командных отсеков бункеров, как я уже писал выше, были оборудованы контактной сигнализацией, выведенной на пульт оперативного дежурного полка, располагавшегося в РТЦ. Обычно утром в рабочие дни эта сигнализация отключалась и включалась вновь по окончании занятий. Однако, по инструкции, после вскрытия бункера и входа в командный отсек, надо было доложить об этом оперативному дежурному, позвонив на РТЦ. Также необходимо было докладывать об окончании работы на бункере, после чего входная дверь закрывалась, и если в течение нескольких минут после этого не звонил телефон, то считалось, что сигнализация работает и можно запирать бункер. Тем не менее, в большинстве случаев требования этой инструкции не исполнялись, и перед уходом работа сигнализации не проверялась, более того, дверь в командный отсек зачастую оставлялась открытой. Поэтому, вечером, при включении сигнализации выяснялось, что сигнал о закрытии двери с какого-то бункера не проходит. В этом случае оперативный дежурный звонил на дежурный взвод соответствующей батареи и сообщал об отсутствии сигнала. Дежурный по бункеру передавал это сообщение дежурному электрику батареи и тот шел на бункер и проверял причины отказа. В случае, если на бункере дежурил сам дежурный электрик по батарее, то он вызывал второго электрика и после его прибытия шел устранять неисправность. Бывали случаи, когда по тем или иным причинам сигнализация срабатывала среди ночи – и в этом случае было необходимо идти и выяснять причины ее срабатывания – чаще всего это было связано с плохими контактами. Особенно строго следили за работой сигнализации на пятом взводе, поскольку там, в бункере, стояли имитаторы. Что же касается остальных взводов, то все зависело от того, кто был оперативным дежурным – с некоторыми из них можно было договориться о временном отключении сигнализации на том бункере, откуда приходил сигнал, и отложить разбор причин до утра.
Охрана ППР также осуществлялась патрулями, они охраняли учебные ракеты и автотехнику ППР и, возможно, заправочные позиции – точно их организации и состава я, к сожалению, не помню. Кроме того, как я уже говорил выше, личный состав патрулей ППР, совместно с дежурным по дивизиону, принимал участие в задержаниях нарушителей.
Styx # 24 ноября 2017 в 17:34 +1
Глава 3. Боевое дежурство.

Первые впечатления.

Итак, сам того не ожидая, я оказался на боевом дежурстве. Машина, на которой мы ехали, остановилась перед казармой дежурных взводов, мы с капитаном Швидким вышли и направились в казарму. В ней, не смотря на воскресный день, почти никого не было. Кроме дежурного и дневального еще несколько человек спало, как мне объяснили, – ночной наряд – весь личный состав находился на позициях. В это время боевое дежурство от нашей батареи нес «дембельский» четвертый взвод во главе с командиром пятого взвода старшим лейтенантом Бирюковым. Первым делом я сдал свой карабин в оружейку, противогаз, как мне сказали, надо было отнести на бункер. После этого мне показали койку, на которой я должен был спать. Она стояла у окна, непосредственно у решетки оружейной комнаты. В глаза бросилось то, что заправка всех коек была просто идеальной – они все были «кирпичиком» – в карантине нам такого, как мы не старались, добиться не удавалось. Капитан Швидкий объяснил мне, что вдоль окон всегда спит личный состав первой батареи, а у стены – второй. Позже я узнал, что койки в казарме дежурных взводов занимаются, с одной стороны, в соответствии с должностью – сержанты всегда спали ближе к Ленинской комнате, расчеты занимали рядом стоящие койки, а с другой – по старшинству – ближе к оружейной комнате места занимали молодые солдаты.
Выгрузив содержимое своего «сидора», я приступил к заправке койки (постельное белье, как мне приказали, я тоже взял с собой). Здесь выяснилась причина столь отличной заправки коек – поверх тюфяка лежал толстый, в размер койки, лист поролона. Поэтому, натянув одеяло, и получался аккуратный «кирпичик».
После того, как я закончил процедуры, связанные с размещением, мы направились на бункер. Там я был представлен командиру взвода, его заместителю сержанту Пошехонову и дежурному электрику, его фамилию я, к сожалению, уже забыл, в памяти осталось только имя – Анатолий. Первым делом со мной провели инструктаж по технике безопасности, который включал в себя не только правила безопасности при работе с электроустановками, но и правила, связанные с подъемниками и ракетами. Затем я приступил к изучению документации взвода, состоявшей из инструкций и журналов – как мне объяснили, я должен знать наизусть все, что касается боевой работы взвода и уметь командовать расчетами, поскольку по тревоге, до прибытия на взвод командира взвода или его заместителя, я должен исполнять их обязанности. Кроме того, надо было уметь правильно и своевременно заполнять все журналы учета работ.
Поскольку время приближалось к обеду, очень скоро все ушли, оставив меня одного, объяснив перед уходом, как я должен отвечать на звонки и что делать в случае объявления тревоги. Я же продолжил изучение инструкций. С большей частью из них я был уже знаком – мы изучали их в процессе первоначального обучения, те же, что касались боевой работы расчетов, были для меня в новинку, их пришлось читать очень внимательно, тем не менее, многие их положения остались мне непонятны. Через какое-то время на бункер вернулся дежурный электрик и отправил меня в казарму на обед, предупредив при этом, чтобы я шел по тропинке, а не по дороге, поскольку патрульные меня еще не знают и могут по ошибке подстрелить. Скажу сразу, что этой тропинкой все пользовались постоянно, во-первых, поскольку она значительно сокращала путь, а во-вторых, позволяла не беспокоить лишний раз патрульных. По дороге мы ходили только при сильных снегопадах или дожде, или в период распутицы.
В казарме меня ждал, можно сказать, королевский обед – по две порции первого, второго и компота, причем, суп и каша были предусмотрительно подогреты на плите. В начале я подумал, что произошла какая-то ошибка, однако дежурный разъяснил мне, что обе эти порции мои. Как выяснилось позже, на дежурных взводах существовала традиция, что порции дежурных и патрульных, несших службу во время приема пищи остальным личным составом, должны быть больше. На раздаче эти порции накладывались первыми и ставились на плиту или в духовку, чтобы не остыли. Кроме того, все излишки, оставшиеся после раздачи, также делились на отсутствующих. Бывали случаи, когда наряд, занимавшийся раздачей пищи, сам оставался без еды, но порции дежурных и патрульных были неприкосновенны. Эта традиция неукоснительно соблюдалась на протяжении всей моей службы и передавалась из призыва в призыв. На кухне, при отправке пищи в дежурные подразделения, также всегда добавляли некоторый излишек, по сравнению с нормой, включая сахар, масло и хлеб.
После обеда я вернулся на бункер, где уже в неформальной обстановке познакомился с дежурным электриком. Звали его, как я уже сказал, Анатолий, очень жалею, что память не сохранила его фамилии. Те несколько месяцев, что мне довелось служить с вместе ним, были для меня не только хорошей профессиональной школой, но и дали мне очень много в чисто человеческом плане. Анатолий не просто передавал свои знания, но старался сделать это ненавязчиво, показывая как лучше и быстрее выполнить ту или иную операцию. При этом я даже не чувствовал того, что он является старослужащим – мы общались на равных. Да и вообще, в ту первую неделю дежурства со старослужащими, не смотря на многочисленные рассказы о «дедах», которые я слышал в карантине, я ни разу не почувствовал даже малейшего намека на то, что я являюсь «салагой». Скажу даже больше, в один из дней, когда я сидел на бункере, мне принесли целую миску жареных грибов с картошкой, которые «деды» нажарили на костре. Сейчас, по прошествии многих лет, я не исключаю того, что такое отношение ко мне было вызвано тем, что в составе взвода были и мои земляки, однако, не думаю, что этот фактор был определяющим.
В тот первый день Анатолий объяснил мне основные правила несения дежурства на бункере. Часть из них основывалась на инструкциях, другую часть составляли т.н. неписаные правила. Дежурство на бункере осуществлялось силами двух электриков и замкомвзода посменно, о последовательности дежурства договаривались обычно заранее, составляли график дежурства, который подписывал командир взвода, после чего его подшивали в специальную папку. Продолжительность смены на бункере составляла 12 часов – официально с девяти до девяти, однако реально смена происходила сразу после завтрака или ужина и зависела скорее от того, когда из городка привозили пищу. Перед ночной сменой с обеда до ужина заступающая смена имела право на отдых, после нее – тоже – от завтрака и до обеда. Ночью во время дежурства официально спать запрещалось, однако, этот запрет обычно не выполнялся – в качестве лежака использовались ящики имитаторов, на которые расстилали шинель, а под голову клали противогаз. Главным было то, чтобы проверяющие это не обнаружили. У нас даже была шутка: пожарные спят на службе сутки, а дежурные на бункерах – 25 часов. Дежурный был обязан постоянно находиться на бункере, следить за исправностью оборудования, температурой и влажностью в помещении командного отсека, поддерживать чистоту и порядок как внутри бункера, так и вокруг него, отвечать на все телефонные звонки, при объявлении тревоги действовать строго по инструкции. Запрещалось пускать без разрешения командира взвода в оперативный отсек посторонних, включая личный состав стартовых расчетов. В ночное время входная дверь бункера должна была быть запертой. Перед сдачей смены дежурный был обязан произвести влажную уборку бункера, проверить наличие оборудования, особенно кабелей обогрева, переносок и инструмента – расчеты часто забывали принести его обратно после регламентных работ, заполнить при необходимости журнал производства работ и сделать запись в журнале передачи дежурств. При приемке дежурства проверялись порядок и чистота в бункере, а также вокруг него, конечно, если дежурство сдавал замкомвзода, особенно из старослужащих, то этот пункт, что называется, опускался, хотя скажу сразу, сержанты тоже не гнушались тем, чтобы помыть пол. Затем проверялось наличие оборудования согласно описи, если, например, к ракетам были подключены кабели обогрева, то в журнале передачи дежурств делалась соответствующая запись. Также в обязательном порядке проверялось напряжение аккумуляторной батареи и выходные напряжения трансформаторов. После приемки дежурства, сдающий и принимающий расписывались в журнале передачи дежурств. По инструкции при приеме дежурства по бункеру должен был присутствовать и командир дежурного взвода, который также расписывался в журнале, однако, на практике он ставил свои подписи только в конце недели, когда сдавали дежурство другому взводу.
Вечером я вернулся в казарму. Первое, что бросилось в глаза, было то, что весь личный состав сидел в Ленинской комнате и смотрел телевизор – во время карантина это было для нас непозволительной роскошью. Сейчас уже конечно не помню, какой фильм тогда показывали – я только заглянул туда, не смея присоединиться. По окончании фильма все высыпали в жилое помещение, увидев меня, стали задавать вопросы: кто, откуда, как первый день? Не обошлось и без подколов. Тем не менее, общий тон общения был очень благожелательным, и в этот вечер удалось познакомиться почти со всеми. От второй батареи на дежурстве был шестой взвод – взвод «черпаков». С электриком этого взвода Николаем Кудрявцевым я был уже знаком, поскольку большинство наших занятий проходило на бункере его взвода. Он был из Подмосковья, до армии работал помощником машиниста электричек в депо Москва-Казанская и в отличие от остального личного состава своего взвода, прослужил всего на полгода больше нас.
Первые три дня меня не допускали к самостоятельному дежурству – я сидел на бункере только днем, при этом на бункере вместе со мной были либо Анатолий, либо замкомвзвода сержант Пошехонов, лишь только в ночь на четверг мне было впервые разрешено дежурить самостоятельно. Все последующие смены мы дежурили уже согласно графику. К этому времени я уже неплохо освоился в своей новой должности, изучил все необходимые инструкции, принял участие в боевой работе по тревоге и разобрался в общих принципах несения службы на боевом дежурстве.
Кроме дежурных взводов на дивизионе постоянно находился личный состав ППР – казарма ППР располагалась позади здания ППР, а также дежурный по дивизиону и дежурный связист. Дежурный по дивизиону назначался из числа заместителей командира дивизиона, командиров батарей и их заместителей. Дежурили они посуточно согласно графику. Дежурный по дивизиону нес службу на командном пункте дивизиона, в бункере. Он должен был выполнять обязанности командира дивизиона при объявлении тревоги до того момента, когда на командный пункт прибывал сам командир дивизиона. Кроме того, он был обязан проверять все случаи срабатывания охранной сигнализации периметра дивизиона, задерживать и передавать особистам нарушителей. Также в его обязанности входила проверка несения службы и выполнения распорядка дня личным составом дежурных смен дивизиона. Поэтому, как только дежурный по дивизиону выходил из бункера, связист, сидевший в соседней от него комнате, сразу звонил в казармы ППР и дежурных взводов, а также на дежурные бункера и КПП.
Первая неделя моего дежурства пролетела незаметно. За это время мне удалось освоить большинство премудростей несения дежурства, освоиться, что называется, в коллективе и привыкнуть к распорядку, который в значительной степени отличался от того, что был у нас в карантине. В четверг капитан Швидкой сообщил мне, что я остаюсь на дежурстве еще на одну неделю, а также то, что я переведен на должность электрика пятого, особого, ядерного, взвода. Позже оказалось, что и эта неделя была не последней – всего первое мое дежурство продолжалось более месяца.
За время моего первого дежурства сменилось несколько составов дежурных взводов, и в ходе него я познакомился практически со всем личным составом и командирами взводов. Личный состав каждого взвода состоял, в основном, из воинов одного призыва. Исключением был лишь только пятый взвод – в его составе были расчеты всех призывов. Что касается командиров взводов, то на момент начала моей службы в нашей батарее их было только трое. Командиром первого взвода был старший лейтенант Волков – он был и командиром нашего взвода в карантине. Вторым взводом командовал лейтенант Пантелеев и командиром пятого взвода был старший лейтенант Бирюков. В конце июля в полк прибыли молодые офицеры, окончившие Горьковское училище, из них в нашу батарею командирами взводов были назначены старший лейтенант Владимир Артухевич и лейтенант Козловский. До получения допуска на самостоятельное боевое дежурство молодые офицеры заступали дежурить в качестве дублеров. В первые дни своего дежурства они старались организовать службу строго по уставу, особенно этим отличался лейтенант Козловский, но уже к концу первой недели их пыл значительно поостывал, хотя Козловский и в дальнейшем отличался приверженностью к наведению уставного порядка. После сдачи экзаменов – в чем они заключались, я не знаю – молодые офицеры получили официальные назначения: старший лейтенант Артухевич был назначен командиром пятого взвода, а лейтенант Козловский – четвертого взвода и были включены в график дежурств. Старший лейтенант Бирюков был назначен командиром третьего взвода, фактически не имевшего личного состава, поскольку поступил в какое-то высшее военное училище и в дальнейшем часто уезжал на учебу.


Заступление на боевое дежурство.


Заступление на боевое дежурство было у нас, можно сказать, ритуалом. К нему готовились обычно заранее, закупая в магазине курево, тетради и прочие необходимые вещи, поскольку зачастую в последний момент этого сделать не удавалось. Лишь позже, когда на дежурных взводах ввели должность старшины, стало возможно заказывать что-то через него из магазина.
Взвода заступали на боевое дежурство согласно графику. График заступления взводов на боевое дежурство составлялся на полугодие. Этот график составлялся командиром батареи и содержал фамилии всех офицеров батареи кроме самого командира (все заместители командира батареи были обязаны хотя бы раз в год нести боевое дежурство) и даты заступления каждого из них на боевое дежурство. При составлении графика учитывались отпуска и личные пожелания офицеров. Он представлял собой отпечатанную типографским способом таблицу, заполнявшуюся от руки: по вертикали слева располагались фамилии командиров, заступавших на дежурство, по горизонтали – даты заступления на боевое дежурство. Побатарейные графики не позднее 15 ноября или мая передавались в штаб дивизиона, где на их основе составлялся дивизионный график заступлений на боевое дежурство, определявший также старшего офицера по дежурным взводам на каждую неделю. Дивизионный график, подписанный начальником штаба дивизиона, не позднее последнего вторника ноября или мая передавался на утверждение в штаб полка, где на его основе составлялся полковой график. К концу первой недели декабря или июня дивизионные график, утвержденный начальником штаба полка, вывешивался на доску у штаба дивизиона. Изменения в утвержденный график вносились только в исключительных случаях и обязательно согласовывались в штабе полка.
Каждый офицер, заступавший на боевое дежурство, сам подбирал личный состав дежурного взвода, командиры взводов в большинстве случаев заступали дежурить с личным составом своего взвода, однако были и исключения, особенно в период демобилизации. Бывали случаи, что даже расчеты комплектовались из воинов, входивших в разные взвода, правда, перед этим они проводили тренировки на слаженность работы. Электрики также обычно дежурили в составе своего взвода, дежурным электриком по батарее обычно назначался электрик с более высокой категорией. Окончательный состав дежурных взводов определялся где-то за неделю до заступления на дежурство. В случае формирования «сборного» взвода, из желающих отправиться дежурить образовывалась настоящая очередь. Составленный командиром взвода список утверждался командиром батареи обычно в понедельник утром на планерке, после чего он передавался в штаб дивизиона, а оттуда – в штаб полка, где на их основании составлялся приказ о заступлении на боевое дежурство.
График дежурства на взводе (на бункере) по инструкции должен был составлять командир взвода за день до заступления. В действительности же электрики и замкомвзода обычно договаривались об очередности смен уже после прибытия на дежурство, от руки чертили график, который после этого подписывал командир дежурного взвода и утверждал командир батареи или один из его заместителей. Утвержденный график подшивался в папку. Этот график носил формальный характер, хотя в основном и исполнялся.
График суточных нарядов на дежурных взводах составляли совместно командиры взводов, заступавшие на дежурство за два дня до заступления, учитывая обычно при этом пожелания заступавших с ними командиров отделений. Суточный наряд состоял из дежурного по дежурным взводам, помощника дежурного, который должен был выполнять обязанности разводящего, двух расчетов основных патрульных, несших службу в течение всех суток, и двух расчетов дополнительных патрульных, несших службу с 20:00 до 8:00. Дежурный по дежурным взводам и его помощник назначались из числа командиров отделений поочередно от каждого из дежурных взводов, при этом дежурный и его помощник назначались из разных взводов. Патрульными назначались расчеты подчиненных им отделений, они несли службу строго на своих взводах. Дополнительные патрульные из отделения дежурного по дежурным взводам в свободное от патрулирования время исполняли также обязанности дневальных, а во время приема пищи и раздатчиков. График суточных нарядов подписывался старшим офицером дежурных взводов и утверждался командиром дивизиона, по прибытии на дежурство он вывешивался на доску документации в казарме дежурных взводов, а по окончании несения дежурства сдавался в штаб дивизиона. Помощник дежурного по дежурным взводам на практике исполнял свои обязанности лишь в случае, если на дежурстве был кто-то из заместителей командира дивизиона или если дежурство несли «молодые», а также при прибытии на дивизион проверяющих. Обычно же дежурный и его помощник договаривались между собой о разделении ночного времени несения дежурства. Об этом знали все начальники, но делали вид, что не замечают. Электрики в состав суточного наряда никогда не включались и если и выполняли какие-либо работы, не связанные с их прямыми обязанностями, то только в случае общего аврала. Смена суточного наряда происходила в 18:00, при этом инструктаж нового наряда проводил один из дежурных офицеров.
Смена дежурных взводов производилась всегда по пятницам. Личный состав, заступавший на боевое дежурство, сразу после подъема шел в баню, после чего получал постельное белье и собирал свои вещи. После завтрака – получали личное оружие и противогазы, командир батареи или его заместитель проверяли подготовку к несению службы. В девять утра начинался полковой развод, на котором дежурная смена, за исключением ППР, строилась на правом фланге. В этот день развод всегда был с оркестром, по его окончании дежурная смена отправлялась к местам несения службы, при этом дежурная смена РТЦ всегда уезжала на автобусе, мы же обычно шли на дивизион пешком.
По прибытии в казарму дежурных взводов, первым делом, сдавали оружие и распределяли спальные места. Обычно каждый знал, какую койку ему следует занимать, однако, иногда случались и инциденты. В этом случае окончательное слово было за сержантами – они кроме уставного порядка следили и за исполнением неписанных правил. В крайнем случае, при равенстве всех условий, в ход шли спички – вытянувший короткую, получал право занять лучшее место. Эта процедура занимала обычно не более четверти часа.
Оставив в казарме личные вещи, личный состав шел на взвода принимать технику. Расчеты осматривали стартовые позиции и ракеты, а также их чехлы, проверяли работу оборудования – все должно было быть чистым и исправным. Замкомвзвода проверял документацию и чистоту на бункере и вокруг него – все журналы должны были быть заполненными, в бункере не должно было быть следов пыли, территория вокруг бункера, особенно дорожки, должны были быть чистыми. Особое внимание уделялось имитаторам – проверялась их внешнее состояние и состояние их кабелей. По инструкции было положено также проверять с их помощью и работоспособность ПУСа, однако обычно это не делалось из-за недостатка времени – в крайнем случае, проверяли работу одной из точек. Дежурный электрик взвода проверял комплектность и работу оборудования, аккумуляторы должны были быть полностью заряженными, покрашенными и без следов солей. Также проверялась чистота кабельных каналов – кабельные каналы должны были быть чистыми, побеленными, мышеловки свежеснаряженными (хотя мышей за свою службу я ни разу в бункерах не видел), на кабелях не должно было быть следов ржавчины. Для наведения блеска в бункере перед сдачей дежурства мы обычно использовали мастику для пола, а рефленки и кабели протирали ЦИАТИМом. Дежурный электрик по батарее был обязан проверить наличие и работу оборудования на всех остальных бункерах, а также их документацию. Командир взвода, как правило, сам проверял внешнее состояние ракет, одновременно сверяя их заводские номера и показания манометров с последними записями в журналах.
Во время этой процедуры личный состав взвода, сдававшего дежурство, также находился на позициях и по мере необходимости устранял все выявленные недостатки. В случае, если выявленные в ходе приемки недостатки было невозможно сразу устранить, об этом докладывалось командиру взвода, который вносил их в дефектационную ведомость. Кроме неисправностей, туда заносились и все прочие замечания, как-то: неубранность территории, повреждения краски, следы ржавчины на оборудовании, устранение которых требовало значительного времени или каких-либо материальных ресурсов. За время моей службы не было, пожалуй, случая, когда приемка обходилась без замечаний. По окончании приемки эта ведомость подписывалась обоими командирами взводов.
К двенадцати часам дня сдающая и принимающая смены, за исключением дежурных и патрульных, возвращались в казарму и строились для зачитки приказа. Обычно построение происходило на главной дороге перед казармой и лишь зимой, в случае холодной погоды, в жилом помещении. На построении обязательно присутствовали командиры батарей или их заместители. Через некоторое время на командирском УАЗе в сопровождении командира дивизиона приезжал начальник штаба полка подполковник Хромов, который и зачитывал приказ. Лишь изредка приказ о заступлении на боевое дежурство зачитывал кто-либо другой. Подполковник Хромов был лет пятидесяти пяти, высокого роста, грузный, внешне чем-то похожий на породистого бульдога. Это сходство усиливалось тем, что его мучила одышка и он постоянно сплевывал. Выйдя из машины, он вначале обходил весь строй, осматривая личный состав. Передвигался он медленно, по пути делая замечания по внешнему виду отдельных военнослужащих, не забывая при этом и офицеров, перемежавшиеся отборным матом. За ним семенил командир дивизиона подполковник Фокин – он был почти на две головы ниже Хромова, который после каждого высказанного начальником штаба полка замечания добавлял свои комментарии с угрозами наказания виновного. Со стороны вся эта процедура выглядела очень уморительно, однако смеяться было нельзя – смех в строю сразу вызывал гнев обоих подполковников и мог привести к реальному наказанию.
После завершения обхода подполковник Хромов выходил на середину строя, раскрывал кожаную папку, услужливо протянутую ему командиром дивизиона, – до этого момента подполковник Фокин всегда бережно держал ее в своих руках – и начинал зачитывать приказ. Приказ о заступлении на боевое дежурство составлялся от имени Министра Обороны СССР и содержал поименный, с указанием должностей, состав всех дежурных подразделений полка. Приказ подписывали командир и начальник штаба полка. Подполковник Хромов всегда зачитывал его полностью, время от времени вытирая рот платком, видимо боясь забрызгать документ. Чувствовалось, что чтение приказа доставляет ему удовольствие. Иногда, споткнувшись на сложно произносимой фамилии, он тихо матерился. Окончив чтение, он всегда задавал два вопроса, на которые сам же и отвечал: «Вопросы? – Вопросов нет! Больные? – Больных нет!». После этого следовал доклад командиров заступающих дежурных взводов о результатах приемки взводов, в ходе которого они зачитывали перечни выявленных недостатков, опуская обычно такие мелочи как неубранность территории или повреждения краски, следы ржавчины на оборудовании приравнивались к серьезным недостаткам. В случае, если в числе выявленных недостатков были хоть малейшим образом связанные с обеспечением боеготовности, например, отсутствие на взводе запасных лампочек для переносок, то и командиру соответствующего взвода и командиру батареи доставалось, что называется, по полной программе и далеко от литературных выражениях. В более серьезных случаях, которые, правда, были исключением – за мою службу такое было лишь пару раз – доставалось и командиру дивизиона. По окончании этой процедуры подполковник Хромов давал команду: «На боевое дежурство заступить!». После этого офицеры направлялись в офицерскую комнату, где расписывались в журнале передачи дежурств. Личный состав взводов, сдававших дежурство, шел устранять выявленные недостатки, вновь прибывшие начинали нести службу, новые дневальные приступали к приемке казармы. Обычно взвода, сменившиеся с дежурства, возвращались в городок уже к обеду, однако, однажды, когда в результате проверки была выявлена серьезная неисправность подъемника (что там случилось, уже не помню), взвод, сдававший дежурство, ушел в городок только перед отбоем, после того, как неисправность была устранена. В результате командир взвода получил предупреждение о неполном служебном соответствии, командир отделения и старший номер расчета получили по трое суток гауптвахты, виновный расчет был отстранен от несения дежурства на полгода.

Распорядок дня дежурных взводов.

Распорядок дня на дежурных взводах формально был таким же, как и в городке. Командиры взводов, заступая на дежурство, приносили с собой и вывешивали на доску документации дежурных взводов расписания занятий с личным составом, которые представляли собой выписку из расписания занятий батареи. В реальности же занятия в полном объеме проводились лишь в случае, если дежурил взвод «молодых» или одним из командиров дежурных взводов был кто-то из командования дивизиона. В остальных случаях в обязательном порядке проводились лишь политзанятия и иногда занятия по уставам и защите от оружия массового поражения – чтобы освежить в памяти основные их положения. Занятия проводились повзводно, один взвод занимался в Ленинской комнате, другой – в столовой; в летнее время – даже на улице, рассаживаясь в спортивном городке, либо вытаскивая столы и стулья на поляну рядом с казармой. Если командиры взводов требовали проведения и занятий по строевой подготовке, то сержанты обычно отводили личный состав на одну из дорог, где и проводили положенное время. Занятия по физической подготовке проводились обычно только летом, в зимнее время их заменяли бегом, который, если командир взвода лично в нем не участвовал, обычно также оканчивался на одной из дорог.
Форма одежды тоже, можно сказать, была свободной, утренние осмотры практиковались только при дежурстве молодого пополнения. Офицеры обычно если и делали замечания, касающиеся формы одежды, то только перед сменой с дежурства. Также, с молчаливого согласия офицеров, многие надевали спортивные трико, которое предусмотрительно брали с собой на дежурство. В городке такая вольность разрешалась только в воскресенье и то при условии участия в спортивных мероприятиях. В теплое время года большинство, включая офицеров, ходило в тапках или припасенных кроссовках, надевая сапоги лишь при прибытии начальства или по тревоге.
При всем при этом в казарме соблюдался порядок, койки были аккуратно застелены и выровнены по нитке. В отличие от городка, дневальный практически всегда находился у тумбочки, рядом с телефоном – он был обязан предупреждать всех в случае внезапного появления проверяющих и хоть на время задержать их, чтобы личный состав успел выключить телевизор и хоть как-то привести себя в порядок.
Утро в казарме дежурных взводов, как и положено, начиналось с команды «Подъем!», однако, в отличие от городка, обычно эта команда выполнялась как-то неспешно. В первый день моего нахождения на дежурстве, когда я по привычке сразу вскочил и стал одеваться, даже дежурный был очень удивлен моим поведением. При этом старослужащие оставались спать до прибытия «самолета» – автомобиля, привозившего завтрак, остальные же, поднявшись, не спеша умывались, одевались и заправляли постели. Никаких построений и осмотров обычно не проводилось. Иногда, правда, если просыпался кто-либо из дежурных офицеров, он заходил в казарму и начинали поднимать разоспавшийся личный состав, но это делалось тоже, скорее, из проформы. Другое дело, когда на дежурство заступали «молодые» – в этом случае, по крайней мере, в первые несколько месяцев службы, положения устава соблюдались в полном объеме.
Первыми завтракали заступающие смены дежурных по бункерам и патрульных, которые сразу же уходили нести службу, остальные ждали, пока не будет окончена раздача. После завтрака все приступали к равнению коек и приборке помещения, в этой работе участвовали все, независимо от срока службы, поэтому работа шла очень быстро. Дневальные в это время мыли посуду. Хочу заметить, что у нас на дежурных взводах было принято, что все работы по уборке, как помещений, так и территории вокруг казармы, выполнялись совместными усилиями, фронты работ обычно распределял дежурный, дневальным после этого оставалось только поддерживать порядок в течение дня. Дежурные по бункерам, пришедшие со смены, после завтрака обычно ложились спать, хотя электрики, зачастую, шли обслуживать оборудование других бункеров – деление на электрика взвода и батареи было для нас условным и если надо было сделать что-то, то работы выполнял свободный от дежурства электрик. Иногда, на усмотрение командира взвода, разрешалось спать до обеда и расчетам дополнительных патрулей, несших службу ночью, а также помощнику дежурного.
По окончании уборки, продолжавшейся около получаса, в будние дни начинались занятия, в выходные дни – свободное время, правда, зачастую, даже в эти дни до обеда личный состав занимался обслуживанием техники. По понедельникам и четвергам с утра всегда проводились либо политинформации, либо полноценные политзанятия – графики их проведения и их тематику устанавливал замполит полка на основе рекомендаций, поступавших свыше. Все это находило отражение и в расписании занятий. Политинформация отличалась от политзанятий, во-первых, продолжительностью – не более получаса, во-вторых, – методикой – до личного состава просто доводилась какая-либо информация о событиях в стране или мире. На политзанятиях проводилось углубленное изучение какой-либо темы с обязательным конспектированием, продолжительность политзанятий была обычно два часа. На дежурстве эти занятия проводили командиры взводов, лишь изредка перепоручая ответственность за их проведение кому-то из сержантов или даже солдат, кто, по их мнению, был наиболее подготовлен, но непременно контролируя ход занятий. Политзанятия обязательно включали в себя изучение трудов «основоположников», материалов пленумов и съездов КПСС, материалов Главного Политуправления, а также истории КПСС и Вооруженных Сил и, в какой-то мере, географии. Для этого в каждой Ленинской комнате были полные собрания трудов Маркса, Энгельса, Ленина, учебники по истории КПСС и Вооруженных Сил, а также брошюры с материалами последних пленумов и съездов КПСС и речами Л.И.Брежнева, которые мы должны были конспектировать при подготовке к занятиям во время т.н. самоподготовки. Лично я обычно брал нужную литературу с собой на ночное дежурство, где и писал конспекты, высвобождая тем самым свое личное время – самоподготовка обычно проводилась за счет личного времени. Во время самих политзанятий также было необходимо вести записи того, что нам говорилось, особенно это касалось каких-либо дат и других цифровых показателей – обычно их давали нам под диктовку. В конце занятия обычно проводился опрос, в ходе которого надо было обязательно отразить все те параметры, на которые было обращено внимание. Кроме того, время от времени офицеры, особенно замполит батареи, проверяли ведение конспектов. Если там отсутствовали записи по какой-либо теме, надо было восполнить этот пробел за счет своего личного времени, в противном случае, могло последовать наказание в виде наряда вне очереди. Особенно тяжело было тем, кто владел русским языком в недостаточной степени – им приходилось либо переписывать все подряд, либо договариваться с кем-либо о переписывании готовых конспектов. В последнем случае владелец конспекта мог потребовать в качестве оплаты сигареты, сладкое или поход в чайную, правда, это случалось редко. Очень ценились конспекты, оставленные ушедшими на дембель военнослужащими, – у нас на бункере их было штуки три – мы хранили их в ящике с документацией и никому не показывали.
До обеда дежурные расчеты обычно занимались либо обслуживанием техники на позициях, либо тренировками. Тренировки обычно проводились на одном из соседних взводов, при этом свободный от дежурства замкомвзода или электрик сидели в бункере этого взвода на случай объявления тревоги, чтобы своевременно оповестить о ней расчеты. За ходом тренировок всегда наблюдал командир взвода. Работы по обслуживанию техники выполнялись под руководством командиров отделений, командир взвода обычно лишь принимал работы по их окончании. На дежурных взводах, если никто из командиров отделений не был дежурным по дежурным взводам, то работы велись на обеих дорогах, патруль на время работ снимался и занятый на патрулировании личный состав также участвовал в работах. В противном случае работы велись только на одной дороге.
Ко времени обеда все подтягивались к казарме. Летом располагаясь, обычно, на территории спортивного городка или шли купаться – недалеко от казармы, за перекрестком главной дороги и второй дороги восьмого взвода был довольно большой и глубокий пруд с хорошим пляжем и чистой водой. В отличие от городка, где купание было строго регламентировано, на дежурстве нам это не запрещалось. Второй хороший пруд был рядом с дальней дорогой пятого взвода, там был даже большой плот, изготовленный из металлических бочек, поверх которых был положен деревянный настил. Офицеры дивизиона обычно приходили туда в выходные дни ловить рыбу.
Обеда все ждали с нетерпением – вместе с ним на дивизион привозили почту. Первыми опять-таки обедали заступающие смены патрульных и сменившиеся утром дежурные бункеров – они шли подменять дежуривших в дневную смену. После обеда все заступающие в наряд, включая расчеты дополнительных патрулей, ложились спать. Остальные либо шли на занятия, если таковые проводились, либо занимались своими делами. Обычно дежурный после обеда выяснял у дежурного по КПП: кто из начальства находится на дивизионе. Если никого из командования не было, а дежурный по дивизиону сидел на командном пункте, то каждый мог заниматься своим делом, в противном случае делали вид, что проводятся занятия. Зимой обычно все собирались в Ленинской комнате, где смотрели телевизор, зачастую, вместе с дежурившими офицерами, или читали газеты. Летом либо шли на пруд, либо расходились по дивизиону в поисках грибов и ягод, предупреждая, в последнем случае, дежурного о своем приблизительном местонахождении. Главным условием было не попасться на глаза за этими занятиями возможным «гостям» – проверяющим. О прибытии на дивизион проверяющих дежурного обычно сразу оповещал дежурный по КПП, то же делал дежурный связист в случае, если дежурный по дивизиону покидал командный пункт. Для дальнейшей передачи информации обычно использовались либо молодые солдаты, которым обычно не разрешалось покидать приказарменную территорию, либо дневальные свободной смены. Кроме того, дежурный по бункеру, тоже получив соответствующую информацию, давал три коротких звонка на все стартовые позиции взвода – это означало, что патрульному надо быть начеку.
В 17:00 для заступающих в наряд объявлялся подъем. При этом ночная смена дежурных по бункерам обычно продолжала спать до прибытия «самолета», лишь в редких случаях офицеры заставляли и их подниматься по команде. Конечно, возможность поспать дольше положенного предоставлялась только старослужащим. В 17:30 один из дежурных офицеров проводил развод заступающего наряда, после чего новый дежурный принимал оружие и выводил новую смену на патрулирование.
После ужина все занимались своими делами, но в основном смотрели телевизор – это было, пожалуй, основное занятие в свободное время. Пронос на боевое дежурство радиоприемников и фотоаппаратов был категорически запрещен – даже офицеры не рисковали брать их с собой, опасаясь проверок особистов. Лишь только к концу 1972 года, когда в городке в магазине в продаже появились малогабаритные приемники, их стали осторожно проносить на дежурство, пряча на день в укромных местах. Фотоаппараты же были под полным запретом до самого конца моей службы.
Отбой, как и в городке, был официально в 22:30, однако, если по телевизору показывали какой-либо кинофильм, то офицеры обычно разрешали нам досмотреть его до конца. Вечерних прогулок перед отбоем, как того требовал устав, практически никогда не проводилось, хотя обычно мы сами перед сном выходили из казармы на время пока дневальные проветривали жилое помещение.
Что касается сна, то первые пару ночей спалось мне очень плохо – мешал звонок сигнализации оружейной комнаты. Он звонил каждый раз, когда дежурный открывал дверь оружейки для того, чтобы сперва выдать оружие заступающей смене патрульных, потом – при сдаче оружия пришедшими с патрулирования. Не скажу, что он звонил очень громко, тем не менее, я от него каждый раз просыпался. Однако скоро, я, как и все остальные, уже не просыпался от дребезжания этого звонка.


Дежурство на бункере.

Как я уже описал выше, очередной дежурный прибывал на бункер после завтрака или после ужина. Дневное дежурство, особенно в будние дни, у нас считалось неблагодарным – это было связано с возможным приходом различных проверяющих, начиная от командования батареи и заканчивая командиром дивизиона. Более высокое начальство посещало дивизион крайне редко и их приезды ограничивались обычно проверками в казарме. Кроме того, днем постоянно заходил кто-то из расчетов – то за инструментом, то за ветошью. А поскольку в обязанности дежурного по бункеру входило поддержание чистоты, то после каждого такого посещения было необходимо протирать полы, в противном случае, приход высоких проверяющих, особенно командира дивизиона (об этом несколько позже), грозил наложением различных взысканий. Ночное дежурство в этом отношении было значительно спокойнее – после приема дежурства внешняя дверь бункера задраивалась, и по инструкции войти в бункер можно было лишь после предварительного звонка по телефону. Поэтому при составлении графика дежурств каждый старался по возможности минимизировать количество дневных дежурств.
Приемка дежурства заключалась в проверке наличия инвентаря и инструментов, работоспособности оборудования – это, не смотря на доверие друг к другу, мы проводили неукоснительно. Наличие инвентаря и инструментов проверялось по описи, для проверки оборудования тоже была составлена соответствующая таблица. Проверке подлежали все напряжения, работа выключателей и автоматов питания, а также связь с пусковыми позициями. Сдававший дежурство рассказывал обо всех происшествиях, замечаниях, о планируемых работах, о работах, выполненявшихся за время его дежурства, чтобы заступающий был в курсе событий и мог ответить на возможные вопросы. После этого принимающий дежурство расписывался в журнале приемки – запись о сдаче-приемке дежурства туда заблаговременно делал сдававший дежурство. Что касается чистоты в бункере, то обычно при приемке дежурства на это особого внимания не обращали. Исключением, пожалуй, был только сержант Сажко, заместитель командира моего пятого взвода, который не принимал дежурство до тех пор, пока весь пол в бункере не был вымыт в его присутствии. Правда, осенью он был переведен на вновь созданную должность старшины дежурных взводов и в дежурстве больше не участвовал.
По окончании приемки новый дежурный докладывал по телефону о заступлении на дежурство дежурному по дивизиону и оперативному дежурному полка на РТЦ, называя свою должность и фамилию. Также надо было докладывать обо всех планировавшихся регламентных работах и незаконченных работах на оборудовании взводов, если таковые имелись. Как я понимаю, эти данные они, в свою очередь, записывали в свои журналы.
После этого начиналось само дежурство, в ходе которого надо было отвечать на все звонки, записывать в журнал все работы, проводившиеся на оборудовании взвода – о работах, выполнявшихся на стартовых позициях, докладывали командиры отделений или расчетов перед их началом и по их окончании. В случае, если выполнявшиеся работы влияли на боеготовность, например, были связаны с разборкой подъемника или стола, об этом незамедлительно докладывалось оперативному дежурному и дежурному по дивизиону и работы начинались только после получения от них соответствующего разрешения. Также надо было выдавать и принимать инвентарь и инструменты, делая соответствующие отметки в описях. На других взводах такого учета не велось, в связи с чем там постоянно пропадали и инструменты и оборудование, иногда его все же находили, но чаще эти потери командиры взводов вынуждены были восполнять за свой счет, особенно это касалось инструмента. Кроме того, надо было следить за температурой и влажностью в оперативном помещении бункера – температура должна была быть в пределах 18 – 25 градусов, а влажность – 55 – 65 % – для этого на каждом бункере имелся психрометр и соответствующие показания заносились в журнал каждые шесть часов как и показания внешнего термометра, а также показания манометров шар - баллонов ракет.
Еще одной обязанностью дежурного по бункеру было участие в тренировках боевых расчетов РТЦ. В общем-то, на этих тренировках отрабатывались и наши действия в боевой обстановке. Нашей задачей была имитация пусков ракет и соответствующие доклады на командный пункт полка. Для имитации пусков вместо ракеты к разъемам кабель - мачт позиций подключали либо имитаторы, либо бортщитки. Последние были изготовлены из бортщитков ракет, в которые были установлены несколько реле, имитировавших работу устройств ракеты вплоть до сигнала отделения разъема кабель - мачты. Такие тренировки в начале моей службы проводились практически ежедневно, к концу же службы, после поездки на полигон, их стали проводить где-то раз в неделю. Чаще всего в этих тренировках с нашей стороны участвовали только дежурные взвода, но иногда, обычно при объявлении тревоги, в них задействовались и все взвода дивизиона. Если тренировка проводилась в плановом порядке, то нам о ней сообщали заранее, оговаривая время ее проведения и количество задействованных взводов. О том, как проходили эти тренировки, подробнее расскажу ниже.
Где-то в середине января 1972 года к этим обязанностям добавилась еще одна: после девяти часов утра звонил оперативный дежурный и передавал т.н. сигнал «Омега» на предстоящие сутки, представлявший собой перечень интервалов времени, когда над нами пролетали американские спутники фоторазведки. В наши обязанности вменялось записать эти интервалы в журнал и оповестить о них всех командиров взводов, прибывавших на дивизион. В указанные промежутки времени запрещалось проведение каких-либо работ и передвижение в составе строя, позиции и ракеты должны были быть в зачехленном состоянии. Первоначально этот список состоял лишь из нескольких 5 – 15 минутных интервалов, однако уже к концу года ежедневный список состоял из нескольких десятков временных интервалов и продолжительность некоторых их них стала доходить до 45 минут. Первое время, скажу честно, мало кто воспринимал это в серьез, все изменилось в марте месяце, после приезда бригады особистов. В один из дней всех свободных от несения службы собрали в казарме дежурных взводов, через некоторое время подъехали два довольно молодых подполковника - синепогонника в сопровождении начальника особой части нашего полка – старшего лейтенанта. Они представились нам как сотрудники особого отдела армии и сказали, что прибыли для проведения беседы с личным составом. В начале беседа очень напоминала обычную политинформацию – они рассказывали нам о методах работы западных спецслужб, о необходимости бдительного несения службы, особенно в карауле и патруле, о соблюдении режима секретности в личной переписке – в общем, то, о чем нам уже не один раз говорили. Однако, после этого, речь зашла и о сигнале «Омега» и о спутниках. Один из прибывших достал из папки несколько фотографий формата А3, сказав при этом, что они сделаны с нашего советского спутника и уточнил, что уровень американской техники пока что значительно выше. Поскольку такие фото мы выдели впервые, то они вызвали значительный интерес. Мне запомнились две из них. На одной был изображен сквер перед Большим театром в Москве, где у одного из сидящих на скамейках людей в руках была газета, причем, по фотографии можно было понять, что это «Правда», хотя само название и не читалось. На второй был виден дивизион, по главной дороге которого шел строй солдат – можно было без труда пересчитать число военнослужащих в строю. Сейчас, по прошествии лет, я не уверен, что эти фотографии были действительно сделаны со спутника, но в то время они произвели на всех нас неизгладимое впечатление. По окончании беседы гости вместе с дежурными офицерами ушли в офицерскую комнату и о чем они там еще говорили – мы так и не узнали. Позже выяснилось, что аналогичные беседы были проведены в тот день и в городке со всем личным составом. После этого положение кардинально изменилось: все командиры взводов, по прибытии на дивизион живо интересовались интервалами пролетов спутников, всем разрешили по пути на дивизион пользоваться тропой в лесу, а не идти строем по дороге. Единственно, что не отменялось, так это утренние и вечерние разводы в городке и построения для зачитки приказа о заступлении на боевое дежурство. Летом того же года на позициях дежурных взводов стали возводить маскировочные конструкции, о которых я уже писал выше.
В июле месяце к сигналу «Омега» добавился еще сигнал «Омега-2», интервалы времени которого соответствовали пролетам спутников радиоразведки. Нас этот сигнал никоим образом не затрагивал, поскольку на дивизионе отсутствовали радиопередающие устройства, тем не менее, мы были обязаны также записывать эти данные в журнал. Уже изначально количество этих временных интервалов превышало число пролетов спутников фоторазведки, а концу моей службы этот список едва помещался на листе.
Если не брать во внимание вышеприведенные обязанности, то дежурство представляло собой простое сидение на бункере, чем оно, в общем-то, и было, особенно в ночное время. Спать во время дежурства категорически запрещалось, но кто ж увидит ночью, чем занимается дежурный, особенно если учесть, что входные двери бункера заперты! Естественно, все дежурные по ночам спали, включив предварительно все звонки в режим громкого боя и открыв дверь в коридор, чтобы было слышно, если кто будет стучать во входную дверь. Все офицеры, конечно, знали об этом и считали, наверно, за честь поймать дежурного, что называется, на месте преступления. При этом свои, батарейные офицеры, обнаружив такой факт, ограничивались внушением или, в крайнем случае, условным наказанием в виде наряда вне очереди. Совсем другое дело, если факт сна дежурного был вскрыт офицером другой батареи или кем-то из командования дивизиона – об этом факте делалась запись в журнале, а виновный получал свое наказание: снятие с дежурства или 3 – 5 суток гауптвахты. Причем, прямых доказательств этого и не требовалось – было достаточно заспанного вида или неубранной с имитаторов шинели или запоздалой реакции на стук в дверь. Хотя по инструкции и было запрещено ночью открывать входную дверь бункера, тем не менее, мы часто об этом забывали, особенно спросонья. За первый год своей службы я дважды попадался на этом, правда, отделался, что называется, легким испугом – поскольку заменить меня в тот момент было некем, назначенное мне наказание так и не было приведено в исполнение.
Вообще, во время несения дежурства запрещалось почти все, легче описать, что было разрешено: изучать уставы (в столе был полный комплект), инструкции и техническую документацию, готовиться к занятиям, выполнять регламентные работы, проводить уборку помещений и прилежащей территории. Поэтому в дневное время мы старались как можно меньше курить в оперативном помещении, а, покурив, старались сразу вынести пепельницу. Кстати, на бункере мы практически никогда не пользовались спичками – их заменял отрезок контровочной проволоки, которой мы замыкали выводы двух рядом стоящих банок аккумуляторной батареи, проволока раскалялась, и от нее можно было прикуривать.
Другое дело – ночная смена – можно было и поспать, и почитать художественную литературу (за свою службу я прочитал столько книг, сколько не читал ни до, ни после службы), и поесть, и даже послушать радио. Про радио надо рассказать отдельно, что я и сделаю несколько ниже. На ночную смену обычно брали с собой пару кусков хлеба, которые поджаривали на печке до образования хрустящей корочки, и фляжку чая. После получки к ним обычно добавлялась банка сгущенки, которую привозили нам из городка по заказу на «самолете».
На втором году службы, когда появилось больше свободного времени, основным моим занятием на дежурстве стала подготовка к поступлению в институт. Оказалось, что эти занятия, в отличие от чтения художественной литературы, отнюдь не противоречат правилам несения службы и заниматься можно даже во время несения дневного дежурства. Именно тогда я в полной мере оценил те возможности, о которых говорил мне командир полка полковник Коротков в ходе нашей беседы во время первой встречи в карантине. Первое время я брал учебники из библиотеки, позже мне прислали их из дома. Основной упор я сделал на изучение математики и физики, как основных предметов, требуемых при поступлении. Кроме того, занялся изучением и английского языка. Иногда ко мне присоединялись и офицеры, особенно старший лейтенант Бирюков – к тому времени он уже поступил на учебу в высшее училище, и ему также приходилось решать различные задания. С лейтенантом Пантелеевым мы занимались изучением английского языка – он тоже собирался продолжить свое образование.
Как я уже отмечал, наибольшую головную боль доставляли нам различные проверяющие – большинство из них при проверках обращало внимание не столько на несение службы и исправность оборудования, сколько на внешнюю атрибутику, как-то: чистоту в бункере и вокруг него, наличие печатей и пломб на оборудовании и заполнение журналов. Дежурные по дивизиону также постоянно проверяли несение службы суточным нарядом, но на бункера обычно не заглядывали.
По части проверок стоит особо отметить командира дивизиона подполковника Фокина, начальника штаба дивизиона майора Кожана и зампотеха полка подполковника Иванова. Последний, правда, появлялся у нас крайне редко и только в дневное время, а после назначения его командиром полка вместо полковника Короткова, он приезжал на дивизион, по-моему, лишь пару раз, не заходя при этом на бункера. Что же касается Фокина и Кожана, то эти могли появиться на дивизионе в любое время суток, вне зависимости от того, являются они дежурными или нет. Появление любого их этих командиров на взводе всегда приводило к наложению различных взысканий, вне зависимости от степени нашей подготовленности к их прибытию.
Подполковник Фокин, прибыв на взвод, практически никогда не вникал в техническое состояние оборудования, у меня за время службы сложилось впечатление, что он не особо разбирался в технике. Первым делом он осматривал территорию. Все дороги и дорожки должны были быть выметены, трава – скошена, кюветы – оттрассированы. Последнее означало то, что по дну кювета должна была проходить свежевыкопанная канавка глубиной в полштыка лопаты и шириной в штык. Зимой все позиции и дорожки к бункерам должны были быть расчищены от снега до бетона или асфальта, а снег отброшен от них не менее чем на метр. На позициях и вокруг бункера не допускалось наличия никакого мусора, при обнаружении хотя бы одного окурка, из казармы сразу вызывался командир взвода, который должен был лично убрать его. Далее он шел на бункер, где опять-таки вначале осматривал все на предмет чистоты – для этого у него с собой всегда был белоснежный платок, которым он протирал все поверхности, не забывая и плафоны светильников. Поскольку он был очень маленького роста, для того, чтобы достать до абажура, он вставал на стул и если на стуле после этого оставались его следы, мы получали первый «втык» за то, что стул грязный. По окончании процедуры протирки поверхностей командир дивизиона изучал состояние своего платка и выносил решение по поводу чистоты. За этим следовало изучение содержимого стола. Если в его ящиках обнаруживалось что-то, что, по мнению командира дивизиона, не должно было там находиться – художественная литература, личные письма, а тем более что-то из продуктов, или если журналы не лежали строго стопочкой, то все это под крики «Бардак, триппер, сифилис» улетало в коридор. В случае, если особо придраться было не к чему, начиналась проверка потайных мест – поднимались рефленки кабельных каналов, открывались ящики имитаторов и дверцы распредщита, сбрасывался чехол ПУСа. В конце концов, выносился вердикт: три (пять) нарядов вне очереди – это если не было найдено ничего запретного, но были претензии по чистоте и порядку (а они были всегда), либо три (пять) суток гауптвахты – при обнаружении посторонних предметов. Мне за мою службу в общей сложности было объявлено 38 суток гауптвахты, о числе нарядов я уже не говорю. На наше счастье, подполковник Фокин быстро забывал о назначенных наказаниях, в связи с чем они обычно не приводились в исполнение.
Вообще, командир дивизиона был крайне противоречивой личностью. Не смотря на свою должность и звание, по своему поведению он больше походил на обычного старшину-сверхсрочника. Возможно, это было связано с тем, что он подсознательно чувствовал свое несоответствие должности и старался утвердить себя всеми доступными средствами, не гнушаясь унижения подчиненных, включая и офицеров. По словам других офицеров полка, он начинал свою службу охранником заключенных, строивших наш полк, может, это и объясняет его тягу к проведению «шмонов». Перед окончанием строительства он был направлен на краткосрочные курсы, после которых вернулся в полк младшим лейтенантом и постепенно дорос до должности командира дивизиона. Как это ему удалось – для всех оставалось загадкой, поскольку все говорили, что высшего образования у него не было. Всю организационную работу на дивизионе выполняли его заместители. В неформальной же обстановке он с удовольствием рассказывал об истории полка, помнил фамилии всех офицеров, когда-либо служивших в полку, и даже многих срочнослужащих. При этом он никогда не рассказывал о своей службе.
В отличие от подполковника Фокина, появление начальника штаба дивизиона майора Кожана, зачастую было для всех полной неожиданностью, особенно в ночное время. Он, по всей видимости, как разведчик, проникал на дивизион через периметр, не вызывая при этом срабатывания сигнализации. Основной задачей для себя он ставил проверку несения службы. В ночное время эти проверки ограничивались проверками суточных нарядов в казармах, патрулей и дежурного по КПП. Также он всегда проверял, как несет службу дежурный по дивизиону. Больше всего доставалось патрульным. Он почти никогда не ходил по дорогам, а пользовался лесными тропинками. Подойдя к позициям, майор Кожан наблюдал из леса за передвижениями патруля. Очень часто патрульные, чтобы скоротать время, встречались на окружной дороге, где совместно проводили время. Обнаружив отсутствие на дороге патрульного, майор Кожан звонил с ближайшей позиции на бункер и требовал вызвать дежурного по дежурным взводам. После чего, вместе с дежурным, по всем правилам, проводил проверку несения службы, однако, поскольку он смог беспрепятственно подойти к позиции и боевой ракете, то результат такой проверки был предопределен. Дежурный сразу получал выговор, а патрульные – более суровые наказания, вплоть до снятия с дежурства. Несколько раз ему удавалось захватить оружие патрульного. Не секрет, что часто патрульные, чтобы не таскать постоянно на плече карабин, ставили его в шкаф управления на одной из позиций. В этом случае, забрав карабин, Кожан сам направлялся в казарму, где и предъявлял вещественное доказательство дежурному. Наказание в этом случае было еще более суровое: виновника сразу снимали с дежурства и отправляли на гауптвахту. Если же патрульные несли службу бдительно, то майор Кожан, опять-таки лесными тропами шел в казарму, где проверял несение службы дежурным и дневальными. В ходе его ночных визитов на дивизион не было случая, чтобы кто-либо не был наказан. Дневные проверки, которые проводил майор Кожан, ограничивались контролем выполнения распорядка дня и ведения документации. Чистота помещений бункера его интересовала мало, зато он очень внимательно проверял ведение журналов, особенно записи, связанные с боевой работой, а также наличие прочей документации взвода: графиков дежурств, инструкций и проведение инструктажей по технике безопасности. При обнаружении недочетов, наказание, обычно в виде выговора, получал дежурный по взводу и заместитель командира взвода, последний даже в случае, если его вины в этом не было.
Подполковник Иванов, пока он был на должности зампотеха полка, всегда приезжал на дивизион на командирском УАЗике. Передвигался он очень быстро, причем, даже и без автомобиля. Поэтому, даже узнав о его прибытии, подготовиться к его визиту мы никогда не успевали. В отличие от двух предыдущих, подполковник Иванов основное свое внимание обращал на техническое состояние оборудования – его он знал досконально, однако, параллельно проверял и документацию, и чистоту. Чаще всего свои проверки он начинал с позиций, где осматривал состояние ракет и подъемников, а особенно состояние чехлов – любая маломальская дырочка в чехле, либо плохое крепление чехла, сразу вызывали у него гнев. Прибыв на бункер, он проверял техническое состояние электрооборудования, состояние кабельных каналов и кабелей, укомплектованность инвентаря и инструмента. После этого он проверял записи в журналах, особенно показания давления шар-баллонов ракет. В случае обнаружения каких-либо недостатков, а их он всегда находил, наказание получал командир дежурного взвода, который, в свою очередь, наказывал уже конкретного виновного. Также доставляли неприятности и посещения командиров батарей – как нашей, так и второй. Командир второй батареи, к сожалению, вспомнить его фамилию мне не удалось, будучи дежурным по дивизиону, непременно приходил по ночам на наш дежурный взвод проверять несение службы. Хорошо, что об этих визитах мы обычно были заранее предупреждены, но иногда случались и накладки – так в конце ноября 1971 года командир второй батареи впервые поймал меня спящим, причем, я даже не услышал, как он вошел в бункер. Еще хуже было то, что в бункере находились и оба патрульных – к тому времени получивших уже статус «дембелей» – они тоже спали. Позже удалось выяснить особенность гермодвери бункера: если дверь была недостаточно сильно затянута замками, то, аккуратно нажав на закрытую дверь, ее запоры, под действием силы тяжести, опускались, и дверь открывалась. По-видимому, комбат-2, не найдя никого на постах, и зная эту хитрость, свободно проник в бункер, застав всех нас врасплох. Утром, перед сдачей дежурства, на взводе появился весь командный состав нашей батареи в лице командира батареи, обоих его заместителей и командир второй батареи. Из казармы был вызван наш командир дежурного взвода. Сказать, что это был «разбор полетов» – значит: ничего не сказать! Я чувствовал себя врагом народа и готов был принять соответствующую кару, порой казалось, что «губой» я уже не отделаюсь… Минимальное наказание, которое предлагал для меня командир второй батареи – пять суток гауптвахты с дальнейшим переводом из электриков в стартовый расчет. Наш командир почти согласился с этим, но встал вопрос: а кто будет дежурить – на этот момент нас, электриков, осталось на батарее только двое – Анатолий уже демобилизовался, а из молодого пополнения электрики еще даже не были выбраны. Капитан Швидкий предложил перевести одного электрика из второй батареи – у них на тот момент их было трое, на что комбат-2 ответил категорическим отказом. В конце концов, было принято соломоново решение: я остаюсь на дежурстве, но две недели по ночам, свободным от дежурства, исполняю обязанности истопника казармы дежурных взводов. Это «чтобы служба медом не казалась». Кстати, те патрульные, что тоже были застигнуты в бункере, отделались простыми выговорами, хотя, на мой взгляд, их нарушение – оставление поста – было на порядок серьезнее. Командованию дивизиона было доложено только о моем нарушении.
По результатам этого инцидента нами были также проведены некоторые мероприятия: дверь была несколько доработана – из контровочной проволоки была изготовлена система, не позволявшая ручкам изменять свое положение. Эта система навешивалась на дверь в ночное время и могла быть моментально свернута в случае опасности. Между прочим, через некоторое время, я, можно сказать, был отомщен. Где-то ранней весной 1972 года, когда снег уже почти сошел, но все кюветы вдоль дорог еще были полны талой водой, ранним утром в расположении нашего взвода произошел инцидент с участием уже упоминавшегося командира второй батареи. Каким образом он оказался тогда у нас на взводе – никто не знает – он не был ни дежурным по дивизиону, ни ответственным по полку. Сам он, в ходе дальнейшего разбирательства тоже не смог или не захотел этого объяснить. В общем, случилось следующее: патрульный, увидев на дороге идущего без сопровождения дежурного или разводящего человека, скомандовал ему: «Стой!». Со слов патрульного, человек продолжал движение, тогда он скомандовал «Стой! Стрелять буду!». После этого человек прыгнул в кювет и пытался по нему уйти из зоны видимости патрульного в сторону главной дороги. После того, как патрульный передернул затвор, человек остановился и лег в воду на дне кювета. Там он пролежал порядка полутора часов до прибытия новой смены. По прибытии смены был вызван дежурный по дивизиону, который и определил, что задержанным является командир второй батареи. Где-то к середине дня понаехало все командование, как дивизиона, так и полка, начали разбираться. Солдат упрямо стоял на своей версии происшествия. На вопрос командира дивизиона о том, почему же он не позвонил на бункер и не сообщил о факте задержания, он ответил, что ближайший телефон был далеко, и он не был уверен в том, что задержанный не предпримет попытку бегства. Командир второй батареи уверял всех, что солдат узнал его и все действия вызваны чувством мести. Дело в том, что патрульный был из того же расчета, что и воин, пойманный комбатом-2 в свое время вместе со мной на бункере. Разбирательство длилось несколько дней, все его участники неоднократно писали объяснительные. Все закончилось, что называется, примирением сторон, дело, в конечном итоге, замяли. Командир второй батареи получил выговор за нарушение правил техники безопасности, кстати, он даже не простыл, а солдат – благодарность за образцовое несение службы. Положенный ему отпуск за задержание нарушителя также не был объявлен. После этого случая командир второй батареи, если и приходил на наш взвод, то только в сопровождении или командира нашего дежурного взвода, или дежурного по дежурным взводам.
Styx # 24 ноября 2017 в 17:37 +1
Действия по тревоге.

За первую неделю дежурства мне пришлось пережить две тревоги: одна из них выпала на мое дневное дежурство, вторая была объявлена ночью. Вообще тревоги на дежурных взводах были довольно частым явлением, правда, к концу моей службы их объявляли все реже и реже, а после поездки на полигон они почти не объявлялись. Свою первую тревогу я запомнил очень хорошо. Во вторник, после обеда, где-то часа в три, вдруг зазвонил звонок громкого боя, означавший объявление тревоги. К тому времени я уже вполне знал, что мне надлежит делать – вместе с Анатолием мы не один раз отрабатывали мои действия по тревоге, тем не менее, скажу честно, в первый момент я растерялся. Только когда по громкоговорящей связи стали запрашивать готовность взводов, я вспомнил о своих обязанностях и быстро включил все необходимое оборудование. Почти сразу после этого на бункер прибыли командир взвода и его заместитель. Конечно, в первый раз у меня не обошлось без накладок – я забыл доложить на КП полка о том, что сигнал тревоги принят – за это оперативный дежурный сделал выговор командиру взвода. После этого я уже выполнял команды замкомвзода, что было несравненно легче. Уже на второй неделе дежурства я вполне освоил необходимые приемы работы, а позже тревоги стали для меня обычной рутинной работой. Тем не менее, каждая тревога была для нас, можно сказать, определенным испытанием – мы зачастую не знали заранее, является ли она учебной или боевой – об этом нам сообщали только в ходе работы. Лишь в редких случаях дежурный связист РТЦ или кто-либо из офицеров предупреждал нас о планируемой тревоге, но, все равно, ее сигнал звучал всегда неожиданно. Все тревоги, как можно судить по вышесказанному, делились на учебные и боевые. Боевая тревога отличалась от учебной только тем, что продолжительность подачи сигнала была три минуты, в то время как для учебной – две. Сигнал тревоги мог подаваться из командного пункта корпуса и с командного пункта полка, располагавшегося на РТЦ. На дивизионе звонки тревожной сигнализации были установлены на всех бункерах, включая командный пункт дивизиона, и в казармах ППР и дежурных взводов. В городке – во всех казармах, в штабе, в столовой и в автопарке, на крыше штаба стоял ревун, запускавшийся тоже по этому сигналу. Кроме того, по-моему, были установлены звонки и в некоторых офицерских квартирах. Сигнал тревоги, поступавший из корпуса, передавался на все подразделения. С командного пункта полка можно было передать сигнал тревоги по отдельности на дежурные взвода, ППР, РТЦ или городок. За счет этого иногда можно было сразу определить характер тревоги: если не было слышно звука ревуна из городка, то это точно означало учебную тревогу для дежурных взводов, которая обычно завершалась тренировкой операторов РТЦ. Если же в городке запускался ревун, а на дивизионе звонки не звенели, значит, кто-то из личного состава ушел или попытался уйти в самоволку. Ежедневно, в 9:00 и в 21:00 по линиям тревожной сигнализации из корпуса передавался, по-моему, 5-секундный сигнал точного времени, использовавшийся и для проверки работы сигнализации.
Для дежурных взводов большой разницы между боевой и учебной тревогами не было – за две минуты все прибывали на боевые позиции и начинали выполнять задачу. Обычно к этому времени с командного пункта полка по громкоговорящей связи поступало сообщение о характере тревоги и, соответственно, о дальнейших действиях личного состава.
Другое дело – городок. Там при объявлении тревоги весь личный состав в течение пяти минут должен был прибыть с оружием на плац для построения, где дежурный по части объявлял дальнейшие задачи. Что касается офицеров, то на построение по тревоге сразу прибывали только командиры взводов усиления – они должны были убыть на позиции вместе с личным составом на автомобилях. Остальные офицеры, особенно во внерабочее время, обычно подходили не спеша, стараясь по пути определить характер тревоги по продолжительности сигнала. В случае учебной тревоги, не связанной с выездом на позиции, после построения весь личный состав распускался и продолжал свои занятия согласно распорядку дня. Однако, бывали случаи, когда по учебной тревоге полк отрабатывал боевую задачу – в этом случае весь личный состав, включая офицеров, сразу после построения направлялся на боевые позиции – таким образом проверялось выполнение нормативов прибытия по тревоге. Взвода усиления должны были доложить о прибытии не позднее 15 минут после объявления тревоги, что касается остальных, то для каждого взвода был свой норматив, например, для пятого, как я помню, – 45 минут.
Что касается боевых тревог, то они поступали к нам только с командного пункта корпуса, и за мою службу их объявляли всего несколько раз, обычно во время учений – о них мы были оповещены заранее, единственно, что было не известно, так это точное время объявления тревоги. Хотя пару раз сигнал боевой тревоги был подан абсолютно неожиданно, причем, оба раза эти сигналы были ложными, тем не менее, в городке они вызвали полный переполох. Да и на дивизионе оба раза, из-за творившейся неразберихи, ракеты были переведены в боевое положение, оставалось только нажать на кнопку. Об этом я расскажу подробнее несколько ниже, а в начале опишу действия дежурных взводов по тревоге.
Итак, при получении сигнала тревоги, дежурный по бункеру должен был немедленно позвонить на узел связи полка в РТЦ и доложить о получении сигнала тревоги, то же самое делалось и при получении сигнала точного времени – для этого использовали коммутатор ПУСа. Дневальный по дежурным взводам делал аналогичный доклад на коммутатор командного пункта дивизиона, а в городке дневальный каждой из казарм докладывал на коммутатор городка. В случае тревоги дежурный по бункеру дополнительно докладывал по настольному телефону о получении этого сигнала на командный пункт дивизиона. В ответ связист соответствующего коммутатора говорил точное время и подтверждал получение доклада: «Доклад принят!». В случае тревоги это время заносилось в журнал учета боевой работы.
Почти одновременно с сигналом тревоги включался динамик громкоговорящей связи с командным пунктом полка, по которой к нам поступали команды. Обычно с командного пункта полка сразу после включения громкоговорящей связи передавали данные о характере тревоги и указания по дальнейшим действиям дежурных взводов. Чаще всего это было либо «Доложить о прибытии и ждать дальнейших указаний» – в этом случае расчеты, прибыв на позицию, не производили никаких действий и ожидали дальнейших указаний, либо «Работать до второго подъема» – это означало, что расчеты расчехляли позиции и ракеты, подъемник поднимался до введения в зацепление с полуприцепом. Дежурный по бункеру после получения указаний докладывал, например: «Третий (имеется в виду номер взвода). Указание работать до второго подъема получил!», и делал соответствующую запись в журнале учета боевой работы. В случае, если с командного пункта не поступало никаких указаний о дальнейших действиях, боевая работа должна была проводиться в полном объеме, т.е. до постановки ракеты на стол и включения ее на подготовку.
Доложив о получении сигнала тревоги, дежурный включал автоматы питания стартовых позиций, конденсаторной батареи и реле перехода на аварийное освещение, а также рубильники питания стоек ПУСа, проверяя при этом показания приборов на распредщите. Следует отметить, что питание на позиции подавалось даже в случае, если поступало указание не производить подъема ракет. После этого следовал доклад на командный пункт полка: «Третий к боевой работе готов!». Доклады на командный пункт полка передавались по каналу прямой связи (девятый ключ коммутатора ПУСа), однако, если по какой-то причине громкоговорящая связь к этому моменту не была еще включена, то доклады с бункера передавались на коммутатор РТЦ.
Через некоторое время, обычно минуты через две, на бункер прибывали командир взвода и его заместитель или электрик – в зависимости от того, кто был дежурным, а на позиции – стартовые расчеты. После этого все указания принимал замкомвзода, он же докладывал на командный пункт о ходе боевой работы. В обязанности электрика входило ведение журнала боевой работы и контроль показаний приборов. По прибытии на позицию, командир расчета (старший номер) докладывал об этом по телефону на бункер и получал соответствующие указания по дальнейшей работе. Если с командного пункта полка к этому времени соответствующие указания получены не были, то расчету давалась команда «Боевая работа!». В свою очередь, с бункера делался доклад на командный пункт полка: «Третий. Первый расчет прибыл!» – номер расчета указывался по номеру позиции, с которой поступал доклад о прибытии.
В случае получения команды на подъем ракеты стартовый расчет начинал выполнение подготовительных операций. Первым делом поднималась и фиксировалась в вертикальном положении маскировочная сетка – она, как я уже говорил выше, появилась на позициях дежурных взводов летом 1972 года. После этого расчехлялся подъемник, стартовый стол и кабель-мачта, одновременно производился внешний осмотр оборудования – на оборудовании не должно было быть посторонних предметов, тросы полиспастной системы должны были лежать без перехлестов, тормоз подъемника должен был быть выключен, переходное кольцо стартового стола должно было свободно вращаться. Каждый номер расчета после проверки вверенного ему участка докладывал о результатах проверки командиру расчета. Далее расчет приступал к расчехлению ракеты и уборке дуг, поддерживающих чехол, также снимался защитный кожух, закрывавший двигатель ракеты. В холодное время года дополнительно приходилось отключать кабели обогрева борта ракеты. У дежурных ракет фиксирующие скобы, крепившие ракету к ложементам, были всегда сняты, также была опущена опорная стойка носовой части ракеты, на трубки ПВД кока и крыла вместо транспортных защитных кожухов были предварительно установлены стартовые кожухи, автоматически слетавшие с них сразу после отрыва ракеты от стола. Это позволяло почти на минуту сократить время установки ракеты на стол. Затем следовал внешний осмотр ракеты и полуприцепа – на них не должно было быть посторонних предметов, также проверялось введение цапф кронштейна полуприцепа в корпус ракеты, показания манометров шар-баллонов, целостность установочных болтов и пломб заправочных горловин. По каждой контрольной точке следовал доклад командиру расчета. Одновременно с этим старший номер расчета с помощью специального тестера проверял цепи управления ракеты. По окончании проверок расчет занимал исходные позиции – старший номер у шкафа управления, второй номер у лебедки подъемника со стороны кювета, третий номер – в середине подъемника со стороны дороги. Командир расчета громким голосом докладывал командиру отделения, стоявшему обычно на дороге между двух позиций: «Расчет к подъему готов!». Тот, в свою очередь, отдавал команду: «Начать подъем!».
Старший номер расчета нажимал кнопку «Вверх», включалась лебедка, и стрелы подъемника начинали подниматься. Второй номера расчета в это время следил за укладкой троса на лебедке, третий – за положением стрел и работой полиспаста. Дальнейшие доклады номеров расчетов, которые они делали в ходе подъема, уже успели забыться, поэтому я приведу только часть из них. Как только подвижная стрела входила в зацепление с полуприцепом, сразу следовал доклад второго номера. Следующий его доклад был после того, как стрелы выходили из взаимного сочленения, одновременно с этим, посредством концевого выключателя, выключалась и лебедка. Командир расчета делал доклад по телефону на бункер: «Первый подъем произведен!». Заместитель командира взвода, получив этот доклад, в свою очередь, докладывал на командный пункт полка, например: «Третий. Первый расчет первый подъем закончил!». Второй номер занимал место у штурвала лебедки, третий номер – у стартового стола.
Если не было соответствующего указания с командного пункта полка, решение о дальнейшей работе принимал командир взвода. Практически всегда он давал команду: «Начать второй подъем!». Замкомвзвода передавал ее по телефону командиру соответствующего расчета, тот, в свою очередь, переводил пакетник шкафа управления в положение «2-й подъем» и вновь нажимал кнопку «Вверх». Полуприцеп вместе с ракетой начинал подниматься. Второй номер расчета в это время продолжал следить за работой лебедки и подъемника, готовый в любой момент зафиксировать положение подъемника тормозом. Третий номер расчета в это время проверял горизонтальность стартового стола и в случае необходимости корректировал ее штурвалами домкратов. После этого переключал домкраты стола на синхронный подъем и выставлял переходное кольцо в исходное положение по азимутальной шкале. По достижении полуприцепом вертикального положения, подъемник выключался за счет срабатывания концевого выключателя, ракета зависала над стартовым столом на цапфах кронштейна. Третий номер при этом должен был придерживать хвостовую часть ракеты, предотвращая ее возможные удары о полуприцеп. Второй номер расчета фиксировал положение подъемника тормозом лебедки. Старший номер расчета докладывал на бункер: «Второй подъем произведен!». Замкомвзвода, в свою очередь, докладывал на командный пункт полка: «Третий. Первый расчет второй подъем закончил!».
По окончании второго подъема начинался процесс установки ракеты на стартовый стол. Командир расчета вместе с третьим номером штурвалами домкратов подводили стол под хвостовую часть ракеты, контролируя при этом по уровням горизонтальность стола. Второй номер, предварительно отпустив тормоз, штурвалом лебедки, вручную, вывешивал ракету над переходным кольцом. Стол поднимался до тех пор, пока установочные болты ракеты не войдут в стаканы переходного кольца, после чего старший номер расчета фиксировал положение переходного кольца эксцентриком, запирал болты ракеты запорным механизмом и вставлял в него чеку. После этого стол вместе с ракетой еще несколько приподнимали, чтобы облегчить вывод цапф кронштейна, продолжая контролировать горизонтальность стола. Второй номер разблокировал штурвал вывода цапф на полуприцепе, осторожно выводил их из зацепления с бортом ракеты и разводил на достаточное расстояние от борта. Командир расчета подключал разъем кабель - мачты к бортщитку ракеты, поворачивал переходное кольцо по азимутальной шкале на установленный курс стрельбы и вновь фиксировал положение кольца. После подключения разъема кабель-мачты на соответствующем блоке ПУСа загоралась зеленая лампочка «Изделие на столе». По-моему, этот сигнал передавался и оператору пуска на РТЦ.
Закончив операции установки, командир расчета докладывал по телефону на бункер: «Ракета установлена!», одновременно нажимая кнопку «Вниз», включая лебедку для опускания полуприцепа. Полуприцеп начинал опускаться до положения начала второго подъема в автоматическом режиме. В это время второй и третий номера собирали чехлы и дуги снятые с ракеты и полуприцепа и относили их за шкаф управления. Заместитель командира взвода, проверив наличие сигнала подключения борта, давал расчету команду «От борта!», нажимал на блоке ПУСа кнопку «Подготовка», запускалась циклограмма подготовки ракеты – загоралась желтая лампочка «Подготовка» и электромеханический таймер начинал отсчет времени подготовки. Одновременно следовал доклад на командный пункт полка, например: «Пятнадцатая первая на подготовке!» – здесь уже использовалась канальная нумерация позиций. Расчет покидал стартовую позицию. Третью ракету на дороге должен был устанавливать тот расчет, который смог первым установить свою ракету, второй расчет в этом случае шел в бункер, где в коридоре ждал дальнейших указаний.
Какие операции выполнялись во время подготовки ракеты, сейчас уже не помню, помню только, что в блоках были слышны срабатывания реле. Сама подготовка длилась две минуты, после чего лампочка «Подготовка» гасла и загоралась зеленая лампочка «Готовность», после чего ракета была полностью готова к пуску. Об этом сразу докладывалось на командный пункт полка: «Пятнадцатая первая к старту готова!». Таймер продолжал работать, поскольку в состоянии готовности ракета могла находиться до двух часов, после чего состояние готовности автоматически сбрасывалось, и ракету вновь надо было ставить на подготовку. За несколько минут до окончания времени нахождения ракеты в состоянии готовности, лампочка готовность начинала мигать и звенел звонок. С подготовки и с готовности ракету можно было снять, нажав на блоке ПУСа кнопку «Сброс».
После того, как оператор пуска брал на себя управление ракетой, на блоке ПУСа загоралась красная лампочка, по-моему, «Захват», а после того, как оператор нажимал у себя кнопку «Пуск», начинала мигать красная лампочка «Пуск» и звенел звонок. После отделения от борта кабель - мачты все лампочки гасли, таймер сбрасывался в исходное состояние. К сожалению, в реальных боевых пусках мне участвовать не довелось, однако все эти стадии пришлось проделать неоднократно в ходе тренировок, правда, вместо ракет использовались либо имитаторы, либо бортщитки.
Вообще весь процесс от момента объявления тревоги до готовности ракеты к пуску составлял не более десяти минут: две-три минуты отводилось расчету на прибытие на позицию, до пяти минут на установку ракеты и две минуты на ее подготовку. Хочется отметить, что наш дежурный взвод почти всегда опережал дежурные расчеты второй батареи.
Как я уже говорил выше, тревоги были для нас вполне обыденным делом, тем не менее, некоторые из них я помню до сих пор. Одна из наиболее запомнившихся прозвучала в 12 часов дня 1 мая 1972 года. Поскольку день был праздничный, никаких занятий предусмотрено не было. Я отдежурил перед этим в ночь и был свободен. Весна в том году наступила рано, и этот день был очень теплый, наверно, было не меньше 25 градусов тепла. Вода во всех наши прудах уже прогрелась, и мы решили открыть купальный сезон – почти весь личный состав пришел на пруд, находившийся рядом с казармой дежурных взводов. Однако, как только мы залезли в воду, мы услышали доносившийся из городка звук ревуна, почти сразу прибежал дневальный и сообщил, что объявлена тревога. Все похватали свои шмотки и бросились на позиции, кто-то одевался на ходу, кто-то тащил все с собой, надеясь одеться, уже прибыв на место. В этот раз расчеты сработали исключительно быстро, а поскольку тревога была, по всей видимости, объявлена неожиданно для всех, то указания с командного пункта полка сразу после ее объявления не поступили. Поэтому, когда замкомвзода доложил, что на четвертой позиции второй подъем завершен, из динамика раздался отборный мат подполковника Иванова и команда: «Отставить второй подъем!». Сейчас уже не помню, был ли он на тот момент уже назначен командиром полка или нет, но работой руководил именно он. Нам было приказано вернуть все в исходное положение и построиться на второй дороге дежурного взвода. Наш командир взвода предположил, что начальство приедет поздравлять нас с праздником и заодно отметить отличившихся – расчет четвертой позиции в составе ефрейтора Слёза и рядовых Ялтонского и Турманидзе показал рекордное время. Когда мы вышли на построение, оказалось, что весь отличившийся расчет стоит в одних трусах и сапогах! Выяснилось, что с утра они устроили стирку обмундирования и оставили его сушиться на спортплощадке, после чего пошли со всеми купаться, по тревоге же побежали сразу на позиции. Взводный хотел послать их за обмундированием, но было уже поздно – на дороге показался командирский УАЗик. Когда из него вышел подполковник Иванов в сопровождении командира дивизиона подполковника Фокина и увидел полуобнаженных воинов, мы поняли, что вместо поздравлений и благодарностей нас всех ожидает грандиозный разнос. Так в начале и получилось. Досталось всем, причем, в ненормативной лексике: и командиру взвода – за ненадлежащую работу с личным составом и личное разгильдяйство, и замкомвзвода – за то, что невнятно доложил об окончании первого подъема, но больше всего досталось этому расчету. За нарушение формы одежды и грубейшее нарушение правил техники безопасности командиру отделения и старшему номеру расчета было объявлено по трое суток гауптвахты, остальным членам расчета – по пять нарядов вне очереди, с немедленным снятием всех их с боевого дежурства.
«Подведение итогов» еще продолжалось, когда на дороге появилась черная «Волга» и из нее вышел командир корпуса. Очень жалею, что память не сохранила его фамилию, хотя мне за время службы несколько раз доводилось встречаться с ним. Он был в чем-то похож на нашего командира полка полковника Короткова – спокойный, деловой и справедливый. Подполковник Иванов бросился к нему с докладом. Командир корпуса, не дослушав его, направился к строю: «Кто здесь сегодня отличился?» – спросил он. Подполковник Фокин не замедлил отозваться: «Товарищ полковник, мы всех уже наказали по все строгости!», чем вызвал неподдельное удивление командира корпуса. «Отставить наказания! Взвод примерно выполнил боевую задачу! Всему личному составу взвода объявляется благодарность!». После этого он стал выяснять, какой расчет первым установил ракету. Расчет Слёза вышел из строя. На вопрос о странной форме одежды они честно ответили, что после стирки просто не успели одеться. Подполковник Фокин вновь заметил, что расчет за это получил свое наказание, на что сразу получил ответ: «А вы, товарищ подполковник, в боевой обстановке будете чистить пуговицы или все же заниматься боевой работой? Расчету, проявившему смекалку, – по десять суток отпуска для поездки на родину. Об исполнении доложить!». После этого вернулся к машине, достал из багажника торт и вручил его нашему командиру взвода. Оба наших подполковника представляли собой в этот момент весьма жалкое зрелище. Позже выяснилось, что командир корпуса во время объявления тревоги находился на командном пункте полка в качестве проверяющего и сам слышал все команды и доклады. Результатами работы командного пункта он остался крайне недоволен, однако отметил действия нашего взвода. Думаю, именно этим и был вызван его приезд к нам. Что же касается подполковника Иванова, то он вряд ли ожидал его приезда, а, увидев столь явное нарушение формы одежды, блюстителем которой он всегда являлся, просто не сдержал своих эмоций. Кстати, тот торт мы честно поделили на всех, включая и второй дежурный взвод.
Теперь вернемся к ранее обещанным описаниям ложных боевых тревог, которые тоже хорошо мне запомнились. Первый раз это произошло, по-моему, весной 1972 года, я был как раз в городке и был участником этого события. До 9:00, времени начала построения и подачи сигнала точного времени, оставалось еще несколько минут, как вдруг завыла сирена. В начале мы все подумали, что это сигнал точного времени – иногда случалось, что его подавали чуть раньше или чуть позже точного времени. Но вместо положенных нескольких секунд, сирена все гудела и гудела, личный состав бросился получать оружие, а после этого – на плац. При этом обычного сообщения о тревоге по телефону получено не было. Тем не менее, ревун все гудел. На плац со всех сторон бежали офицеры с чемоданами – по боевой тревоге у них с собой должно было быть все необходимое. По плацу метались начальник штаба полка и его заместитель, ни командира полка, ни дежурного по части не было видно. Построения как такового, провести не удалось – мешал рев сирены. Кое-как посадили на машины и отправили на позиции взвода усиления, мы же стояли в строю в ожидании дальнейших указаний. Наконец, где-то на десятой минуте все стихло. Может, оттого, что мы уже оглохли от звука сирены, но в тот момент мне показалось, что даже все птицы улетели – тишина была, что называется, звенящая. Скоро на плацу появился дежурный по части и скомандовал отбой тревоге. Позже, недели через две, кто-то из офицеров сказал нам, что причиной было случайное замыкание какого-то реле не то на командном пункте корпуса, не то где-то еще выше. Дежурные взвода дивизиона ракеты не поднимали – оперативный дежурный догадался дать команду «Работать до второго подъема».
Сейчас уже точно не помню, но, по-моему, как раз после этого случая нам всем зачитывали приказ, что в одном из полков (назывался позывной) во время учебной тревоги был произведен несанкционированный пуск боевой ракеты. Подробностей (ушла ли ракета на самоподрыв либо просто упала), нам не сообщали, однако, после этого к нам приезжала комиссия из армии, которая проверяла порядок хранения ракет и проверок параметров ПУСов, особое внимание они обращали на опечатывание кнопок ПУСа. Не исключаю, что модернизация ПУСов, которую у нас проводили летом 1972 года, каким-то образом могла быть связана и с этим пуском, хотя официально она проводилась в связи с планировавшимся поступлением новых типов ракет.
Второй случай был, по-моему, осенью того же года, как раз во время моего дежурства. Где-то после обеда вдруг зазвенел звонок громкого боя. Доложил, как положено, на коммутатор командного пункта полка и на коммутатор дивизиона, что сигнал тревоги принят. Включил оборудование, однако, громкоговорящая связь еще не включилась, поэтому вновь позвонил на коммутатор РТЦ и попросил соединить с оперативным дежурным, чтобы доложить о готовности, однако, связист сказал, что канал занят. Почти сразу стали поступать доклады от расчетов о прибытии на позиции. Вскоре на бункер прибыли командир взвода и его заместитель, звонок продолжал звенеть! По всем признакам – боевая тревога! Наконец, звонок затих, но прямой связи с командным пунктом полка все не было. Командир взвода дает всем расчетам команду: «Боевая работа!». Через некоторое время начинают поступать доклады расчетов о завершении первого подъема, однако, связь с командным пунктом полка все еще отсутствует. Расчеты начинают выполнение второго подъема. Наконец, включается громкоговорящая связь, по которой слышно как подполковник Иванов разносит офицеров дежурной смены РТЦ. В этот момент поступает доклад одного из расчетов о завершении второго подъема, замкомвзвода сразу докладывает об этом на КП. На какой-то момент разборки на РТЦ стихли, после чего из динамика посыпался отборный мат в адрес нашего командира взвода с требованием остановить подъем изделий (ракет), что было незамедлительно передано расчетам. Тем не менее, одна из ракет была все же установлена на стол, оставалось только подключить разъем кабель-мачты. Командир дежурного взвода второй батареи оказался хитрее: его расчеты не стали поднимать ракеты, поэтому в этот момент претензий к нему со стороны командира полка не было. Правда, позже, при разборе действий по тревоге ему объявили строгий выговор за невыполнение боевой задачи, оперативный дежурный – им был командир расчета РТЦ – получил приказ о неполном служебном соответствии и был отстранен от дежурств.
Обычно после получения команды отбоя тревоги стартовые расчеты приводили позиции в исходное состояние и, если тревога объявлялась не в ходе учений, продолжали занятия согласно распорядку. В то же время дежурный расчет РТЦ продолжал тренировки, для обеспечения которых на позициях дежурных взводов устанавливались бортщитки. Продолжительность тренировок была обычно 2 – 3 часа.
Другое дело, если тревога была связана с учениями – в этом случае после команды отбоя тревоги расчеты получали оружие и противогазы и до окончания учений находились в бункерах. В этом случае в казарме оставался только дневальный, а после того, как ввели должность старшины дежурных взводов – старшина. По большей части учения продолжались несколько часов, но были и более продолжительные – таких за мою службу было раза три. Особенно запомнились учения ПВО страны, проходившие, по-моему, осенью 1972 года и продолжавшиеся почти неделю. В это время весь личный состав полка находился на боевых позициях. Об этом стоит рассказать подробнее.
Подготовка к этим учениям началась где-то за месяц. Во-первых, было приказано установить на всех бункерах дополнительные электророзетки в коридорах, об их назначении в начале ничего не говорили, позже оказалось, что они предназначались для подключения электроплиток, на которых мы готовили себе еду. Во-вторых, была проверена герметизация гермодверей и работа всех фильтровентиляционных установок, многие детали были заменены. Где-то за неделю до начала учений во все бункера были завезены электроплитки, комплекты сухого пайка, котелки, тюфяки и пополнены запасы воды в баках, стоявших в коридорах. Учения начались вечером по сигналу боевой тревоги, все взвода дивизиона прибыли на боевые позиции, как и положено, с личным оружием. К этому времени на дивизион прибыла группа проверяющих – человек десять – от капитана до полковника, все они рассредоточились по взводам и наблюдали за ходом прибытия личного состава и ведением боевой работы. Они находились на дивизионе все время учений, передвигаясь от одного взвода к другому, причем, маршруты их передвижения, похоже, были не известны нашему командованию, из-за чего нам была дана команда «не высовываться и следовать указаниям». По ночам часть из них убывала в городок, но кто-то всегда был на дивизионе.
Через пару часов стали прибывать автоколонны с ракетами, их стали развозить по взводам. Одну учебную 218-ю ракету привезли и на пятый взвод. Ее, правда, не поднимали, поскольку было некому – наш пятый взвод был на дежурстве, на бункере был только я, поскольку командир взвода отправил меня туда выполнять в одиночку боевую задачу. Моей задачей было обеспечение имитации пусков ракет, для чего на позиции были установлены имитаторы. В последующие дни на взвод прибывали по паре расчетов, которые производили установку этой ракеты в присутствии наблюдателей, при этом всем расчетам выдавали дозиметры ДС, правда, были ли они настоящие или тоже учебные – не знаю.
С самого начала учений наш полк начал отражать атаки «противника». В первый день учений была произведена расконсервация всех стартовых позиций за исключением законсервированных позиций пятого и десятого взводов (личный состав этих взводов нес боевое дежурство). Как было слышно по докладам, подъем, и установка ракет производились практически на всех позициях остальных взводов дивизиона, правда, разъемы кабель-мачт к ним не подключались, поскольку к ним были подключены бортщитки и имитаторы, обеспечивавшие боевую работу РТЦ. Расчеты дежурных взводов при этом работали только до второго подъема – поднимать боевые ракеты было строжайше запрещено. Наиболее активно боевая работа на дивизионе проходила в первые сутки учений, когда все взвода производили установку ракет одновременно, по командам с командного пункта полка. Далее установка ракет производилась каждым взводом по отдельности, вероятно, по мере того, как туда подходили проверяющие. При этом, расчеты РТЦ «запускали» ракеты практически непрерывно, перерывы в их боевой работе были не более 1 – 2 часов. Соответственно и мне надо было постоянно быть на связи и по команде ставить «ракеты» на подготовку.
На второй день учений было объявлено, что полк попал в зону ядерного поражения и все передвижения по дивизиону должны были выполняться только в средствах защиты, покидать бункера без команды не разрешалось. «Заражение» территории продолжалось почти до окончания учений. Не знаю, как на других взводах личный состав в таких условиях справлял естественные надобности, мне в этом отношении было легче. Поскольку проверяющие у меня на взводе практически не появлялись, я выходил из бункера в любое время, естественно, предварительно оценив их возможное местонахождение. Что касается питания, то им я был обеспечен с избытком – на бункер были завезены комплекты сухого пайка из расчета нахождения там целого взвода. На второй день обнаружил, что сухой паек имеется в четырех разных комплектациях – в каждом из них было по нескольку банок консервов – суп, три банки с кашами, сгущенка или джем или компот, а также сухари или галеты и еще всякие мелочи типа соли, чая, сахара. После этого стал выбирать себе наиболее понравившиеся составляющие, доставая их из разных комплектов. Супы и каши разогревал на электроплитке, при этом выяснил, что каши получаются вкуснее, если, в отличие от указаний инструкции, не разводить их водой, а разогревать прямо в банке и лишь затем вскрывать ее.
Первые два дня такой жизни пришлись мне очень по вкусу. Единственно, что мешало в полной степени наслаждаться своим положением – это невозможность нормально поспать. Как я уже сказал выше, боевая работа на РТЦ шла почти непрерывно, и в короткие промежутки между очередными «атаками противника» заснуть практически не удавалось. На других взводах, где в бункере было по нескольку человек, проблемы с этим не возникало – там работа велась посменно, меня же подменить было некому. Где-то на третьи или четвертые сутки, сейчас уже точно не помню, у меня уже начались настоящие галлюцинации и в конце концов я заснул в период очередного «налета». Я слышал, как меня вызывает командный пункт полка и, вроде я даже отвечал что-то, но, как выяснилось, все это было во сне. Проснулся я оттого, что кто-то колотил чем-то железным по запертой входной двери бункера и, наконец, ответил на вызовы КП, при этом мне показалось, что я лишь на мгновение вздремнул. После этого пошел выяснять, кто же это ломится ко мне. Выяснилось, что это был мой замкомвзвода – он был послан на мой бункер командиром взвода после того, как я в течение более получаса не отвечал ни на вызовы командного пункта, ни на телефонные звонки. На мое счастье, это происшествие осталось для меня без последствий.


Текущие работы.

Кроме плановых занятий основную массу времени на боевом дежурстве занимало выполнение текущих работ. К ним, во-первых, относилась уборка территорий, включая и стартовые позиции, поскольку на это всегда обращали внимание все проверяющие, а во-вторых, проведение регламентных работ на оборудовании.
Ответственность за уборку приказарменной территории возлагалась на суточный наряд, который должен был следить за ее состоянием в течение всего дня. Тем не менее, по утрам, этим занимался весь свободный от несения службы личный состав дежурных взводов, причем, не зависимо от сроков службы. Дневальные при этом обычно убирали только туалет. За состояние дорог и позиций отвечали стартовые расчеты, а территории вокруг бункеров и дорожек к ним – электрики. На дорогах, позициях и дорожках к бункерам не должно было быть опавшей листвы, мусора, пробивавшейся из трещин травы, а зимой – снега. При этом дежурные взвода должны были следить не только за состоянием дорог дежурного взвода, ни и своего. Правда, это требование было не таким жестким. Электрики при этом были обязаны расчищать дорожки ко всем бункерам батареи. Весной обычно вырубали все видимые с дорог упавшие деревья – как говорили офицеры, лес должен был радовать глаз. Летом наибольшую проблему доставляли бычки, пасшиеся на дивизионе без всякого надзора, – приходилось постоянно убирать оставленные ими лепехи. Их пригоняли на дивизион ранней весной, как только появлялась свежая трава, и отгоняли обратно в городок поздней осенью – там ими занимался специальный скотник из состава хозвзвода.
Траву косили за лето два раза на всем дивизионе. Для этого организовывалась бригада косарей, обычно, два-три человека, на время покоса они постоянно жили в казарме дежурных взводов. В бригаду отбирали воинов, имевших опыт косьбы, обычно, из дембелей. Косить они начинали с восхода солнца, а днем занимались просушкой сена. Сено после просушки отвозили в городок на корм скоту. В промежутках между покосами, силами дежурных взводов трава выкашивалась только вокруг стартовых позиций и вдоль дорожек к бункерам.
Зимой снег с дорог счищали снегоочистителем, оборудовавшимся на базе водовоза. При обильных снегопадах из городка приезжал бульдозер, который расчищал то, что не смог сделать снегоочиститель – в основном, развилки дорог. Расчетам оставалось после этого расчистить только позиции. Лед, образовывавшийся на позициях, обязательно скалывался, чтобы в процессе боевой работы было нельзя поскользнуться. Дорожки к бункерам посыпались песком, для этого использовался песок из противопожарных ящиков, стоявших у каждого бункера. Осенью их содержимое всегда пополнялось.
Особое внимание уделялось проведению регламентных работ. Они подразделялись на ежедневные, недельные, месячные, квартальные, полугодовые и годовые. Еще имелись пятилетние, но во время моей службы они не проводились, поэтому сказать что-то о них я не могу. Каждый вид регламентных работ, начиная с недельных, включал в себя проведение в полном объеме работ предыдущего уровня. Регламентные работы, начиная с месячных, проводились строго по графику, выполнение этих работ на дежурных взводах обязательно согласовывалось с оперативным дежурным полка, при этом допускалось проведение работ только на одной позиции обоих взводов. Неисправности оборудования, выявленные в ходе проведении регламентных работ любого уровня, подлежали немедленному устранению. В случае обнаружения неисправностей на позициях дежурных взводов или пятого взвода, требовавших хотя бы частичной разборки оборудования, оформлялся акт аварийных работ, который в обязательном порядке согласовывался с оперативным дежурным полка. На остальных взводах аварийные работы выполнялись в текущем режиме без согласований, за исключением работ, связанных с отключением электропитания целого взвода.
Что касается проведения регламентных работ на позициях, то точно описать их я не могу, поскольку в них не участвовал. Ежедневные регламентные работы сводились, в основном, к внешнему осмотру оборудования, ракет и чехлов, а также поддержание в чистоте позиций. Еженедельные регламентные работы на позициях производились, обычно, без разборки оборудования и в ходе этих работ проверялась его работоспособность. При месячных регламентных работах производилась частичная разборка основных устройств подъемника и стола, смазка деталей. Квартальные и полугодовые регламентные работы проводились только на незаконсервированных позициях и предполагали уже более основательные работы, в ходе которых проверялись все параметры оборудования с использованием специальных измерительных устройств. Обязательно проверялась тормозная система лебедки, для чего на позицию привозился полуприцеп с весовым макетом, представлявшим собой либо металлическую болванку, отдаленно напоминавшую ракету, либо специальный весовой комплект, состоявший, по-моему, из пяти блоков, вставлявшихся в проемы полуприцепа. Полугодовые регламентные работы проводились весной и осенью, в ходе их в дополнение к квартальным работам производилась замена смазки. Годовые регламентные работы проводились только летом. Оборудование позиций, где велась боевая работа, разбиралось, производился осмотр и проверка всех деталей. На законсервированных позициях проводилась переконсервация оборудования.
Регламентные работы до месячных включительно на электрооборудовании взводов проводились обычно электриком каждого взвода самостоятельно. Дежурные электрики обслуживали дежурные взвода и те взвода, где электрики отсутствовали. Квартальные работы в соответствии с правилами техники безопасности проводились двумя электриками – один из них выполнял работы, другой – обеспечивал его безопасность. Годовые регламентные работы проводились всегда под руководством главного энергетика и, в отличие от аналогичных работ на позициях, проводились в любое время года. Полугодовые регламентные работы не были предусмотрены. В ходе ежедневных регламентных работ проверялась исправность замков, запиравших гермодвери бункеров, внешнее состояние электрооборудования, напряжения питающих цепей и аккумуляторной батареи, работоспособность выключателей, а также работа каналов телефонной связи. Кроме того, в обязательном порядке проверялся температурно-влажностный режим в командном отсеке бункера и состояние кабельных каналов. Последние должны были формально проверяться в ходе недельных работ, однако, в связи с тем, что в части бункеров, особенно на первом, четвертом и пятом взводах, они постоянно подтапливались грунтовыми водами, приходилось делать это ежедневно и, при появлении в них воды, принимать меры по их осушению. Самые большие проблемы были на пятом взводе – весной и осенью мне зачастую приходилось каждый день вычерпывать оттуда литров по 500 воды. По правилам после этого надо было еще их протереть насухо, но смысла в этом не было – уже через полчаса они снова начинали заполняться водой – пробовали заливать вводы кабелей и битумом и жидким стеклом – ничто не помогало. При недельных работах проверялся уровень электролита в банках аккумуляторной батареи, очистка их от солей (на дежурном взводе мы их чистили ежедневно), а также чистка кабельных каналов, внешний осмотр кабелей и контактов щитового электрооборудования. В ходе ежемесячных регламентных работ проводился внешний осмотр банок аккумуляторной батареи, очистка межбаночного пространства, проверка плотности электролита и полная зарядка батареи. Кроме того, проверялись регулировки магнитных пускателей и надежность заземляющих контактов. Квартальные работы проводились с отключением питающего напряжения на распредщите, после чего проверялась надежность контактов и чистка всего электрооборудования бункера с его частичной разборкой, проверялось сопротивление изоляции силовых кабелей питания стартовых позиций, подкрашивались банки аккумуляторной батареи, кабели и кабельные каналы. Годовые регламентные работы проводились с отключением питающего напряжения 6kV, подававшегося с соседних бункеров. В ходе этих работ проводилась ревизия оборудования распредустройства, проверка уровней масла в трансформаторах и отбор его проб, замерялось сопротивление изоляции высоковольтных кабелей, одновременно проводились работы на шинах распредщита. Обычно эти работы выполнялись в течение двух дней и при их проведении на бункерах дежурных взводов, ракеты перевозились на один из соседних взводов, соответственно, дежурство неслось на том же бункере.
Регламентные работы на ПУСе проводил замкомвзода, их точного объема я уже не помню. Начиная с ежемесячных работ – совместно с электриком, который должен был участвовать в проверке ПУСа с использованием имитатора, об этом я уже писал выше. На деле, эту проверку на взводах мы проводили обычно в ходе квартальных работ, исключением был только дежурный взвод, где работа ПУСа, хотя бы частично, проверялась еженедельно. Годовые регламентные работы проводились под руководством командира взвода, обычно одновременно с работами на электрооборудовании. Для этого открывались задние панели ПУСа, отсоединялись все кабели, после чего проверялось сопротивление изоляции всех жил; блоки ПУСа выдвигались, продувались от пыли, и проводился осмотр реле и монтажа. Также проверялись блоки питания стоек, особое внимание уделялось селеновым выпрямителям – на них не должно было быть следов пробоя. Все детали, в отношение которых возникали сомнения, незамедлительно заменялись – в отличие от электрооборудования, детали ПУСов всегда были в наличие на складе ЗИП. По окончании этих работ проводилась проверка работоспособности блоков с помощью имитаторов, в начале с панели управления ПУСа, а затем путем подачи команд с РТЦ. После чего задние панели закрывались и опломбировались.
Сейчас, по прошествии многих лет, могу сказать, что техническое состояние оборудования дивизиона, да, наверно, и всего полка, постоянно поддерживалось в очень хорошем состоянии. Я не помню ни одного его отказа в ходе боевой работы, да и внешне никто не смог бы сказать, что его возраст приближался к двадцати годам – настолько хорошо выглядели все детали.

Жизнь на боевом дежурстве.

Выше я описал в основном порядок несения службы на дежурных взводах, теперь хочу остановиться на том, как же мы там жили – ведь несение боевого дежурства состояло не только из несения службы.
Начну с бытовых условий. Казарма дежурных взводов, по сравнению с теми, что были в городке, была более светлой за счет больших окон. Единственное неудобство, которое с самого начала бросалось в глаза, это отдаленность от нее туалета, что было особенно чувствительно в ненастную погоду. Походы в туалет зимой были тоже не особо приятны, правда, у этого была и обратная сторона: очередей никогда не было – там никто подолгу не засиживался. Правда, были проблемы для дневальных – из «очков» вырастали сталагмиты, иногда высотой по полметра, которые необходимо было удалять.
Недостатки казармы выявились позже, когда наступили холода – как я уже писал выше, система отопления казармы оставляла желать лучшего и зимой в казарме хорошо, если было 10 – 12 градусов тепла, в сильные морозы она опускалась еще ниже. Даже на занятиях в Ленкомнате мы сидели, зачастую, накинув шинели, ночью же холод пробирался и под одеяло. Поэтому многие, особенно представители южных республик, ложились спать не раздеваясь и даже в сапогах. Что касается меня и еще нескольких ребят, то мы нашли довольно простой выход – мы делали для себя подобие кокона – постельное белье заправляли на тюфяк, накрывая его поролоном и одеялом, края которого подсовывали под тюфяк. После чего аккуратно впихивали себя между тюфяком и поролоном, а сверху укладывали еще шинель. Так было значительно теплее. Весной 1972 года южная внешняя стена казармы со стороны спортплощадки дала просадку и накренилась, для предотвращения ее падения она была подперта несколькими бревнами, а образовавшиеся трещины замазаны. После этого, зимой 1972/1973 годов, в казарме было еще холоднее, особенно если участь, что столбик термометра опускался по ночам ниже –30 градусов. В самые холодные ночи я уходил спать на бункер.
Что касается свободного времени, то по сравнению с городком, как я уже писал выше, на боевом дежурстве его было значительно больше, особенно, у нас, электриков. Дело в том, что основной нашей задачей было обеспечение боеготовности всех взводов батареи, а это предполагало проведение ежедневных регламентных работ на электрооборудовании всех бункеров. В связи с этим во время дежурства мы были освобождены от большей части плановых занятий – обязательными были только политзанятия. Такой порядок был установлен, похоже, изначально и соблюдался практически неукоснительно. Основным условием было информирование командира дежурного взвода и дежурного по дежурным взводам, а также дежурного на бункере – мы обычно сообщали ему о своем действительном местонахождении. Поскольку никто из офицеров не мог достоверно оценить объемы производимых нами работ, то мы этим постоянно пользовались. Конечно, в первые полгода службы особых вольностей не позволялось – работы выполнялись в соответствии с указаниями старших товарищей, зато потом у меня уже была полная свобода действий. Зимой, правда, особо разгуляться было негде – приходилось действительно выполнять работы, зато летом было время и покупаться, и поесть ягод, и пожарить грибов.
Природа на взводах нашей батареи была очень разнообразна: каждый из взводов отличался своей растительностью. На первом взводе преобладали заросли ольхи, но было много и орешника, второй взвод – дубрава, на третьем взводе произрастал смешанный лес, состоявший в основном из берез, елей и сосен, четвертый взвод – чистый сосновый бор, переходивший у второй дороги в березовую рощу, на пятом взводе был заболоченный лес из чахлых березок. Весь лес изобиловал грибами и ягодами: на первом взводе был большой малинник, на третьем – черничник, на пятом, ближе к центральной дороге, была клюквенная поляна, все кюветы окружной дороги были усыпаны земляникой. Из грибов мы брали только белые и подосиновики, причем, только молодые. Запомнилось, как в августе 1971 года на дивизион с проверкой приезжал командир корпуса. По окончании проверки он попросил набрать ему немного грибов – на заднем сиденье его «Волги» была большая коробка из-под цветного телевизора. Командиры дежурных взводов отобрали воинов, разбирающихся в грибах, выдали нам ведра с противопожарных щитов и кастрюли с кухни и отправили в лес. Примерно через полчаса коробка была наполнена с верхом, причем, мы брали только молодые белые, подосиновики и подберезовики. До сих пор не представляю, как ее потом оттуда доставали. Тем не менее, в первое лето службы насладиться в полной мере дарами леса мне не удалось – для меня, как молодого, всегда находилась какая-либо работа, зато на втором году службы эта потеря была восполнена в полном объеме, тем более, что осенью, после демобилизации «стариков», я был назначен старшим электриком батареи. С формальной стороны для меня ничего и не изменилось – ни в звании, ни в должности – официально такой должности не было. Теперь в мои обязанности во время дежурства входил контроль работы электрооборудования на всех взводах батареи, что давало мне еще большую свободу.
После прибытия в полк нового пополнения жизнь нашего призыва на дежурстве стала еще более вольготной – мы уже перестали быть «салагами», соответственно изменилось и отношение к нам со стороны офицеров и сержантов. Тем более, что в полк прибыли сержанты нашего призыва, окончившие Калужскую учебку. Один из них, младший сержант Николай Панасюк, был назначен заместителем командира моего взвода вместо сержанта Сажко. Он был призван из Казахстана, где до армии работал радиомехаником по ремонту аппаратуры, очень хорошо разбирался в технике, так что наши с ним отношения, что называется, сложились с самого первого дня. За Николаем уже в сержантской школе закрепилось прозвище «Бедолага» – с ним постоянно случались какие-то неприятности, из-за этого по окончании учебки он получил лишь звание младшего сержанта, хоть и окончил ее с отличием. Да и у нас в полку с ним постоянно случались всякие инциденты, не смотря на то, что как человек, он был, по-моему, просто замечательный. Особенно его почему-то невзлюбил командир дивизиона подполковник Фокин, приходивший просто в ярость от одной встречи с Николаем.
В отличие от Николая, сержант Сажко, бывший до этого заместителем командира нашего взвода, числился у подполковника Фокина в любимчиках. Он был призван с Украины, по-моему, из Донецка, и прослужил всего на полгода больше нас. Его отличало высокомерное отношение к солдатам своего и более младших призывов, в то же время, заискивание перед старослужащими и перед офицерами, кроме того, было подозрение, что он «стучит» командиру дивизиона. Было видно, что должность заместителя командира взвода тяготила его, поскольку требовала постоянной работы с личным составом, а он был, ко всему прочему, крайне ленив. Возможно, все это, вместе взятое, и послужило причиной того, что специально для него была создана должность старшины дежурных взводов. Формально в его обязанности входило обеспечение дежурных взводов всем необходимым и контроль несения службы дежурным нарядом, фактически же вся его служба сводилась к тому, что он снабжал по заказам личный состав дежурных взводов продуктами и куревом из магазина.
Вновь прибывшие сержанты, в отличие от офицеров, назначались на боевое дежурство без прохождения стажировки и все премудрости несения службы на дежурстве осваивали на месте. Для них жизнь на дежурных взводах, после полугода муштры, казалась, как я понял, вообще раем. Соответственно менялось и их отношение к личному составу – если в городке требовалось показательно-неукоснительное исполнение требований Уставов, то на дежурстве, пусть это не покажется высокопарным, основным требованием было выполнение боевой задачи. Не скажу, что наши отношения с сержантами были панибратскими – они были, скорее, деловыми – каждый знал свою задачу и старался ее выполнить. Конечно, и среди сержантов, и среди рядового состава встречались, если так можно выразиться, неадекватные личности, тем не менее, я не припомню ни одного случая каких-либо серьезных конфликтов во время несения дежурства, тем более, случаев проявления дедовщины.
Наш пятый взвод всегда считался в батарее самым боеготовым, возможно, потому, что туда отбирали лучшие расчеты из каждого призыва. Поэтому личный состав нашего взвода чаще всего заступал на дежурство, причем, и под командованием командиров других взводов. Дежурство со своим взводом было для меня всегда более приятным, тем более, что и коллектив у нас был хороший – почти о каждом можно написать очень много. Одним таким замечательным парнем был старший номер стартового расчета Романчук, с очень странным именем – Пиус. Он был из нашего призыва, родом из Беларуси, и еще во время карантина отличался изобретательностью в хорошем смысле этого слова. Позже выяснилось, что он еще и потомственный охотник – мы узнали об этом в первую зиму своей службы – находясь на дежурстве, в свободное время он постоянно уходил за чем-то в лес, поначалу это никого особенно не интересовало: ну захотел человек погулять – пусть гуляет! Однако, где-то в начале декабря, когда уже выпал снег, он принес из леса зайца, который, к удовольствию всех, был успешно превращен в жаркое. Оказалось, что в лес он ходил не просто так, а изучал следы зверей, посещавших дивизион, после чего развесил на тропах, протоптанных зайцами, петли из контровочной проволоки, на одну из них и попался этот заяц. После этого наш рацион стал время от времени пополняться зайчатиной – приходя на дежурство, Пиус развешивал свои ловушки и постоянно проверял их. Не скажу, чтобы уловы были частыми, тем не менее, за зиму было поймано и съедено несколько зайцев. После того, как снег растаял, зайцы перестали попадаться, и Пиус переключился на ловлю уток – их колонии располагались вблизи вырытых рядом с бункерами прудов. Кроме того, под его руководством мы собирали и утиные яйца, заботясь при этом о сохранности утиной популяции.
Вообще на дивизионе было довольно много разной живности – кроме зайцев и уток там постоянно обитали лисы, ежи, змеи, залетали гуси, иногда через колючку перемахивали косули, один раз на территории оказался лось. Лось в течение пары недель не давал никому покоя, пугая патрульных и вызывая срабатывания сигнализации. Не знаю, по какой причине, но патрульным было строжайше запрещено стрелять в него, а сам он никак не мог перепрыгнуть через колючку обратно. В конце концов, начальник штаба дивизиона майор Кожан, будучи как-то дежурным по дивизиону, приказал организовать его выдворение, для чего оба дежурных взвода при поддержке личного состава ППР были построены в цепочку и стали прочесывать лес от периметра, примыкавшего к дальним дорогам в направлении КПП. Лось был обнаружен на седьмом взводе, выгнан на центральную дорогу, и оттуда, через открытые ворота КПП, на свободу. Что же касается лис, то, не смотря на очень большое желание, Пиусу поймать ни одной из них ему не удавалось. Одна же из лис по весне 1972 года обнаглела настолько, что дважды в день, утром и вечером, выходила на центральную дорогу метрах в пятидесяти от казармы дежурных взводов и подолгу сидела там, как будто наблюдая за нами, и убегая в лес при первой же попытке приблизиться к ней. Это продолжалось в течение, наверно, месяца. Один из дежурных офицеров со второй батареи решил, наконец, с ней разобраться, пообещав жене воротник на пальто. Как-то утром, когда лиса заняла свою позицию, он взял из оружейки карабин и патроны, вышел на дорогу, долго прицеливался, лиса при этом даже не пошевелилась, и, наконец, выстрелил. Лиса исчезла. Мы все побежали туда, где она только что сидела – единственно, что нам удалось найти, был хвост, да и тот был какой-то облезлый, тело лисы было разнесено в мелкие клочки, которые валялись на протяжении более ста метров.
После того, как Пиус, хоть изредка, но стал снабжать нас мясом, Николай Панасюк тоже вспомнил о своих умениях – еще в детстве отец научил его вязать сети – и Николай решил связать бредень, чтобы весной начать ловить в прудах рыбу. То, что рыба там есть, все знали, и даже ловили ее с помощью самодельных удочек, однако, не очень удачно. Для исполнения решения нужны были капроновые нитки. Поскольку в нашем магазине Военторга в городке их не было, он попросил нашего командира взвода старшего лейтенанта Артухевича привезти их из Москвы. Где-то в феврале месяце он, наконец, получил несколько мотков и, приходя на дежурство, по ночам начал работу. Перед этим нам пришлось сделать специальный схрон недалеко от бункера для того, чтобы прятать от проверяющих нитки и бредень. Очень скоро Николай понял, что ему одному с этой работой до лета не справиться, и он стал обучать меня вязанию. В конце концов, в середине апреля работа была закончена. Бредень получился на славу – высотой в полтора метра и размахом в шесть метров. Первое же траление близлежащего пруда дало нам почти ведро карасей, которые были сразу же зажарены на костре. Потом нами были обследованы и все остальные пруды, и ни разу мы не оставались без улова. Кроме рыбы в бредень попадало много веток и всякого хлама, что было там когда-то затоплено, однако, самая удивительная находка ждала нас в пруду четвертого взвода. При его тралении на поверхность было поднято четыре металлических ящика с инструментами. Все ящики и инструменты были добротно смазаны смазкой и почти не заржавели. Находка была сразу сдана нашему командиру взвода в пополнение взводного комплекта, излишки же были переданы командиру четвертого взвода. Кто, когда и для каких целей утопил в пруду инструмент, нам так и не удалось выяснить.
Почти сразу после прибытия в наш полк Николая Панасюка в городке узнали о том, что он умеет ремонтировать теле и радиоаппаратуру, к нему потянулись заказчики. До сих пор для меня остается загадкой, почему обращались именно к нему, а не к специалистам РТЦ, где была радиомастерская. Что-то ему удавалось ремонтировать на дому, однако, были случаи, требовавшие более серьезного ремонта, а ни приборов, ни запчастей не было. Уже во время своего первого дежурства он очень обрадовался тому, что на бункере дежурного взвода имеется паяльник и тестер. Может, именно это обстоятельство послужило поводом для того, что Николай решил организовать ремонт аппаратуры именно на дежурстве. По мере сил и знаний я тоже помогал Николаю в ремонте. Через какое-то время комплект инструментов бункера был пополнен скальпелем и пинцетом, которые удалось раздобыть в санчасти. Оставалась еще проблема с запчастями, для ее решения были организованы поиски радиотехнического хлама. Таким образом, у нас оказалось несколько останков от ламповых приемников, которые были нами аккуратно разобраны и спрятаны. Впоследствии к ним добавились еще и пара транзисторных «мертвецов», подаренных Николаю бывшими владельцами. Кроме того, детали под конкретный ремонт Николай заказывал через командиров взводов, которые привозили их ему из Москвы. Теперь, почти каждый раз, заступая на дежурство, он занимался и ремонтом радиотехники. Работы эти велись обычно по ночам, когда не было никого из проверяющих. Заказы привозили «самолетом» (машиной, привозившей на дивизион пищу) и так же отправлялись обратно. Все это делалось под большой тайной, поскольку использование какой-либо радиоаппаратуры, за исключением телевизора в казарме, на дежурстве было запрещено. Конечно, командиры взводов были в курсе этих работ, но, как я понимаю, особенно об этом не распространялись.
Сейчас уже не помню, кто из нас решил попробовать реанимировать хотя бы один из транзисторных приемников, хранившихся в нашем схроне. Выбор пал на «Гjалу» – ее повреждения оказались наименьшие – у нее была сломана ферритовая антенна, была трещина в печатной плате и был пробит транзистор выходного каскада. Неисправности были устранены за несколько часов. Для питания приемника было решено использовать аккумулятор аварийного освещения, для этого у связистов выпросили несколько метров кроссировочного провода. С этого момента наша жизнь на дежурстве стала значительно веселее. Конечно, приемник мы доставали только по ночам, иногда, правда, и в выходные. Следует отметить, что приемник оказался весьма чувствительным – кроме московских станций мы слушали и ВВС, и Радио Люксембург и программы эстонского радио. Первое время мы хранили его в нашем схроне, однако, выяснилось, что он там отсыревает. После этого его стали прятать в бункере среди кабелей, но решили, что там его сразу найдет подполковник Фокин, и встал вопрос о том, где же его хранить, чтобы он был под рукой – место, хоть и не лучшее, нашлось: в распредщите на изоляторах, крепивших шины. Чтобы поставить его или достать его оттуда, надо было надеть диэлектрические перчатки, поскольку отключить шины можно было, только отключив питание от трансформатора в распредустройстве, но это требовало много времени, кроме того, дверь в распредустройство была опечатана печатью главного энергетика. Уже в ходе первой проверки со стороны командира дивизиона приемник был обнаружен. Мне пришлось признаться, что он принадлежит мне, при этом я сказал, что он не работает и достать его нельзя исходя из правил техники безопасности. На вопрос, почему я храню приемник не в каптерке городка, я ответил, что мне его там разбили – корпус приемника был действительно здорово побит. Далее был вызван зампотех батареи капитан Швыдкий, который также заверил, что достать приемник невозможно. Затем из городка был вызван главный энергетик полка майор Первушин, который также подтвердил, что приемник могли туда поставить только в ходе годовых регламентных работ, в момент отключения напряжения, тем более, что они проводились незадолго до этого инцидента. После этого все стали проверять целостность печати на двери распредустройства – не найдя следов вскрытия, подполковник Фокин вроде успокоился, но тем не менее, объявил мне трое суток гауптвахты за нарушение режима несения дежурства, которые, как и другие ранее объявленные, я до демобилизации так и не отсидел. В дальнейшем, при каждой своей проверке, подполковник Фокин обязательно проверял наличие в распредщите приемника, но делал это уже скорее ради проформы. Думаю, что он был очень удивлен, когда не нашел его после моей демобилизации.
Так проходила наша жизнь на боевом дежурстве. Конечно, можно еще долго описывать различные перипетии нашей жизни там, но, думаю, описанное выше дает вполне полное представление о ней. Для меня же дни, проведенные на дежурстве, вспоминаются как лучшие за все время службы.
Styx # 24 ноября 2017 в 17:43 +1
Глава 4. Жизнь в городке.

Возвращение с дежурства.


Итак, как говорится, все хорошее когда-нибудь заканчивается. 6 августа 1971 года закончилось и мое первое дежурство, длившееся, как я уже говорил, более месяца. В этот день на построении по поводу зачитки приказа о заступлении на боевое дежурство я впервые стоял в строю сдающих дежурство. На этом построении я впервые увидел командира нашей батареи майора Гребенюка – до этого он был не то в отпуске, не то где-то на учебе. Внешне он показался не таким страшным, как мне его описывали старослужащие, говорившие о его буйном нраве. Нормальный офицер, небольшого роста, весь такой округлый, с красноватым лицом, выдававшим его пристрастия. Единственно, что бросилось в глаза – его некоторая суетливость в движениях. Все за глаза звали его «Хвостярой». В начале я не мог понять, почему его так называют, позже выяснилось, что лишь весной этого года он сменил свою фамилию, взяв фамилию жены, а до того он был майором Хвистиком – отсюда и его прозвище. В дальнейшем, правда, подтвердились как предупреждения о его характере, так и меткость прозвища. Не скажу, что он допускал грубое рукоприкладство, однако, оплеухи раздавал часто, особенно когда был с похмелья, не говоря уж разносах, устаивавшихся личному составу и офицерам почти по любому поводу. Манерой поведения он очень напоминал командира дивизиона подполковника Фокина, только был более суетлив и несдержан, а перед вышестоящими командирами он терялся как провинившийся школяр. Вообще, за время моей службы у меня сложилось впечатление, что батареей в реальности командовал капитан Швидкий – он практически решал все вопросы, а майор Гребенюк ставил только свои подписи на документах. Кстати, майором он был не долго. Весной 1972 года во время одной из ночных тревог он находился где-то вне расположения части, как говорили, не то на очередной пьянке, не то у «дамы сердца», а, может, и то и другое вместе. Тем не менее, услышав сирену – ее было слышно далеко за пределами части, рванул на дивизион, поймав где-то гражданский ЗИЛ. К тому моменту, как он подъезжал к дивизиону, автомобили с поддежуривающими взводами уже проехали на дивизион, однако, дежурный по КПП ефрейтор Карелин, увидев мчащуюся по бетонке машину, решил, что кто-то отстал от колонны и пошел открывать ворота. Надо сказать, что до этого случая КПП дивизиона в целях маскировки у нас не освещалось, водитель ЗИЛа заметил ворота в последний момент и даже не успел затормозить. Машина врезалась в ворота, снесла их с петель и, подмяв под них дежурного, протащила их около ста метров. Не знаю, по какой причине «скорая» не была вызвана на место происшествия, возможно, опять-таки из соображений секретности. Карелина на тягаче привезли в санчасть, где он прожил еще несколько часов, прежде чем приехавшая «скорая» констатировала его смерть. Скажу честно, эта смерть произвела на всех нас очень тяжелое впечатление. Ефрейтору Карелину оставалось прослужить чуть больше полугода, из своего призыва он отличался начитанностью и был, пожалуй, самым интересным собеседником. Он был родом из Москвы, из интеллигентной семьи, его отец был генералом, но об этом мы узнали только на прощании с телом. Для его родителей это было полной трагедией – он был единственным и весьма поздним ребенком. Этим делом, насколько я помню, занималась военная прокуратура, однако, состава преступления со стороны майора Гребенюка выявлено не было. Летом в клубе состоялся суд офицерской чести, на котором было принято решение о понижении его в звании – так он стал капитаном, тем не менее, остался на должности командира батареи.
Однако вернемся к возвращению в городок. Поскольку мы сдали свое дежурство без замечаний, то сразу после зачитки приказа, забрав оружие, строем направились в городок. Прибыв в казарму, сдали карабины и противогазы в оружейную комнату после чего занялись распределением мест на койках. В казарме было четыре ряда коек – формально один ряд для взвода, однако, поскольку старослужащие всегда занимали лучшие места, располагавшиеся вдали от входной двери, то обычно мест для всего взвода в одном ряду не хватало, поэтому правило «один взвод – один ряд» чаще всего не выполнялось. Пришедшие с дежурства занимали койки, освободившиеся от ушедшей смены. В случае, если с дежурства приходил взвод старослужащих, то эта процедура дополнялась переселением воинов «незаконно» занимавших лучшие места. Это было, пожалуй, единственным явным проявлением дедовщины во время моей службы.
Почти сразу по завершении формальностей с размещением настало время обеда. В отличие от дежурства, приему пищи предшествовало обязательное построение, в ходе которого дежурный офицер по подразделению проверял наличие и внешний вид личного состава. После этого подразделение повзводно, строем, направлялось в столовую. Вне строя могли идти только больные, обычно же, сразу после построения в столовую уходили старослужащие, однако, если в столовой или рядом с ней был кто-то из командования части или дежурный по части, то и они шли в общем строю. Позже, когда полком стал фактически командовать подполковник Иванов (сослуживцы, прочитав начало моих воспоминаний, поправили меня: формально командиром полка после ухода подполковника Короткова был подполковник Островский, но он, как я помню, практически не проявлял себя как командир), было добавлено требование идти в столовую с песней. Поскольку все казармы располагались в непосредственной близости от столовой, то прежде, чем в нее зайти, все подразделения делали круг по городку – до тех пор, пока песня не будет допета.
После обеда наша батарея согласно графику должна была идти в баню. График помывки был довольно жесткий: каждому взводу отводилось по полчаса, за соблюдение графика отвечали старшина и дежурный офицер подразделения. Сразу после подъема в баню шли заступающие дежурные подразделения – РТЦ, первой, а затем – второй батарей. После развода наступала очередь личного состава РТЦ, не занятого на дежурстве, хозяйственного и автовзводов. После обеда наступала очередь сменившихся с дежурства военнослужащих РТЦ, за ними – основной состав батарей и ППР. Вечером, после ужина, в баню шли воины, сменившиеся с суточного наряда. Каждый взвод шел в баню строем в строго определенное время, только личный состав ППР привозили на машине или автобусом. Личный состав подразделений, свободный от банных процедур, занимался согласно плану занятий.
Вечером, после ужина, пришедшие с дежурства в обязательном порядке чистили личное оружие. Старослужащие и сержанты обычно передоверяли эту работу молодым солдатам, но при этом контролировали весь процесс чистки.
В этот день меня ждало, можно сказать, и не очень приятное известие – меня назначили в кухонный наряд, заступавший в субботу. Позже я узнал, что это у нас на дивизионе электрики взводов, при нахождении в городке, постоянно ходят в наряды – по всей видимости, считалось, может и обоснованно, что на дежурстве у нас очень легкая служба. Основным видом нарядов для нас, электриков, был наряд по кухне, причем, чаще всего – в посудомойке. Если по графику нарядов на кухню у подразделения не было, то нас назначали дневальными. В караул электриков почему-то почти не назначали. С одной стороны, было, конечно, довольно тяжело через день ходить в наряды, но зато время в городке шло быстро. Лишь на втором году службы электрикам позволялось самим выбирать для себя подходящий вид наряда, а позже, отслужив полтора года, и вообще решать, идти в наряд или нет. Однако, даже став «дедом», придя в городок, я предпочитал записаться в какой-либо наряд, поскольку это освобождало от повседневных занятий.
Уже в первые дни своего пребывания в городке мне удалось выяснить судьбу своих сослуживцев по карантину, с которыми не встречался на дежурстве. Большинство из них попало в те подразделения, которые были объявлены им после беседы с командиром части, однако, были и исключения. Так, например, Пономарев, которого должны были назначить в стартовый расчет нашей батареи, оказался в столовой на должности повара. Во время карантина он был у нас просто легендарной личностью – из-за постоянного невыполнения требований сержантов он, пожалуй, единственный, кто буквально не вылезал из нарядов. Его назначали во все без исключения кухонные наряды, которые по плану обеспечивались личным составом карантина. Возможно, именно это и стало причиной того, что шеф-повар солдатской столовой сержант Алимов выбрал именно его, а не Джураева, которому прочили это место. Джураев до армии работал поваром в ресторане, по-моему, в Самарканде. Тем не менее, вместо кухни он попал в стартовый расчет. Пономарев был родом из Москвы и до армии два года отработал сантехником и, по его словам, дома не мог приготовить даже яичницы. К слову сказать, в конце службы Пономарев стал лауреатом окружного конкурса поваров, проходившего весной 1973 года.
Вторым человеком, чья судьба так и не была решена до моего ухода на дежурство, был Байдингер. Он был немец по национальности и призван из Казахстана. Как я писал выше, в нашем призыве было довольно много немцев, но с ним был, что называется, особый случай. Дело в том, что его семья эмигрировала в СССР из ГДР, по-моему, в середине 60-х годов, кроме того, у него было много родственников, проживавших в ФРГ. Все время, что мы были в карантине, командование части выясняло, каким образом он попал в наш полк. Особенно этим интересовался особый отдел. По-видимости, особисты считали его биографию не достаточно чистой, чтобы он мог служить в столь секретной по тем временам части. После того, как командованию не удалось перевести его служить в другую часть, было принято решение оставить его служить в городке, благо у него была подходящая специальность киномеханика. После этого, как мне рассказали, со всеми были проведены индивидуальные беседы о недопустимости обсуждения в присутствии Байдингера вопросов боевой работы. На втором году службы не то из-за снижения режима секретности, не то из-за того, что ему все же стали доверять, он несколько раз приезжал с кинопередвижкой и на дивизион и на РТЦ показывать фильмы, а мы, в свою очередь, показали ему и ракеты, и бункера. На мой взгляд, назначение его на должность киномеханика было очень правильным – позже, не смотря на то, что русским языком он владел довольно слабо, хотя и окончил русскую школу, ему удавалось привозить в полк самые новые фильмы, в том числе и иностранные, что, по словам старослужащих, до этого почти не случалось.
Еще одним немцем, получившим назначение на службу в городке, был Цитцер. У него было среднее медицинское образование, и до армии он успел поработать фельдшером. С самого начала ему прочили соответствующую должность в полковой санчасти. Остальные немцы, видимо, были более «благонадежны» и служили в боевых подразделениях.
Неделя в городке пролетела незаметно, хотя и хорошо мне запомнилась. За это время я дважды сходил в наряд на кухню и один раз – дневальным. В это время на дежурстве был первый взвод, состоявший из воинов нашего призыва, электриком взвода был Васильев, переведенный туда после того, как меня назначили электриком пятого взвода. Сейчас уже не помню, чем он в тот раз провинился, но после первой же недели он был отстранен от дежурств на месяц и в пятницу я вновь заступил на дежурство.
Несколько отвлекаясь от общего описания, хотелось бы заметить, что в начале моей службы все сверхсрочники в нашем полку носили обычные воинские звания, в основном это были сержанты, старшие сержанты и старшины с добавлением уточнения «сверхсрочной службы». Правда, у нас был и один ефрейтор сверхсрочной службы. От обычных военнослужащих сверхсрочников отличало то, что лычки на погонах у них были красного цвета, в то время как у срочников – желтого. В начале 1972 года, после введения нового воинского звания «прапорщик», всех их стали по очереди отправлять на курсы, по окончании которых им присваивалось новое звание – прапорщик. Уже к лету 1972 года у нас в части остался только один младший сержант сверхсрочной службы – он по какой-то причине отказался от прохождения курсов. До окончания моей службы он так и ходил с красными лычками, вызывая на строевых смотрах явное неудовольствие со стороны подполковника Иванова.
Если же оценивать жизнь в городке в целом, то можно сказать, что она кардинально отличалась от жизни на дежурных взводах. Во-первых, более строгим соблюдением, как распорядка дня, так и требований Уставов. Последние исполнялись, конечно, не в такой степени, как это было в карантине, но в большей, нежели на дежурстве. Во-вторых, большим разнообразием, хотя, формально, не должна была отличаться. Основное время отводилось, конечно, плановым занятиям, которые в большинстве своем проводились в полном объеме согласно расписанию. Наряды в городке также отличались разнообразием, если не брать в расчет те наряды, в которые назначали в качестве наказания. Что же касается свободного времени, то, хотя, по сравнению с дежурством, его было меньше, возможностей его проведения было больше. Конечно, возможности выбора, как наряда, так и проведения свободного времени, в немалой степени зависели от срока службы – у молодых солдат особого выбора не было. Ниже я постараюсь более подробно описать все основные моменты жизни в городке, начиная с нарядов.

Наряды.

Наряды, как и везде в армии, подразделялись на суточные и дневные. Еще были и ночные наряды, но они касались, в основном, телефонистов и водителей. В наряд, чаще всего в суточный, могли назначать как по очереди, так и вне очереди – за какие-либо провинности. Хотя понятие «очереди» было весьма условно, например, описанное выше постоянное назначение электриков взводов в наряд на кухню – все они были очередные. Кроме того, были еще и наряды на работы, которые, в свою очередь, тоже подразделялись на внеочередные – на них назначали в принудительном порядке, например, чистить после отбоя туалет, а также на те, на которые назначали в добровольном порядке – о последних я расскажу позже отдельно.
Порядок несения суточных и дневных нарядов личным составом подразделений определялся соответствующим полковым графиком заступления в наряд, составлявшимся в штабе полка на каждый месяц и утверждавшимся командиром полка или одним из его заместителей. График содержал перечень всех нарядов и подразделения, обеспечивающие их несение, а также фамилии офицеров, заступавших дежурить по полку, по дивизиону и оперативным дежурным на каждый день месяца. Обычно несение всего суточного наряда обеспечивалось одним подразделением, исключением являлись ППР и хозвзвод в период демобилизации. Утвержденный график передавался во все подразделения за две недели до начала месяца. Изменения в него вносились только в самом крайнем случае, например, при заболевании кого-то из офицеров.
На основе полкового графика внутри подразделений составлялись свои графики, детализированные до уровня взводов (групп), которые обязательно согласовывались с графиком заступлений на боевое дежурство. Деление на взвода в этом случае было весьма условно – определяющим было то, от какого взвода назначался начальник караула или соответствующий дежурный. Эти графики утверждались командирами подразделений. Однако, повзводный график нарядов, в отличие от полкового, мог произвольно меняться в зависимости от наличия свободного личного состава и количества объявленных внеочередных нарядов. К суточным нарядам относились караул, кухонный наряд, дежурства по подразделению (дневальство) и по штабу. Из них в качестве наказания военнослужащего могли назначить только на кухню или дневальным. К дневным нарядам – наряд в офицерскую столовую (назначали обычно на всю неделю) и банный наряд (назначался на три дня – с пятницы по воскресенье), летом к ним добавлялся дежурный по купальне. Из дневных нарядов «штрафников» назначали только в баню.
За день до заступления в наряд каждое подразделение передавало в штаб полка поименные списки, на основе которых составлялся соответствующий приказ. В день заступления в суточный наряд, заступающему личному составу разрешалось после обеда отдыхать до 17:00, но только в случае, если, по мнению командиров, они достаточно подготовились к несению службы, т.е. выучили свои обязанности и привели в порядок форму.
Суточный наряд всегда начинался с развода. На развод все заступающие в наряд строились на плацу к 18:00. На правом фланге стоял заступающий оперативный дежурный по полку, левее его – дежурный по штабу и посыльный, далее – караул – в соответствии с постами и сменами. После него – ответственные офицеры по подразделениям, потом – дежурные и дневальные подразделений, дежурные по связи, КПП и автопарку. Замыкали строй кухонный наряд и, в редких случаях, патруль. Разводом командовал заступающий дежурный по части, принимал развод ответственный по полку, назначавшийся из заместителей командира полка. Обычно в ходе развода у заступавших в наряд, особенно, у караульных, дежурных и дневальных проверялся внешний вид и знание ими своих обязанностей. Бывали случаи, правда, крайне редкие, когда из-за недостаточного знания своих обязанностей или положений Устава происходила замена кого-либо из назначенных в наряд. Отстраненным от наряда, обычно это были солдаты, что называется, можно было только посочувствовать – они после этого обычно назначались только на кухню, поскольку у кухонного наряда обязанностей не спрашивали. При мне один раз был отстранен один из молодых офицеров РТЦ, заступавший оперативным дежурным по полку, но как его наказали – не знаю. После развода все наряды расходились по местам несения службы. Дневные и ночные наряды в разводе никогда не участвовали, но и они были внесены в приказ, зачитывавшийся на разводе.

Караул.

Наряд в караул у нас в полку считался почетной обязанностью – в него назначали только тех, кто хорошо знал Устав караульной службы, и у кого не было непогашенных взысканий. Может, именно поэтому за все время службы я был в карауле всего четыре раза – как я уже писал ранее, командир дивизиона подполковник Фокин не скупился в объявлении мне различных взысканий. Обычно в караул назначали порасчетно – один расчет на первый пост, второй – на второй, начальником караула заступал обычно замкомвзвода или командир отделения, лишь в редких случаях – прапорщики и командиры взводов.
Подготовка к караулу включала в себя обязательное повторение Устава, приведение в порядок формы, даже в случае заступления на второй пост в зимнее время, когда, казалось бы, под шинелью и тулупом никто формы и не увидит. Для караульных первого поста всегда выдавалась парадная форма. Перед выходом на развод дежурный офицер по подразделению или кто-то из командиров в обязательном порядке еще раз проверял внешний вид заступающих в караул и знание ими положений Устава.
Не смотря на строгий отбор личного состава, заступавшего в караул, иногда все же случались происшествия, как на разводе, так и во время несения службы. Если первые из них чаще всего заключались в том, что кто-то из воинов, по мнению командующего разводом, был недостаточно подготовлен к несению службы: не мог внятно ответить на вопросы по Уставу, либо были проблемы с формой. Лишь один раз на разводе случилось настоящее чрезвычайное происшествие – прапорщик, по-моему, из хозвзвода, назначенный начальником караула, был настолько пьян, что не смог даже доложить по форме командующему разводом. Сам я не был свидетелем этого – был на дежурстве, но это происшествие еще долго обсуждалось у нас в полку, какие были в тот раз приняты меры, к сожалению, не помню.
Что же касается происшествий во время несения службы караулом, то и их хватало. Конечно, информацию о большинстве из них старались, по возможности, не доводить до командования. Не буду говорить о случайных выстрелах на посту или при разряжении оружия – это случается во всех частях. Хорошо, что ни разу при этом у нас в полку никто не пострадал, тем не менее, скрыть их, естественно, было невозможно. Одно происшествие также сразу стало известно командованию, поскольку одним из его участников был заместитель командира полка подполковник Иванов, бывший в тот день ответственным по полку. Вначале надо напомнить, что в караульное помещение у нас было совмещено с гауптвахтой – в нем имелась пара камер, в которых иногда отбывали наказание провинившиеся военнослужащие. По правилам, камеры, в которых находятся арестованные, должны быть постоянно закрыты, их разрешалось открывать только если кому-то из наказанных надо было справить естественные надобности, либо для передачи им в камеру пищи. Все это произошло во время несения караула личным составом второй батареи, караул состоял из «черпаков», на «губе» сидели двое ребят из хозвзвода с того же призыва. Был вечер воскресного дня – в это время, обычно, никто из проверяющих в караул уже не заходил. Начальник караула повел на посты очередную смену. В этот момент в дверь караулки позвонили, один из воинов бодрствующей смены пошел открывать дверь, считая, видимо, что возвращается начальник караула со сменой, и даже не удостоверившись в этом. Каково же было его удивление, когда он увидел на пороге подполковника Иванова! Удивлению последнего также не было границ: бодрствующая смена караула вместе с отбывающими наказание посреди караулки играла в карты, да еще и на деньги – на кону, по словам участников, было уже более 10 рублей – в то время большие деньги! Банк был конфискован, игроки-караульные вместе с начальником караула, после смены с наряда были сами отправлены на гауптвахту, причем, на 45 километр Калужского шоссе (о ней я упоминал ранее при описании городка – см. Глава 2). Именно после этого происшествия была введена практика отбывания наказания на той гауптвахте.
Хочется остановиться еще на двух происшествиях, случившихся во время несения службы караулом, информация о которых так и не дошла до командования, но в которых я принимал непосредственное участие. Первое из них произошло, по-моему, в январе 1972 года. Зима стояла снежная и холодная. В тот раз я входил в состав караула и должен был нести службу на втором посту, охраняя склады. Караульные второго поста выходили на пост в валенках и овчинном, до пят, тулупе. Часа в два ночи настало время моего заступления на пост. Начальник караула вывел меня и караульного первого поста из караулки, быстро дойдя до штаба, мы сменили часового на первом посту и направились на второй. Обойдя всю территорию второго поста, мы так и не увидели часового. Решили, что он не заметил нас – местами там не было освещения – и продолжает свое движение в том же направлении, что и мы. Обойдя весь пост в обратном направлении, мы опять-таки не нашли его. Начальника караула уже стал пробивать мандраж. Решили еще раз обойти весь пост, внимательно осматривая его окрестности. Проходя по дороге, в одном месте увидели глубокую борозду в сугробе, уходящую через кювет вглубь территории. На всякий случай решили пройти по ней, метрах в двадцати увидели лежащее тело в тулупе. Первая мысль была: парню стало плохо! Реальность оказалась значительно прозаичнее – рядовой Бахтияров, укрывшись капюшоном, спал мертвецким сном. Растолкать его стоило больших трудов. Самое интересное, он даже не помнил, как он там оказался. Похоже, заснул на ходу, и на «автопилоте» зарулил в сугроб. После этого еще минут двадцать искали в глубоком снегу карабин – он его по пути выронил. К счастью, все закончилось благополучно, воин даже не простудился, правда, после этого до конца моей службы не вылезал из нарядов по кухне.
Второй случай произошел осенью того же, 1972 года. Глубокой ночью дежурный по батарее вместе с дневальным стали будить личный состав, свободный от наряда, в основном, старослужащих, причем, не включая в казарме света, и буквально прося потихоньку одеться и выйти в коридор. Когда мы там собрались, нам объяснили, что в карауле, где были ребята нашей батареи, произошло ЧП – воин где-то потерял обойму с патронами, видно, выпала из расстегнутого подсумка. Обнаружилось это при разряжении оружия. Поиски силами караула результатов не дали, тогда начальник караула позвонил на батарею и попросил помощи (хорошо, что на узле связи сидел нормальный парень – не заложил). Нам предстояло скрытно, чтобы никто не заметил, пробраться на территорию второго поста и буквально на ощупь обыскать окрестности. Операция заняла, по-моему, около часа. Обойма была найдена в густой траве за углом вещевого склада и вручена часовому, который тотчас же дал условный сигнал начальнику караула. Мы так же скрытно проследовали в расположение. На наше счастье, все эти перемещения не были никем замечены. Поскольку виновник этого происшествия был без пяти минут «дедушка», особого наказания ему не последовало, а через некоторое время его родители прислали большую посылку, которая была честно поделена среди участников «операции».

Кухонный наряд.

Наряд на кухню – это, наверно, единственный вид наряда, через который, хотя бы раз, но прошел любой, служивший в армии. Возможно, и писать о нем особо не имело бы смысла, тем не менее, в целях полноты воспоминаний, остановлюсь и на нем – вполне возможно, что в других полках что-то было организовано иначе.
Кухонный наряд в нашем полку состоял из дежурного по кухне, обычно назначавшегося из сержантов, но бывали случаи, когда дежурным назначали кого-то из младших офицеров подразделения или прапорщика. В последнем случае он мог быть даже из другого подразделения. Кроме дежурного в состав наряда входило шесть человек, которые попарно делились на посудомойщиков (у нас это называлось «дискотекой») – туда направлялись либо самые молодые, либо в качестве наказания; обслуживающих варочный зал и официантов (т.н. верхний зал). Последнее место несения наряда было самым привилегированным, и эти обязанности выполняли обычно старослужащие, а иногда и сержанты, особенно в период демобилизации. Бывали случаи, когда в состав кухонного наряда включались воины из другого подразделения – это считалось самым строгим наказанием, поскольку, даже при прочих равных условиях, например, в смысле продолжительности службы, они могли претендовать в лучшем случае на место в варочном цехе.
Перед заступлением на службу весь личный состав наряда, за исключением дежурного и официантов получали у каптерщика робу и резиновые сапоги. Роба была практически всегда грязная и вонючая. Лишь после прихода старшиной в батарею прапорщика Трушанина он смог организовать ее периодическую стирку. Далее, перед началом развода, весь личный состав кухонного наряда в обязательном порядке шел в санчасть, где врач, а чаще всего Цитцер, внимательно осматривали руки каждого на предмет отсутствия повреждений на коже, а главное – кожных заболеваний. Одновременно каждый спрашивался на предмет отсутствия болей в животе и жидкого стула. Любая воспаленная рана на руках могла быть причиной, по которой медики требовали замены назначенного в кухонный наряд, чем иногда кое-кто и пользовался. Кстати, когда после окончания института я попал на сборы в город Гусев Калининградской области, такой проверки перед нарядом там не было. Как результат, в городке, а там было несколько воинских частей, питавшихся в одной столовой, несколько человек было госпитализировано с дизентерией. Позже выяснилось, что разносчиком заразы был один воин из кухонного наряда. Тогда весь личный состав городка подвергся унизительной, на наш взгляд, проверке на дизентерию. К счастью, никто из проходивших сборы, не заболел, но две недели мы питались на улице из полевой кухни.
Но вернемся к описанию кухонного наряда. По прибытии на место службы после развода личный состав наряда осуществлял приемку помещений и оборудования у предыдущего наряда. Все помещения, оборудование, а особенно посуда, должны были быть чистыми. Особенно внимательно проверялось котловое оборудование, посуда и термосы: не должно было быть остатков пищи и жира. Поскольку посуда после мытья не протиралась, на ней часто оставался тонкий слой жира, ощутить который можно было только на ощупь. Поэтому работники посудомойки обычно проверяли буквально каждую тарелку и ложку, одновременно считая их количество. Все недостатки докладывались дежурному, который записывал их в акт приемки дежурства. Бывали случаи, когда предыдущий наряд был вынужден перемывать всю посуду, даже если обнаруживалось всего несколько жирных тарелок или ложек – все зависело от того, кто был в заступающем и сменяющемся наряде. При недостаче посуды предыдущий наряд должен был ее разыскать, исключение делалось лишь в случае, если представлялись, например, вещественные доказательства ее порчи – для этого случая почти все знали, где в городке можно найти битые тарелки или сломанные ложки. В этом случае делалась соответствующая запись в акте приемки, а обломки возвращались на свое место – до следующего раза. Хуже, если пропадали кастрюли или сковороды, а такое иногда бывало – тогда сменяемый наряд буквально прочесывал территорию городка, а особенно казармы. Обычно все же вспоминали, кто из «стариков» вечером жарил картошку, и просили их вернуть инвентарь.
По окончании приемки, а иногда, если предыдущий наряд не мог сразу сдать смену, и до ее окончания, новый наряд шел на продуктовый склад получать продукты – их выдавали сразу на сутки. Обычно это входило в обязанность работников варочного зала, но иногда им в помощь давали и посудомойщиков. Далее начиналась работа.
Самый тяжелый участок был на посудомойке. Пока шло приготовление пищи, необходимо было постоянно мыть поварской инвентарь, но это были мелочи по сравнению с тем, что начиналось после окончания приема пищи. Хотя, надо отметить, что поскольку в нашем полку прием пищи происходил только в одну смену, задача эта была не настолько сложной – надо было всего лишь помыть порядка 400 комплектов посуды. Основной проблемой являлось получение горячей воды. Чаще всего в столовую она просто не поступала, особенно в банные дни, а если и поступала, то ее температуры не хватало для мытья посуды. На этот случай в варочном отделении стоял «Титан», обеспечивавший столовую кипятком, который, правда, вытекал из него тоненькой струйкой и для того, чтобы набрать, например, 50-литровый бак, а именно столько кипятка уходило для заполнения ванн в посудомойке, надо было ждать около часа. При этом горячая вода была нужна и в варочном отделении, в связи с чем, из-за горячей воды иногда происходили настоящие баталии. Посуда у нас мылась вручную, впервые посудомоечную машину я увидел на полигоне, но об этом позже. Для мытья посуды у нас были установлены три ванны – в первую насыпали стиральный порошок и там проводили первичное мытье посуды, после чего посуду перекладывали во вторую ванну, где смывали мыльный раствор, а затем – в третью – для окончательного ополаскивания. Сейчас уже не помню, по чьему совету, находясь в наряде в посудомойке, во вторую ванну я засыпал горчичный порошок – в результате на посуде не оставалось жирных следов, однако, далеко не все знали эту хитрость. Перед началом мытья из посуды надо было удалить остатки пищи – для них был предназначен специальный бак, который потом выносили во двор, где помои вываливали в большую бочку, а она, в свою очередь, отвозилась вечером на свинарник. Наибольшую сложность нам доставляли термосы – их привозили с засохшими остатками пищи и отмыть их, особенно по углам, было очень трудно. При мытье посуды, а особенно термосов, очень большая часть воды расплескивалась по полу, в результате чего он становился скользким как каток. Поэтому время от времени надо было еще мыть и пол. Воздух в посудомойке напоминал парную, но был сдобрен еще вонью от помоев. По окончании процесса руки становились красными и опухали. Тем не менее, на этом работа не заканчивалась – необходимо было идти в варочный цех помогать чистить картошку – это обычно делалось после ужина, хотя иногда и после завтрака – все зависело от меню. После обеда посудомойщиков к сторонним работам не привлекали, они должны были подготовить посуду к сдаче, навести порядок в посудомойке и убрать территорию вокруг столовой.
Основной обязанностью наряда в варочном зале было поддержание порядка, чистка овощей, помощь поварам в приготовления пищи и мытье котлов по ее завершении. По сравнению с посудомойкой, нагрузка здесь была несколько меньше, но работа требовала определенной сноровки – здесь чаще случались травмы – в основном ожоги и порезы. Кроме того, эта часть наряда чаще всего подвергалась различным приколам со стороны поваров – самый известный из них – продувание макарон. Перед началом приготовления пищи надо было почистить и помыть овощи, промыть крупы, мясо, рыбу и сухофрукты. Больше всего времени уходило на чистку картофеля – его обычно выдавали 200 – 250 килограммов и лишь иногда меньше. Для чистки картофеля имелась специальная картофелечистка, действовавшая по принципу центрифуги, однако, после нее все равно надо было еще дочищать те места, которые остались неочищенными, особенно «глазки». Я до сих пор помню любимое выражение сержанта Алимова: «Люблю смотреть на картошку, но не люблю, когда она смотрит на меня!». Довольно часто картофелечистка ломалась, в этом случае объявлялся аврал и на помощь кухонному наряду вызывали человек десять из дежурного подразделения и всю картошку чистили вручную. В процессе приготовления пищи наряд варочного зала обычно выполнял указания поваров – подать, принести, убрать, а также мыл полы в варочном зале, поскольку они в процессе готовки покрывались слоем жира. По окончании приготовления пищи наряд помогал поварам на раздаче, а также грузил на «самолет» термосы. В термосах приготовленная пища развозилась в караул, на дежурные подразделения дивизиона и РТЦ, и на ППР. Для офицеров дежурных подразделений пища готовилась отдельно и загружалась в специальные маленькие термосы. По окончании раздачи надо было отмыть все котлы и другой неперемещаемый инвентарь, более мелкий инвентарь передавался для мытья в посудомойку. Кроме этого требовалось навести порядок и помыть полы во всех помещениях, кроме верхнего зала, хлеборезки и посудомойки.
Несение наряда в верхнем зале было самым легким, поэтому при прочих равных условиях, за это место всегда шла борьба. В отличие от других участников наряда, официанты по прибытии в столовую получали белые кители, которые одевались поверх формы. Основной обязанностью этой части наряда было поддержание чистоты и порядка в помещении, а также перед входом в столовую, подготовка помещения к приему пищи личным составом и его уборка по окончанию приема пищи. Кроме того, официанты отвечали за разгрузку хлебовоза. К другим работам по кухне они обычно не привлекались. Подготовка к приему пищи заключалась в сервировке столов, этой работой руководил непосредственно дежурный по кухне – он указывал, сколько человек в каждом подразделении будет принимать пищу согласно расходу, и по сколько человек будет сидеть за каждым столом. В соответствии с этим на столах расставлялась посуда. У нас в полку каждый стол был закреплен за определенным подразделением, за каждым из них помещалось двенадцать человек. Бачки с пищей (с супом или гарниром), а также салаты, если таковые имелись, выдавались поварами строго по числу столов и по количеству едоков за ними. Мясо (чаще, правда, сало) или рыба расставлялись по столам в мисках, хлеб и масло – на тарелках, компот – в кружках – строго по числу едоков. Дальнейшее распределение пищи за столом производили уже сами военнослужащие. По окончании приема пищи посуду на посудомойку обычно относили сами военнослужащие, официантам оставалось только протереть столы, а затем помыть пол в помещении. На этом их работа заканчивалась.
Основной состав наряда, за исключением официантов, после ужина заканчивал работу обычно к полуночи, а к шести часам утра должен был быть уже на месте. К этому времени дежурный повар уже во всю работал – его смена начиналась в пять утра. К слову сказать, повара у нас готовили весьма не плохо – могу судить об этом, сравнивая с другими частями, где мне удалось побывать как во время службы, так и позже, на военных сборах. Особенно они нас радовали по праздникам – в эти дни у нас всегда была свежая выпечка (пирожки или булочки), а мясная подлива заменялась котлетами, зразами, а то и отбивными. Сейчас, по прошествии лет, я понимаю, скольких трудов стоило поварам приготовить на весь личный состав эти кулинарные изыски.

Наряд по подразделению.

Об этом наряде, наверно, даже не стоило бы писать, поскольку все о нем все знают – те, кто служил – из собственного опыта, не служившие – из рассказов и фильмов. Тем не менее, позволю себе все же остановиться на некоторых особенностях его несения в нашем подразделении. Как я уже писал ранее, главной особенностью у нас было то, что в нашей казарме находился и штаб дивизиона. Это предопределяло все. Во-первых, дневальный, стоявший у тумбочки, практически не мог оттуда отлучиться. Даже в ночное время в казарму зачастую захаживал кто-либо из командования дивизиона, особенно, если он находился в наряде или был ответственным по полку. Чаще всего по ночам приходил начальник штаба дивизиона майор Кожан, причем, даже если он и не был в наряде. Так что его внезапные проверки несения службы касались не только дежурных взводов, но и внутренних нарядов подразделений дивизиона. Бывали, конечно, и случаи ночных посещений со стороны командования батареи, но они не доставляли нам столько неприятностей – чаще всего это происходило перед объявлением тревоги. Во-вторых, дневальным необходимо было поддерживать идеальную чистоту и порядок в казарме, поскольку, главный «чистюля», как мы его иногда называли, командир дивизиона подполковник Фокин, мог придраться к любой мелочи – о его пристрастиях я уже писал ранее. Практически любое его посещение спального помещения заканчивалось для наряда многочасовой работой – после его ухода казарма напоминала поле боя: перевернутые тумбочки, разбросанные постели и шинели. На наше счастье, такие «проверки» не были ежедневными. Днем, когда все командование убывало на дивизион, можно было расслабиться и то, лишь в том случае, если приходило подтверждение о том, что все офицеры находятся на дивизионе. В противном случае, свободной смене дневальных было необходимо хотя бы внешне показывать свою занятость. В этом отношении бойцам из второй батареи было легче – командование дивизиона посещало их значительно реже, хотя их казарма находилась прямо напротив нашей.
Главными инструментами для наряда были тряпка, швабра и «машка», она же «мари-ванна». Последнее устройство было гениальным изобретением ранее служивших, представлявшее собой деревянный ящик, внутрь которого было положено четыре кирпича, снизу к нему были привинчены четыре щетки, а сбоку – длинная деревянная ручка. Устройство предназначалось для натирки мастикой полов в спальном помещении. После протирки устройством пола, он просто блестел! Правда, время от времени приходилось вычищать грязь, забивавшую щетки, а то и менять сами щетки, но производительность это устройство повышало значительно. При этом еще и улучшало физическую форму бойца, работавшего с ним. Кроме этого, наряд должен был постоянно следить за чистотой вокруг казармы – зимой, в снегопад, один человек постоянно расчищал снег – не дай Бог, если подполковник Фокин, подходя к казарме, увидит хотя бы пятисантиметровый слой снега! При этом дороги в городке расчищались только в дневное время и то по мере возможности. Еще с такой же тщательностью расчищался плац, но за него отвечал наряд РТЦ.
Если же говорить в целом, то наряд по подразделению воспринимался у нас как неотъемлемая часть службы, а не как наказание, хотя иногда он таковым и являлся. Не скажу, что несение наряда было легким, особенно в первый год службы, совместно со старослужащими, однако, явного помыкательства с их стороны в наряде не было. Конечно, самой неприятной работой в этом наряде была чистка туалетов, но для этого почти всегда находились наказанные из числа молодых бойцов, не входивших в наряд. Кстати, практика чистки туалета с использованием лезвия или зубной щетки, как дополнение к наказанию, появилась у нас, по-моему, только на втором году моей службы, после прихода молодых сержантов из «учебки».

Наряд в офицерскую столовую.

Наряд в офицерскую столовую, она же солдатская чайная, относился к дневным нарядам и официально назывался «официант офицерской столовой». Кстати, названия «чипок», столь распространенного сейчас, во время моей службы не было, мы чаще именовали ее «стекляшкой», поскольку две стены обеденного зала были сплошь стеклянные. В этот наряд назначали одного человека, обычно, сроком на неделю – с субботы по пятницу, причем, никогда – в качестве наказания. Служба в этом наряде начиналась в 7 утра, т.е. почти сразу после подъема и заканчивалась не позже 10 часов вечера. Исключения бывали лишь в случае, если в помещении офицерской столовой проводили какое-либо мероприятие – свадьбу или день рождения, но это бывало крайне редко. Основными обязанностями в этом наряде были: уборка и мытье посуды, поддержание чистоты в помещениях, а также помощь при получении продуктов. Продукты для офицерской столовой выдавались в основном со склада части один-два раза в неделю. Хлеб, обычно пара лотков, завозился одновременно с завозом в солдатскую столовую. Раз в неделю, по четвергам, приезжала машина, привозившая соки, лимонад, печенье, конфеты и прочие мелочи для продажи в буфете, а также те продукты, которых не было на складе части. Молоко привозили ежедневно из соседнего совхоза.
Впервые я попал в этот наряд где-то весной 1972 года, после этого был в нем еще раз пять или шесть. Офицерская столовая открывалась в 8:00, к этому времени за дверями обычно уже собиралось несколько человек, в основном, молодых офицеров-холостяков, приходивших на завтрак. Иногда на завтрак приходили и срочники, в основном, из старослужащих. После завтрака надо было убрать со всех столов посуду и скатерти – в 9:30 в столовую приводили на завтрак детей из детского сада. По окончании их завтрака приходилось делать уборку всего помещения, поскольку все было усыпано крошками и остатками пищи. Столовая открывалась вновь в 11:00, но до 12 часов работал только буфет. В это время если кто и приходил, то, обычно, только за сигаретами. На обед в столовую приходило значительно больше посетителей, бывали дни, когда все места были заняты. В 14:00 вновь приводили детей, перед этим опять надо было убирать скатерти, а потом делать уборку помещений. Вечером столовая работала с 17:00 до 20:30 – в это время столовая больше соответствовала своему второму названию, поскольку основными посетителями были солдаты. Что касается питания, предлагавшегося в офицерской столовой, изысканным оно не было, но было приготовлено по-домашнему. Для детей пища, за исключением супа, готовилась отдельно. А так, на завтрак можно было выбрать между яичницей, кашей и салатом, добавив к ним котлету или рыбу, на обед предлагался суп и на выбор два-три варианта второго, вечером можно было взять горячее, правда, обычно то, что оставалось с обеда. Всегда в продаже были свежие булочки и пирожки, которые выпекались на месте. При этом цены на все были вполне умеренные – обед, например, обходился, в среднем, копеек в 50.
В офицерской столовой работали трое: буфетчица, повар и кондитер. Почему-то в памяти не осталось ничего о буфетчице – ни имени, ни внешности. Кондитером была пожилая женщина, проживавшая в ближайшей деревне. Приходила она очень рано, наверно, часов в пять, зато к открытию столовой всегда были готовы свежие пирожки. Пекла она их отменно! Что же касается повара, ее звали, по-моему, Зиной, то она была настоящей легендой городка. Жила она в одном из финских домиков, занимая там маленькую комнату. Она была высокого роста, на вид лет 30 – 35, однако, красавицей назвать ее было очень трудно, более того, она носила сильнейшие, похожие лупы, очки. Тем не менее, она пользовалась определенным успехом у молодых офицеров и по разговорам сама была крайне любвеобильна. Но не это было главным – у нее в любое время суток можно было купить водку. Цена бутылки у нее была стандартна: десять рублей. Замечу, что водка тогда стоила от 3.62 до 4.12 в зависимости от сорта. Конечно, продавала она ее не всем, а только тем, кого хорошо знала, причем, по одной, особенно это касалось солдат. В столовой бутылки у нее были спрятаны где-то в подсобке, она выносила их только в случае, если никого не было поблизости, и перед передачей обязательно упаковывала в бумажный пакет. Дома же у нее торговля шла через форточку. Насколько востребована была эта услуга, можно было судить по тому, что зимой к ее окну в снегу была протоптана настоящая тропинка. Не думаю, что командование не было осведомлено об этом «бизнесе», однако, до конца моей службы торговля шла без перебоев. Где-то после второго наряда и я удостоился чести приобретения этого напитка, однако, особо этим не злоупотреблял, тем более, что в городке бывал крайне редко.
Возвращаясь к наряду, могу сказать, что работа в нем была не тяжелой. Главное было успеть быстро убрать посуду со столов, поскольку это вызывало недовольство со стороны посетителей, особенно старшего офицерского состава и их жен, которые довольно часто приходили в столовую на обед. Также стоит отметить и то, во время наряда самому все равно приходилось питаться в солдатской столовой, причем, значительно позже всего личного состава. Лишь иногда можно было бесплатно поужинать, если оставались излишки приготовленного, да и то, в основном, гарнира.

Наряд по штабу.

Наряд по штабу относился к суточным нарядам, в него назначалось два человека: посыльный и дежурный. Официальное название последнего было «дежурный писарь штаба». Несмотря на то, что в штабе числилось человек пять писарей и, казалось бы, в качестве дежурного должны были бы назначаться именно они, тем не менее, в это вид наряда они практически никогда не ходили. Вообще, на мой взгляд, служба у этих ребят больше походила на работу в каком-либо гражданском учреждении – ни разу не видел их ни на каких занятиях, может, только за исключением общих политзанятий. Сразу после завтрака писари убывали в штаб и лишь вечером появлялись в казарме, в промежутке, правда, они приходили на обед и ужин, но не в общем строю подразделения, а самостоятельно. Крайне редко можно было их наблюдать в наряде на кухне, да и то в качестве официантов, даже в случае, если они прослужили менее полугода.
В этот наряд назначались в основном старослужащие, причем, дежурными, особенно в начале моей службы, обычно были писари подразделений (каптерщики). Позже это положение было изменено и дежурными по штабу стали назначать и других военнослужащих, хорошо владеющих русским языком с хорошо читаемым почерком. Последнее было необходимо при записи в специальный журнал поступавших телефонограмм. Кроме того, необходимо было знать всех командиров, а также работников штаба. Дежурный по штабу был обязан не допускать в штаб посторонних, докладывать дежурному по полку обо всех поступивших телефонограммах, при поступлении срочных телефонограмм, в случае отсутствия на месте дежурного по полку, докладывать о них непосредственно командиру части или его заместителям, передавать исходящие телефонограммы, руководить работой посыльного. Также необходимо было обеспечивать чистоту и порядок в штабе и на прилегающей территории, при этом в кабинеты штаба заходить запрещалось – даже не знаю, кто там убирал. В конце рабочего дня было еще было необходимо принять ключи от всех помещений штаба, за исключением секретной части, и проверить чтобы все кабинеты были опечатаны. Ключи хранились в специальном ящике, их прием и выдача фиксировались в журнале. Единственным помещением, что не опечатывалось, был узел связи, где постоянно сидел дежурный связист.
Дежурный по штабу сидел в комнатке, располагавшейся непосредственно у входа в штаб, и отделявшейся от входа большим окном, которое позволяло видеть всех входящих. Здесь же обычно находился и дежурный по части. На стене комнатки, под занавеской, были вывешены списки всех офицеров, сверхсрочников и вольнонаемных сотрудников части, с указанием их места жительства, а также воинских частей, входивших в наш корпус, с фамилиями командиров и позывными. В комнатке находился топчан, на котором ночью обычно спал дежурный по части. Вход в штаб был оборудован невысокой оградой с калиткой, запиравшейся из комнатки специальной задвижкой. В рабочее время калитку обычно не запирали, поскольку это создавало неудобства всегда спешащим работникам штаба. Засов запирался, если в штаб заходил кто-то посторонний. Правда, понятие «посторонний» было у нас весьма расплывчато – практически все жители городка могли входить в штаб без ограничений, поскольку в штабе располагалась квартирно-эксплуатационная часть (КЭЧ), по простому – домоуправление.
Из всех суточных нарядов дежурство по штабу, на мой взгляд, было самым легким. Мне довелось быть в этом наряде, наверно, раз десять. Главной задачей в этом наряде было следить за тем, кто из начальства зашел в штаб и кто вышел, чтобы при необходимости можно было доложить находится ли данный человек на месте или нет. Особенно это касалось офицеров штаба. Дежурному по штабу обычно разрешалось заниматься своими делами: читать книги, писать письма, главное, чтобы это не мешало несению службы. Конечно, все зависело от того, кто был дежурным по части – некоторые из них, правда, таких было меньшинство, разрешали только читать уставы и заставляли постоянно следить за чистотой, а ночью запрещали даже вздремнуть. На мое счастье, такое дежурство было у меня лишь один раз. Другие же, наоборот, приносили с собой газеты и журналы, а сразу после отбоя отправляли дежурного по штабу спать в казарму, а сами устраивались спать на топчане. Самым интересным для меня было читать телефонограммы и резолюции на них – из этого можно было узнать о происшествиях в других полках, планирующихся мероприятиях и занятых в них людях. Обладая этой информацией можно было, например, напроситься на какие-либо работы за пределами части, но об этом я расскажу несколько позже.
Что же касается посыльного, то в его обязанности входило оповещение офицеров штаба, не имевших телефонов, о тревоге (офицеры подразделений оповещались посыльными своих подразделений) и выполнение прочих разовых поручений работников штаба. Кроме того, он был обязан подменять дежурного по штабу на время приема пищи, а также на несколько часов ночью, если это разрешал дежурный по части. По большому счету, даже нарядом это назвать было трудно. Посыльный в дневное время обычно находился в своем подразделении (казарме), принимая участие во всех плановых занятиях. При убытии подразделения на занятия, например, на дивизион, он либо оставался в казарме, либо приходил в штаб. Ночью ему разрешалось спать, правда, по правилам, не снимая обмундирования, однако, это практически всегда игнорировалось. При необходимости его вызывали в штаб по телефону. За время службы я бал назначен посыльным только один раз и весь наряд просидел в казарме.


Банный наряд.

Банный наряд относился к дневным нарядам. В него назначали троих человек. Один из них назначался в помощь кочегару, остальные двое – несли службу в самой бане. В их обязанность входило обеспечение чистоты и порядка в раздевалке и в помывочном отделении. Кроме того они обязаны были относить сменное белье в прачечную. Поскольку я сам ни разу не попадал в этот наряд, то подробно описать несение службы в этом наряде не могу.


Патруль.

Этот суточный наряд был, пожалуй, единственный, куда все мечтали попасть, но редко кому это удавалось. Мне также ни разу не удалось попасть в него. Поэтому могу описать только его организацию.
График патрулирования для нашего полка на ближайшие полгода присылался из корпуса в начале декабря и июня. Там же указывались и типы патрулей: солдатский (офицер и два военнослужащих срочной службы) или офицерский (старший офицер и два офицера или прапорщика). Офицерский патруль назначался, как правило, на праздничные и предпраздничные дни, а также в случае прочих значимых событий: Пленумов ЦК, различных съездов и других общесоюзных мероприятий, причем, в последних случаях часто происходила замена типа патруля с солдатского на офицерский буквально за день до наряда по телефонограмме из корпуса.
Обычно на наш полк выходило одно патрулирование в месяц. График патрулирования, приходивший из корпуса, брался за основу при составлении ежемесячного полкового графика нарядов, в котором указывалось конкретное подразделение, обеспечивающее патрулирование и ответственный офицер. В результате каждое подразделение примерно раз в полгода должно было участвовать в патруле, на деле же личный состав РТЦ назначался в патруль в два раза чаще, чем батареи, а личный состав ППР и хозвзода в лучшем случае назначался в патруль раз в год, что вызывало, конечно, определенное недовольство.
К подбору личного состава, направлявшегося в патруль, относились очень строго. Кандидатуры выдвигали командиры взводов за две недели до патруля, руководствуясь следующими критериями: во-первых, кандидат должен был быть отличником боевой и политической подготовки и прослужить не менее одного года; во-вторых, у него не должно было быть ни одного взыскания за последние три месяца. Кроме того, желательно, чтобы назначаемый в патруль был членом или кандидатом в члены КПСС, в крайнем случае, комсомольским активистом. Из списка кандидатов командир батареи совместно с замполитом выбирали троих наиболее достойных (один – в качестве резерва) и этот список, после утверждения на партийном бюро батареи, передавался в штаб, где, насколько я знаю, визировался особистом. Вся эта процедура была связана с тем, что патруль нес свою службу в аэропорту Внуково, а там, как известно, могли быть и иностранцы.
За день до заступления в патруль все занятые в нем военнослужащие, включая резервного, с утра получали парадную форму и до обеда приводили ее в порядок – она должна была строго соответствовать уставу. После обеда, уже в парадной форме, вместе с офицером, их осматривал командир батареи или один из его заместителей после чего все они шли на инструктаж в штаб. Инструктаж обычно проводил командир полка, он же определял окончательный состав патруля. Конечно, воину, который в последний момент оказывался вне списка назначенных в патруль, было обидно, но это – как в спорте: кто-то всегда остается вне пьедестала.
В день заступления, до обеда, воины, занятые в патруле, наводили последний лоск, а после обеда – отдыхали вместе с остальным суточным нарядом. Перед разводом они получали штык-ножи и проходили последний осмотр внешнего вида. По окончании развода у штаба их ждала машина, обычно командирский ГАЗик, который и отвозил их в аэропорт Внуково, где они поступали в распоряжение военного коменданта.
По окончании несения службы патруль, как правило, возвращался в часть уже после отбоя. Обычно дежурный по части ждал его прибытия на КПП. Сразу по прибытии старший патруля докладывал дежурному по части о ходе несения службы и о замечаниях по службе, если таковые имелись, после чего дежурный по части досматривал личный состав патруля на предмет отсутствия запрещенных предметов. Дело в том, что сослуживцы обычно давали заступавшим в патруль целый список заказов – обычно заказывали то, чего было невозможно купить в полковом магазине. Кроме того, существовал неписанный закон: из патруля надо привезти что-то и для остальных сослуживцев – чаще всего это были либо конфеты, либо сигареты. Особо ценились сигареты Marlboro, которых в свободной продаже тогда практически не было, но в аэропорту их можно было достать. Проверки прибывающих из патруля были введены после того, как где-то в конце 1972 года в казарме второй батареи были обнаружены несколько зарубежных порножурналов, которые, по мнению подполковника Фокина, могли быть доставлены в часть воинами, входившими в состав патруля. До этого времени из патруля иногда привозили и спиртное – все зависело от того, кто из офицеров был старшим в патруле.
Прибывающих из патруля всегда с нетерпением ждали в казарме. Во-первых, всех интересовало, что они привезли, а во-вторых, все ожидали рассказов о самом патрулировании. Иногда обсуждения затягивались почти до подъема. После этого еще на протяжении нескольких дней участники патруля вынуждены были делиться своими впечатлениями как с сослуживцами, так и с офицерами, причем, не только своего подразделения.

Дежурный по купальне.

Вообще этот наряд и нарядом-то, наверно, назвать нельзя, тем не менее, он таковым являлся. Мне, к сожалению, попасть в него ни разу не удалось, но мы иногда ходили на пруд поболтать с дежурным по купальне, а заодно и посмотреть на загорающих. Купаться в пруду в городке нам разрешалось только по команде в составе взвода, что бывало крайне редко – я купался там только пару раз за службу.
Дежурство по купальне относилось к дневным нарядам. Основным отличием этого наряда было то, что он не входил в полковой график нарядов – службу в этом наряде несли только воины нашей первой батареи, поскольку пруд в городке относился к зоне ответственности нашей батареи. Несение службы в этом наряде начиналось по приказу командира полка еще до начала купального сезона, обычно с середины мая, и продолжалось до первого сентября. Место несения службы было оборудовано «грибком», к которому был подведен телефонный кабель. Дежурный по купальне должен был находиться на посту с 8:00 до 20:00 независимо от погодных условий, хотя обычно в холодные дни и в непогоду дежурный отсиживался в казарме. На время обеда дежурного по купальне подменял один из дневальных.
Дежурный по купальне назначался на неделю, обычно, из числа «дембелей», чтоб хоть чем-то занять их. Обязательным условием назначения в этот наряд было умение плавать, хотя этого никто никогда не проверял. Перед заступлением в наряд старшина батареи выдавал дежурному по купальне спасательный круг и полевой телефон, который по прибытии на место необходимо было включить в розетку на «грибке», поскольку начальство иногда с его помощью проверяло наличие дежурного на месте.
В обязанности дежурного по купальне входило поддержание чистоты и порядка вокруг пруда, а особенно на территории купальни, недопущение купания личного состава вне организованных групп, а также недопущение купания лиц в алкогольном опьянении. По поводу последнего было, правда, не понятно, каким образом можно было не допустить до купания, например, пьяного начальника штаба полка, что иногда случалось. Кроме того, дежурный по купальне должен был осуществлять спасение утопающих, но этого, к счастью, за время моей службы не случалось ни разу.
По правилам, дежурный по купальне должен был нести службу в обмундировании, хотя на практике, особенно в жаркие дни, это требование игнорировалось. Даже старшие офицеры, увидев это нарушение, ограничивались обычно замечаниями. Кроме того, у дежурного всегда была возможность искупаться. Самое интересное, что при всей привлекательности этого наряда особо много желающих заступать на дежурство по купальне у нас почему-то не было.

Плановые занятия.

Как я уже писал выше, плановые занятия в городке проводились в полном объеме и строго в соответствии с планом занятий. Лишь иногда случалась замена одного занятия другим – чаще всего из-за погодных условий. Крайне редко плановые занятия заменялись внеплановыми. Это происходило обычно, если в полк приезжал лектор из корпуса либо если приходил приказ на изучение каких-либо партийных решений или материалов. К плановым занятиям относились: боевая подготовка, тактическая подготовка, техническая подготовка, стрелковая подготовка, строевая подготовка, уставы Вооруженных сил, защита от оружия массового поражения, физическая подготовка, техника безопасности, медицинская подготовка, политическая подготовка, а также политинформации и тренажи. Большинство занятий проводилось повзводно, их обычная продолжительность была два академических часа.
Занятия по боевой подготовке проводились практически ежедневно, обычно до обеда, на дивизионе под руководством командиров взводов. Они представляли собой тренировки по боевой работе – стартовые расчеты устанавливали ракеты, ну а мы, электрики, наводили чистоту в своих бункерах и при необходимости обслуживали технику, а также участвовали в тренировках расчетов РТЦ, если таковые проводились, выставляя на позиции имитаторы. Где-то раз в месяц каждый взвод проводил ночные занятия по боевой подготовке – в этом случае личный состав, занятый в этих занятиях, после обеда отдыхал. По их окончании также иногда разрешали спать до обеда, но это было не всегда.
Занятия по тактической подготовке проводились обычно один раз в неделю и подразделялись на теоретические и на практические. Практические занятия проходили на дивизионе и по идее должны были представлять собой тренировки по обороне дивизиона в случае нападения противника – так по крайней мере писалось в планах занятий. На практике же они сводились опять-таки к тренировкам по боевой работе. Теоретические занятия по тактической подготовке проводились один-два раза в месяц, на них нам рассказывали о наших действиях в случае нападения противника, а также о вооружениях возможного противника, в основном по материалам журнала «Зарубежное военное обозрение». Эти занятия как правило проводили офицеры штаба дивизиона или штаба полка.
Занятия по стрелковой подготовке проводились один-два раза в неделю и также подразделялись на теоретические и на практические. Эти занятия проводились обычно сержантами. На теоретических занятиях изучались, фактически повторялись, наименования частей карабина СКС, а также правила прицеливания и порядок ведения огня. Практические занятия сводились к разборке-сборке карабина на время. Кроме этих занятий к стрелковой подготовке относились практические стрельбы, они обычно проводились в составе подразделений на стрельбище, располагавшемся рядом с городком. В первый год моей службы стрельбы проводили где-то раз в месяц, позже – один-два раза в квартал. Два раза в год проводились зачетные стрельбы.
На стрельбах стоит остановиться немного подробнее. За несколько дней перед ними в подразделении под руководством сержантов начиналась подготовка к стрельбам. Если в расписании занятий в эти дни не было стрелковой подготовки, то использовалось время, отведенное для самоподготовки. Подготовка к стрельбам начиналась с проверки и чистки оружия – это делалось каждый день, особое внимание уделялось оружию новобранцев. Кроме того, отрабатывались действия личного состава во время проведения стрельб – как теоретически, так и практически, с использованием учебного оружия и патронов. Старослужащие обычно принимали в этом участие в качестве наблюдателей.
В день проведения стрельб с утра вокруг стрельбища выставлялось оцепление – в него обычно входили старослужащие. Это было особенно важно летом, поскольку в лесах, окружавших городок, было много грибов и ягод и, соответственно, желающих их собирать, причем, многих из них не останавливали и звуки выстрелов. Кроме того, зимой иногда назначалась бригада «снегокидателей», в чью задачу входила расчистка огневых рубежей и мишенного поля, хотя обычно эту работу выполнял «начальник стрельбища» – воин из хозвзода, обслуживавший оборудование стрельбища. Надо сказать, что оборудовано оно у нас было хорошо: имелось несколько огневых рубежей, на которых были как неподвижные так и подвижные мишени с дистанционным управлением. Наверно именно поэтому довольно часто на нашем стрельбище проводили стрельбы воины из других частей и даже милиция.
Каждому подразделению на стрельбы выдавалось по цинку патронов, при этом обычно каждому воину выдавали шесть патронов – три для пристрелки и три зачетных и лишь иногда, когда проводились тренировочные стрельбы, если все эти патроны были израсходованы, а результаты были неудовлетворительные, можно было получить еще раз по столько же. Обычно по окончании стрельб оставалось еще достаточно неиспользованных патронов и в случае, если стрельбами руководили офицеры нашей батареи, они разрешали желающим расстреливать остаток. Как правило, желающими выступали старослужащие. Для этих целей в качестве мишеней использовались спичечные коробки или бутылки, которые по этому случаю заготавливались заранее. Каждый раз по окончании стрельб полагалось собрать все стреляные гильзы и сдать их на склад, хорошо, что при этом не требовали их пересчета. Тем не менее, это требование у нас в основном выполнялось, поэтому для меня было удивительно, когда позже, проходя военные сборы, обнаружил на стрельбище целые горы брошенных стреляных гильз.
К слову, наша первая батарея на зачетных стрельбах всегда показывала лучшие результаты, хотя, конечно, и у нас были воины, которые, особенно в начале их службы, не могли попасть в мишень ни разу.
Styx # 24 ноября 2017 в 17:47 +1
Работы в городке и за его пределами.

Кроме нарядов и занятий личный состав подразделений участвовал в выполнении различных работ. Работы подразделялись на уборку территории и наряды на работу, которые, в свою очередь, подразделялись на работы в городке и за его пределами. Стоит заметить, что во время моей службы офицеры или прапорщики крайне редко привлекали военнослужащих для выполнения каких-либо работ в частном порядке. Если такое и случалось, то эти работы выполнялись, как правило, в свободное от занятий время и обычно на добровольной основе.
Уборка территории была рутинным занятием, территория вокруг казармы убиралась обычно силами суточного наряда за исключением обильных снегопадов и времени осеннего листопада. Кроме того, каждое подразделение было обязано убирать выделенную ему территорию городка – наша батарея отвечала за территорию вокруг столовой и ту часть городка, где находились двухэтажные жилые дома офицерского состава и магазин до пруда включительно. На уборку этой территории ежедневно назначалось по два-три расчета и она выполнялась по большей части во время проведения тренажей – за это время было необходимо навести хотя бы минимальный порядок. Более тщательная уборка проводилась по субботам, когда к уборке территории привлекался почти весь личный состав подразделения.
На прочие работы в городке личный состав выделялся по мере необходимости, обычно по приказу командира части или кого-то из его заместителей. Чаще всего эти работы были связаны с наведением порядка на складах, проведением ремонта либо с ликвидацией каких-либо аварий. На наиболее грязные или тяжелые работы обычно назначали воинов, получивших наряды в качестве наказаний, хотя чаще всего назначения в наряд на работы делались на добровольной основе. Самым непрестижным был наряд на чистку свинарника.
В наряды на работы, проводившиеся за пределами городка никогда не назначали в качестве наказания, наоборот, на эти работы по большей части можно было попасть только имея хорошие показатели по боевой и политической подготовке, поскольку желающих выехать за пределы городка было всегда больше, нежели требовалось. Большая часть работ, проводившихся за пределами городка, носила, как сказали бы сейчас, «бартерный» характер, хотя в то время об этом термине никто еще не слышал – мы выезжали на какое-либо предприятие, выполняли там работу, а взамен часть получала материалы или продукты. За время моей службы мне удалось несколько раз выезжать на работы за пределы городка, многие из них мне хорошо запомнились.
Чаще всего мы выезжали на работы по уборке урожая. Нашим подшефным был совхоз им. Ленина недалеко от города Видное – туда мы выезжали несколько раз в составе нескольких подразделений. Убирали картошку, морковь, капусту, турнепс. В уборке обычно принимали участие и офицеры. Поля нам выделяли, как правило, вдали от населенных пунктов, наверно чтобы исключить возможность походов в магазин. Тем не менее, благодаря местному населению, почти всегда удавалось добыть одну-две бутылки водки, которые втихаря распивались старослужащими под прикрытием мешков с собранным урожаем. Обедом нас кормили прямо в поле, для чего из городка приезжала машина, обычно хлебовозка, с термосами. По договору, из всего собранного, по-моему, каждый пятый мешок шел на нужды части. В реальности, после обеда, пока совхозный бригадир был тоже на обеде, мы забивали еще под завяз и хлебовозку, да так, что порой ее надо было выталкивать с поля. Похоже, своими силами совхоз справиться с уборкой урожая никак не мог – пару раз нам приходилось убирать капусту и морковь уже буквально из-под снега.
Больше всего поездок было у меня летом-осенью 1972 года – к этому времени на нашей батарее было уже несколько подготовленных электриков и я довольно часто бывал в городке. В конце лета 1972 года один раз мы ездили в район деревни Красная Пахра, где велись работы по расширению Калужского шоссе. Старшим был мой взводный – старший лейтенант Артухевич. Наша бригада, состоявшая из четверых «черпаков» была брошена на перетаскивание досок, а молодежь копала канаву с другой стороны шоссе на некотором отдалении. Запомнилась же эта поездка больше тем, что рядом с тем местом, где мы работали, за невысоким забором был дом, хозяин которого долго смотрел на наши труды, потом, когда работа по переносу досок была закончена, позвал нас к себе, вроде как попить воды. Когда мы подошли к дому, оказалось, что в тени деревьев у него был накрыт стол за который он нас и пригласил. До самого отъезда мы просидели у него, слушая его воспоминания о службе, а заодно прикладываясь к водочке и поглощая домашние соленья. Самое интересное то, что срочную службу он служил в Таллинне и очень тепло отзывался о местном населении. Нашу беседу прервал сигнал автобуса – пора было уезжать. Старший лейтенант Артухевич, конечно, понял, чем мы занимались, но не сказал нам ни слова. Кстати, в тот день мы совместными усилиями «заработали» три самосвала асфальта, который был использован для асфальтирования дорожек в городке.
Вторая очень запомнившаяся поездка состоялась весной 1973 года – ездили мы на Останкинский пивзавод. Нас в этой поездке было человек 10, из нашего призыва – я и, по-моему, Майер, остальные – молодежь под руководством тоже молодого сержанта. Старшим был, командир нашей батареи Гребенюк, тогда уже капитан. Нас двоих, как стариков, отправили на склад перетаскивать какие-то мешки, их было много, но они были довольно легкие – таскали по два сразу. Чем занималась молодежь – даже не знаю. Капитан Гребенюк исчез куда-то сразу по прибытии на место. Свою часть работы мы выполнили быстро и расположились на рампе под лучами весеннего солнышка. Мужик, руководивший нашей работой, наверно, завскладом, предложил нам за работу пива и вынес несколько бутылок останкинского. Довольно скоро к нам подсели еще несколько работяг. Посмотрев, что мы пьем, сказали, что это не пиво и через некоторое время один их них притащил небольшое ведерко, по его словам, с мартовским пивом, а заодно и кусок копченой рыбы. Когда это пиво закончилось, принесли еще – на этот раз юбилейное. В общем, ко времени отъезда мы были уже хорошо «надегустировавшиеся». Гребенюка же нашли только после того, как автобус простоял у проходной около получаса, он с трудом залез в автобус и через некоторое время заснул, перебравшись на заднее сиденье. По приезде в часть нам стоило больших трудов его разбудить, но выйти из автобуса самостоятельно он уже не мог – пришлось общими усилиями выносить его. Двое молодых были командированы отвести его домой. На наше счастье дежурный по части нас не встречал, а то неприятностей было бы не избежать. На следующий день на разводе Гребенюку было сделано замечание, что он не доложил о прибытии с работ, но дальше этого не пошло.

Свободное время.

Несмотря на то, что свободное время всегда значилось в распорядке дня, реально же оно появлялось в городке лишь у воинов, прослуживших полгода и более – до этого сержанты, старослужащие, а иногда и офицеры, всегда находили им какое-либо занятие. Кстати, понятие «свободное время» было весьма относительно и для офицерского состава – они не могли, например, свободно выезжать за пределы городка. Причем, если в то время, когда полком командовал подполковник Коротков, было достаточно предупредить о своей поездке устно дежурного по части, то после его ухода от них стали требовать подачи письменного рапорта с указанием места и цели поездки, а также сроков отсутствия в части. Офицер или прапорщик мог покинуть часть лишь в случае, если на рапорте стояла разрешительная резолюция командира полка или одного из его заместителей. Завизированные рапорта подшивались в папку дежурным по части и по прибытии в городок офицер был обязан незамедлительно доложить об этом и на рапорте ставилась отметка о времени его возвращения.
Поскольку у нас в полку личному составу не давали увольнительных – они, по словам старослужащих, были отменены где-то за полгода до моего прибытия в часть, после того, как несколько военнослужащих, отправившихся на танцы в Шишкин Лес, заразились триппером, все свободное время мы вынуждены были проводить в городке. Весь набор развлечений заключался в занятиях спортом, посещении солдатской чайной, библиотеки, просмотре кинофильмов в клубе, а также сидении в ленинской комнате, где можно было почитать газеты, сыграть партию в шахматы, шашки или «забить козла» в домино, а также посмотреть телевизор, принимавший только две программы.
Конечно, большая часть свободного времени посвящалась просмотру телепередач – смотрели, зачастую, все подряд, однако, поскольку телевизор был один, а программ – две, то иногда возникали споры: какую программу смотреть. Проблема решалась либо большинством голосов, либо в соответствии с желанием старослужащих. Иногда удавалось договориться со второй батареей – в их ленкомнате можно было смотреть одну программу, у нас – другую. Единственная передача, не вызывавшая никаких споров, была программа «Время». Во-первых, потому, что она шла одновременно по обеим программам, а во-вторых, ее просмотр был обязателен для всех, свободных от службы – за этим обычно следил дежурный офицер. К числу обязательных для просмотра передач относились также и прямые трансляции выступлений Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И.Брежнева – они также всегда шли одновременно по обоим каналам, и на время их трансляции даже отменялись плановые занятия, а однажды было перенесено время обеда.
Просмотр кинофильмов относился скорее к обязательной программе – лишь на втором году службы можно было отказаться от похода в клуб. Кино нам показывали обязательно по субботам и воскресеньям и довольно часто в середине недели, по-моему, по вторникам. Большую часть фильмов показывали нам бесплатно, офицеры и их семьи, за исключением детей, насколько я помню, вынуждены были покупать билеты – их продавал на входе в зал завклубом, стоили они двадцать копеек. За просмотр некоторых фильмов, в основном иностранных, деньги брали в том числе и с нас. Иногда, когда нашему киномеханику Байдингеру удавалось достать на фильмобазе какой-нибудь уж очень ходовой фильм, то билеты на него стоили пятьдесят копеек и его могли показать в любой день недели, а не только в дни плановых кинопоказов. Киносеанс в обязательном порядке состоял из одного-двух киножурналов – чаще всего «Новости дня» и «Советский воин» и самого фильма. Двухсерийные фильмы всегда показывали за два дня – в первый день первую серию, а во второй – вторую, в связи с чем многим не удавалось посмотреть фильм целиком.
Что же касается чайной, то лично я заходил в нее довольно редко, да остальные мои сослуживцы по батарее бывали там в основном в течение первой недели после получки. Исключением были, пожалуй, несколько человек, в основном, выходцы с Кавказа и из Средней Азии – на втором году службы они предпочитали питаться в чайной, а не в солдатской столовой. Основными же ее посетителями среди личного состава были военнослужащие РТЦ и штабисты.
Еще одним местом проведения досуга, как я уже сказал, была библиотека. Она находилась в левом крыле казармы РТЦ, библиотекарем была супруга командира второго взвода лейтенанта Пантелеева. К сожалению, уже не помню ее имени и отчества. Не смотря на небольшие размеры помещения, в библиотеке было довольно много книг, причем, очень разнообразных по тематике: кроме большого выбора художественной литературы и различных журналов, в том числе и на языках народов СССР, там было много разнообразных справочников, учебников и даже книг по искусству, а также небольшой, мест на десять, читальный зал. Чего там, правда, не было вообще, так это литературы на иностранных языках. Доступ ко всем книжным стеллажам был свободный и каждый мог сам выбрать себе книгу по душе, в крайнем случае, хозяйка библиотеки всегда была готова помочь выбрать нужную книгу, которую можно было читать на месте или взять на время с собой – все как в обычной библиотеке. Впервые нас, новобранцев, привел в библиотеку во время карантина сержант Красавин, постоянным же ее посетителем я стал где-то осенью 1971 года – в начале брал книги с собой на дежурство, а потом часто приходил туда полистать журналы или просто порыться на полках в поисках интересных книг.
Вообще, конечно, каждый мог использовать имевшееся свободное время по своему усмотрению. Лично я большую часть свободного времени посвящал написанию писем – столько писем как из армии, я больше никогда не отправлял – писал и родственникам, и друзьям.
Кроме того, осенью 1971 года меня назначили редактором боевого листка – была такая внештатная должность в каждом взводе. Предполагаю, что поводом для назначения послужило то, что еще в школе я довольно сносно освоил чертежный шрифт и к этому времени неоднократно оформлял различные материалы для командира взвода. Теперь в мои задачи входило еженедельно выпускать боевой листок взвода, где описывать достижения личного состава в боевой и политической подготовке. Скажу честно, вначале даже не знал, что же такое можно писать в этих листках – по большому счету никаких особых событий в нашей жизни не происходило. Потом, просмотрев в каптерке подшивку старых боевых листков, понял, что главное – найти любой факт, будь то дежурство или наряд, и изложить его, может, в несколько приукрашенной форме.
Где-то, по-моему, весной 1972 года я попал в наряд дежурным по штабу вместе с майором Первушиным, заступившим дежурным по части. Мне как раз надо было оформлять очередной боевой листок, чем я и занялся после ухода из штаба всех офицеров. После того, как боевой листок был оформлен, майор Первушин вдруг предложил мне написать заметку в окружную газету «На боевом посту». Оказалось, что он был руководителем нештатного военкоровского поста газеты в нашем полку. Вместе с ним мы несколько переработали написанный мною текст боевого листка и он пообещал отправить заметку в редакцию. Примерно через неделю она была опубликована в газете, а еще через пару дней на мое имя пришел перевод, как сейчас помню, на четыре рубля семьдесят копеек – мой первый в жизни гонорар, причем мой оклад рядового в то время составлял 3.80. После этого майор Первушин несколько раз находил меня либо в городке, либо на дежурстве, и мы вместе с ним составляли следующую заметку. Примерно через пару месяцев он дал мне адрес редакции и я стал отправлять свои заметки самостоятельно. Практически все они печатались, некоторые, правда, сокращались буквально до одной-двух строк, тем не менее, гонорар, хоть и небольшой, выплачивался и за них. Таким образом я нашел для себя возможность дополнительного заработка – однажды за месяц я получил в сумме более 75 рублей, а также занятие в свободное время.

Строевые смотры.

Еще одно мероприятие, на котором хотелось бы остановиться, описывая жизнь в городке, это строевые смотры. Без них не возможно представить службу ни в одном полку, правда, везде они проводятся по-разному, хотя порядок их проведения строго регламентирован Строевым уставом. За время службы мне пришлось участвовать в трех строевых смотрах, хотя их было значительно больше – меня спасало то, что на дежурных подразделениях они не проводились.
Обычно подготовка к строевому смотру начиналась недели за три до планируемой даты его проведения. Исключением являлись строевые смотры, назначавшиеся в связи с приездом какого-либо высокого начальства – в этом случае подготовка к ним велась в ускоренном порядке. Подготовка к строевому смотру заключалась во-первых, в проверке обмундирования личного состава, приведении его в порядок, во-вторых, в отработке строевых приемов, как индивидуальных, так и в составе подразделения. Если было видно, что кто-то из воинов явно не был готов к строевому смотру либо по причине несоответствия формы, либо по неумению выполнять строевые приемы (а были и такие), его на время проведения строевого смотра либо отправляли на дежурство, либо заранее планировали для заступления в наряд.
В начале моей службы, когда полком командовал подполковник Коротков, как правило, строевые смотры проводились у нас дважды в год – после перехода на летнюю или зимнюю форму одежды. В то время строевые смотры проходили довольно быстро: после построения и доклада командиру полка заранее назначенные проверяющие, обычно, заместители командира полка, проверяли внешний вид личного состава, записывая замечания. Сам Коротков или кто-то из его заместителей проверял внешний вид офицеров и прапорщиков. Не скажу, что эти проверки были формальны, скорее – без излишнего рвения. По окончании проверки внешнего вида полк проходил торжественным маршем и на этом строевой смотр для нас заканчивался. Все это действие занимало не более часа-полутора. Офицеры по окончании смотра собирались в клубе и до них доводили выявленные недостатки. Позже они, в свою очередь, уже в подразделении, доводили это до нас, «раздавая» провинившимся наряды.
По-моему, в то время, когда полком командовал подполковник Коротков, был проведен лишь один внеплановый строевой смотр – по случаю приезда не то командира корпуса, не то одного из его заместителей.
Все изменилось с приходом нового командира полка подполковника Островского. Первый строевой смотр был назначен где-то через месяц после его прихода, что в общем-то не вызвало у нас какого-либо удивления – все понимали, что новый командир хочет познакомиться с личным составом. Я, правда, в том строевом смотре не участвовал, поскольку был на дежурстве. После этого строевые смотры стали проводиться практически ежемесячно вплоть до выезда на полигон в феврале 1973 года, как нам объяснили офицеры, «в связи со слабой строевой подготовкой личного состава». В двух из них пришлось поучаствовать и мне, причем, последний прошел менее чем за неделю до выезда, когда особой проверке был подвергнут наш внешний вид. По-моему, после возвращения с полигона, где мы получили хорошую оценку, такого усердия в проведении строевых смотров уже не было, но осень 1972 года запомнилась мне постоянными строевыми занятиями. Строевые смотры, проводившиеся при новом командире, кардинально отличались от тех, что были при подполковнике Короткове, по крайней мере те, в которых пришлось мне участвовать. Хотя, по большому счету, и эти смотры проводились в рамках Строевого устава. Командовал строевыми смотрами подполковник Иванов. После доклада о готовности к проведению смотра, подполковник Островский, вместе с заместителями обычно поднимались на трибуну, откуда наблюдали за проведением проверки внешнего вида личного состава и последующим прохождением. В холодные же дни после доклада о готовности к проведению смотра они убывали в штаб и возвращались перед началом прохождения торжественным маршем.
Подполковника Островского я видел, пожалуй, только во время дежурства в штабе да и на строевых смотрах, хотя под его командованием прослужил около года. Насколько я помню, в расположении он практически не появлялся, и на дивизионе он появился, наверно, лишь один раз. Может, именно поэтому он мне особо не запомнился. Единственно, что вспомнилось, это то, что он выглядел значительно моложе всех наших старших офицеров – на вид ему было не более сорока лет.
Проверку внешнего вида проводил подполковник Иванов, сопровождаемый командиром и старшиной проверяемого подразделения. Он по очереди обходил все подразделения, придирчиво осматривая внешний вид каждого солдата как спереди, так и сзади, обращая особое внимание на все мелочи, особенно на стрижку – любой вихор, торчащий из-под головного убора, вызывал у него бурю недовольства. При обнаружении плохо пришитой пуговицы он ее отрывал и бросал на землю не позволяя воину даже ее поднять. Особо придирчиво он проверял высоту подрезки шинели, для чего у него была всегда с собой метровая линейка. Если он обнаруживал слишком короткую шинель, что иногда случалось, он переходил на крик, не стесняясь в выражениях, обвиняя во вредительстве и разгильдяйстве и владельца такой шинели и его командиров. Сопровождавший его командир подразделения записывал все замечания в свой блокнот, обычно бубня при этом: «Исправим, заменим, подошьем». «Разбор полетов» начинался по окончании смотра в казарме и последствия обычно были более жесткими, нежели ранее, поскольку командиру подразделения надо было компенсировать вынесенные унижения.
По окончании проверки внешнего вида личного состава, нас отводили на левый фланг, после чего начинался осмотр внешнего вида офицерского состава, проводившийся также со всей строгостью. Выявленные недостатки комментировались подполковником Ивановым громко, аналогично тому, как это было при проверке личного состава и все это действо происходило на наших глазах. Особенно мне запомнился случай, когда у одного из молодых офицеров РТЦ обнаружились носки разных цветов – один синий, другой – черный. Это вызвало такой гнев подполковника Иванова, что он перешел, буквально, на визг, обвиняя бедного лейтенанта в подрыве боеготовности и, конечно, в подаче дурного примера всем солдатам. Скажу честно, наблюдать все это со стороны было крайне неприятно.
Единственным человеком в полку, кто во время всех строевых смотров оставался как бы в стороне от этого действия, был майор Яшин. Как всегда в неизменном галифе и блестящих сапогах, даже тогда, когда формой одежды для офицерского состава были объявлены брюки навыпуск, он обычно ходил по краю плаца, всем своим видом показывая свое отношение к проводимой процедуре. Иногда он подходил к кому-то из военнослужащих, поправлял ему шинель или головной убор с тем, чтобы у подполковника Иванова было меньше поводов придраться.
По окончании проверки внешнего вида все подразделения опять перестраивались для прохождения торжественным маршем, командир полка и его заместители занимали свое место на трибуне. Если какое-то подразделение допускало хоть какую-то ошибку во время прохождения, а это случалось не раз, весь полк начинал прохождение с начала. Таким образом строевой смотр продолжался у нас где-то порядка четырех-пяти часов. По его окончании мы приходили в казарму зачастую промерзшими, поскольку большую часть времени вынуждены были стоять на месте.

Глава 5. Отпуск.

Как я уже писал выше, с приходом в полк замполита майора Яшина, личному составу стали предоставлять краткосрочные отпуска. Больше всего отпусков во время моей службы было объявлено на 7 ноября 1972 года и на День части 14 марта 1973 года – после поездки на полигон.
Праздник 7 ноября я встречал на дежурстве, насколько я помню, утром как раз вернулся с ночной смены на бункере. Поспать в этот день не удалось: в 11:00 объявили торжественное построение по случаю праздника. Через несколько минут подъехал ГАЗик, из которого вышли начальник штаба подполковник Хромов, замполит полка майор Яшин и командир дивизиона подполковник Фокин. Поздравив всех нас с праздником, подполковник Хромов зачитал приказ, согласно которому, в ознаменование очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, присваивались очередные звания – несколько человек из состава дежурной смены получили повышение. Далее следовало: «предоставить краткосрочный отпуск с поездкой на Родину» и опять перечисление должностей и фамилий. И вдруг, среди них называется и моя фамилия. Не помню, ответил ли я как это положено по Уставу, наверно, все же ответил, но после этого я уже ничего не слышал, хотя и помню, что дальше перечислялись еще какие-то поощрения, но это меня уже не касалось.
После построения все стали поздравлять перечисленных в приказе, в числе других меня поздравил и майор Яшин. Подошел ко мне и подполковник Фокин, но вместо поздравления он буквально пошипел: «Если бы не штабисты, отдыхал бы ты на гауптвахте!». Следует сказать, что к этому моменту не прошло еще и месяца, как он в очередной раз нашел спрятанный в распредщите дежурного бункера радиоприемник.
Как выяснилось, объявление отпуска еще не значило, что в него сразу отпустят – еще две недели после оглашения приказа я просидел на дежурстве. Лишь в конце ноября месяца меня сменили с боевого дежурства, сказав, что на следующей неделе я смогу уехать в отпуск. Поскольку к этому времени у меня на дежурном взводе уже образовалась довольно внушительная библиотека из учебников, что прислали мне из дома для подготовки в институт, встал вопрос: куда их деть. Тащить с собой их в городок мне не хотелось, отдавать в каптерку дежурных взводов – тем более, поскольку в одной из моих книг, оставленных там ранее, были вырваны несколько страниц, по-видимому, кому-то они потребовались для посещения туалета. Поэтому я решил их спрятать в бункере своего пятого взвода, надеясь, что их там не найдут.
После смены с дежурства, в понедельник, меня вызвали в штаб, где в строевой части у меня спросили, куда я поеду – оказывается, в отпуск можно было поехать не только домой, но и в любое место Советского Союза, но я выбрал поездку домой. Мне было сказано придти за документами на следующий день после обеда, но уже в парадной форме. Остаток дня прошел для меня в сборах: получил парадную форму, привел ее в порядок, что-то из своих вещей сдал в каптерку. Вечером, когда личный состав вернулся с занятий, все стали донимать меня своими советами. Во-первых, все решили, что ехать в отпуск в своей шинели, которая к этому времени уже потеряла всякий вид, не уместно. По этому случаю была подобрана практически новая шинель кого-то из молодых, вполне подошедшая мне по размеру, а также новую шапку. Во-вторых, в каптерке был найден чей-то вполне приличный довольно объемистый портфель, куда я мог положить свои личные вещи. Кроме того, многие обращались ко мне с просьбами привезти что-то, по этому случаю мною был составлен целый список. Забегая вперед, могу сказать, что, к сожалению, далеко не все из заказанного мне удалось найти, но кое-что все же привез.
На следующий день, как было приказано, я вновь явился в штаб. Первым делом пошел в строевую часть, где мне вручили отпускное удостоверение – вместе с дорогой получилось 12 суток, одновременно мне разъяснили правила постановки на учет по прибытии на место отпуска. После этого я зашел в финансовую часть, где получил отпускные – сейчас уже не помню, сколько. Оттуда меня направили на инструктаж, который должен был проводить командир полка, однако, как выяснилось, к этому времени он куда-то выехал, и инструктаж будет проводить начальник штаба подполковник Хромов. Кроме меня инструктажа ожидали еще двое воинов – один из РТЦ, другой – из ППР. Когда мы зашли в кабинет, подполковник Хромов первым делом придирчиво осмотрел наш внешний вид. Не найдя в нем никаких изъянов, он начал разъяснять наши обязанности во время нахождения в отпуске: отдавать честь старшим по званию и патрулю, не употреблять в пути следования алкогольных напитков, своевременно встать на учет по прибытии на место – всего перечня я уже не помню. В заключение он особо подчеркнул, что поскольку наша часть является режимной, то нам категорически запрещено общаться с иностранцами, а также упоминать в разговорах номер части, место ее дислокации, фамилии и должности командиров, а также все, что касается вооружения. Закончив, и, как обычно сплюнув, он спросил: «Ну, что, все понятно?». Услышав наше дружное «Так точно!», сказал: «Ладно, можете идти». До отпуска нам оставалась одна ночь.
Утром, сразу после подъема мы, трое отпускников, сразу пошли на завтрак, после чего уже в 8:00 сели в автобус, который довез нас до метро «Калужская». Здесь мы столкнулись с некоторой трудностью: нам надо было перейти улицу с довольно напряженным движением. Как выяснилось, за время службы мы потеряли навыки лавирования между машинами, поэтому нам пришлось ждать минут пятнадцать, пока, наконец, не смогли перейти улицу. Доехав на метро до кольцевой линии, мы расстались – я поехал на вокзал, мои же сослуживцы решили ехать в центр.
Не смотря на то, что в Москве у меня были родственники, я решил к ним не заезжать, а лишь позвонил, сказав, что я в отпуске и еду домой. Получив, согласно предписанию, в воинской кассе Ленинградского вокзала билет в плацкартный вагон, и поскольку до отправления поезда было еще несколько часов, решил поехать на ВДНХ. На вокзал я вернулся к началу посадки. В вагоне, кроме меня оказалось еще трое военнослужащих – старший матрос Черноморского флота и двое рядовых, насколько я помню, связист и танкист. Все они ехали домой в Калининскую область на дембель и мы довольно быстро нашли общий язык, тем более, что у них, как говорится, «с собою было». Так что всю дорогу до их станций, а они выходили на разных станциях, мы провели в разговорах. После того, как я проводил последнего из них, мне удалось еще и поспать.
Утром я уже был дома. Там меня уже ждали – оказалось, что московские родственники по телефону сообщили о моем прибытии. Первым делом я решил встретиться с ребятами из своей бригады на заводе, где работал до армии – даже не столько из-за того, что очень хотел их повидать, сколько надо было выяснить, где находится комендатура и как себя там вести. Дело в том, что почти половина нашей бригады уже отслужили срочную, а один парень служил в Таллинне и, насколько я помнил из его рассказов, бывал в комендатуре. Позвонив в цех, выяснил, что моя бригада как раз на работе (мы работали в две смены) и сказал, что скоро приду. На завод я пришел как раз в обеденный перерыв, на проходной для меня уже был выписан временный пропуск, так что я сразу прошел в цех. Встреча была радостной, однако, долго нам разговаривать не удалось, поскольку работа не ждала. Тем не менее, мне удалось выяснить все интересующие меня вопросы, при этом меня сразу предупредили, что комендант города весьма суров, и общаться с ним надо с осторожностью.
Как выяснилось, комендатура располагалась сразу за сортировочной станцией Копли-товарная. Выйдя из завода, я решил, не откладывая, направиться туда, поскольку прямо от проходной в ту сторону шел трамвай. Здание комендатуры я нашел почти сразу, у ее двери курил морской лейтенант с повязкой «дежурный». Представившись, я спросил его, где можно найти коменданта. Закончив курить, он проводил меня на второй этаж, указав на кабинет в конце коридора. Дверь в кабинет была открыта. Кабинет коменданта оказался сравнительно небольшим, большую его часть занимал массивный стол, заваленный папками, за столом сидел офицер в черном кителе, увидев меня, он жестом пригласил войти. Еще с порога я выпалил: «Товарищ капитан третьего ранга, … прибыл для постановки на учет по случаю прибытия в краткосрочный отпуск!». Офицер, усмехнувшись, пригласил меня сесть. Взяв мое отпускное удостоверение, спросил, откуда я прибыл, а также адрес и телефон где буду находиться – эти данные он записал в журнал. В это время в кабинет заглянул дежурный с каким-то вопросом, обратившись при этом к коменданту «товарищ майор». Только теперь я понял усмешку коменданта на мой доклад: его китель хоть и был черного цвета, но он не был военно-морским кителем. После этого комендант спросил у меня, собираюсь ли я продлевать свой отпуск. Поскольку причин для продления у меня не было, я ответил, что нет. На что он сказал, что в этом случае мне больше не надо приходить для снятия с учета, и на отпускном удостоверении он не будет ставить дату убытия – ее я буду должен в день отъезда вписать сам. После этого он пожелал мне хорошо отдохнуть. В общем, комендант оказался совсем не таким, как я его представил по рассказам моих друзей, хотя, может быть, что во время их службы эту должность занимал совсем другой человек. Через несколько лет мне пришлось не раз посещать комендатуру – на сборах, вызволяя оттуда нерадивых «партизан», потом – по работе, но это уже совсем другая история… Кстати, здание комендатуры сохранилось до сих пор, сейчас там располагается Эстонский кино-фотоархив.
Отпуск пролетел незаметно. Каждый его день был расписан у меня почти по минутам: встречи с друзьями, с одноклассниками, с родственниками, поиски в магазинах товаров, заказанных сослуживцами – в то время не было такого изобилия как сейчас и, зачастую, самую элементарную вещь надо было буквально разыскивать. Даже маленькие батарейки для приемника были в дефиците, заказанные же «дембельские» альбомы мне так и не удалось найти, возможно, все они были раскуплены, поскольку время моего отпуска совпало с демобилизацией. Тем не менее, мне удалось купить несколько сувениров для командиров, а также кое-что для ребят.
Встречаясь с одноклассниками, выяснилось, что большинство из них продолжили учебу – кто в институте, кто в техникуме, некоторые уехали на учебу в другие города. Те, кто не поступил сразу по окончании школы, сделали это на следующий год. В армию, кроме меня, попал лишь один парень из нашего класса. Было, конечно, немного обидно, что мне не удалось поступить в институт – я был далеко не последним учеником в классе, но в то же время, у меня появилась уверенность, что после армии я обязательно поступлю. Хотя бы потому, что за прошедший год смог многому научиться.
Обратная дорога прошла без приключений. Рано утром я был в Москве. В этот раз решил навестить своих родственников, благо все они были дома – был воскресный день. Уже вечером я поехал к себе в полк. Прибыв на место, первым делом пошел в штаб, чтоб доложить о своем прибытии из отпуска, однако, дежурного по части на месте не оказалось – он был в клубе на киносеансе. В казарме тоже никого кроме наряда не было. Дежурный показал мне свободную койку, сказав по пути, что предыдущий призыв уже весь уехал и теперь мы стали «дедами». Скоро из клуба вернулся и личный состав, начались расспросы, вручение заказов, а также поедание привезенных мною вкусностей. Однако, все это продолжалось не долго, поскольку в казарму пришел дежурный по части, которому я, наконец, доложил о своем прибытии, и приказал готовиться к отбою.
Следующий день был уже обычным днем службы. С утра я получил в каптерке свое ХБ, вернул законным владельцам шинель и шапку, дальше все шло согласно расписанию: политзанятия, в перерыве которых забежал в штаб, чтобы сдать отпускное удостоверение и билеты. Далее шли занятия на дивизионе. Здесь меня ждал неприятный сюрприз: кто-то в мое отсутствие обнаружил спрятанные мною учебники и взял самый ценный для меня сборник задач олимпиад МГУ. Кроме него пропала и взятая мною в полковой библиотеке книга, которую я перед отпуском так и не успел прочитать. В принципе, я знаю, кто это сделал – у нас на батарее был лишь один человек, который интересовался моими учебниками и уволился в запас как раз во время моего отпуска, но называть его здесь не буду – Бог ему судья. Тем более, зная его уровень подготовки, я почти уверен, что обладание этим задачником вряд ли пошло ему на пользу.
После обеда меня вызвал в каптерку старшина батареи прапорщик Трушанин и сообщил, что я заступаю в наряд по кухне. По его словам, это было прямое указание командира дивизиона подполковника Фокина – видно, он так и не смог простить того, что меня отпустили в отпуск. Через день меня вновь назначили в наряд, теперь уже дневальным. Но, поскольку я уже числился «дедом», то, естественно, эти наряды были уже чистой формальностью, хотя, может, в них был и положительный момент, позволивший мне довольно быстро вновь перестроиться на службу. Ну а в пятницу я вновь заступил на боевое дежурство, где, если мне не изменяет память, пробыл до самого выезда на полигон.
Styx # 24 ноября 2017 в 17:50 +1
Глава 6. Поездка на полигон.

Подготовка к поездке на полигон.


Впервые разговоры о предстоящей поездке на полигон начались у нас в полку где-то в начале 1972 года. В конце февраля месяца была определена примерная дата выезда: последняя неделя июля. С начала марта началась усиленная подготовка расчетов – практически каждый день они занимались боевой работой, одновременно шли тренировки расчетов РТЦ. Другие подразделения также готовились к поездке, особенно водители – в их задачу входила подготовка тягачей и заправщиков. Офицерам в связи с этим были отменены все отпуска.
Кроме этого дежурным взводам была поставлена задача по заготовке дров – за неделю было необходимо заготовить не менее кубометра дров, причем, только березовых. Для этой цели по всему дивизиону были повалены почти все взрослые березы. Окончательная распиловка и колка дров проводилась уже рядом с казармой дежурных взводов. К маю месяцу позади казармы образовалась внушительных размеров поленница.
Где-то в конце мая стало известно, что поездка на полигон переносится на ноябрь месяц. Тренировки расчетов стали сворачиваться, офицеры пошли в отпуска. Тягачи, подготовленные для выезда на полигон, в ускоренном порядке переоборудовали под бортовые машины и в июне месяце отправили на уборочную. В августе месяце вновь начались тренировки расчетов, продолжавшиеся до середины сентября, когда поездка на полигон вновь была отложена, теперь до февраля месяца 1973 года. Как нам сказали, в связи со вспышкой холеры.
Подготовка возобновилась в ноябре месяце. Теперь основной упор делался на подготовку молодого пополнения, с тем, чтобы за два месяца научить их работать не хуже старослужащих. В январе-феврале тренировки расчетов проводились не только днем, но и ночью, поскольку в дневное время на все расчеты не хватало учебных ракет. Водители вновь готовили автомобили – многие из них вернулись с уборочной в весьма плачевном состоянии. Дежурные взвода в свободное время вязали вязанки дров, для чего на дивизион была привезена целая бобина алюминиевого провода.
Где-то во второй половине февраля полк был снят с боевого дежурства, дежурные ракеты были перевезены на площадку ППР, из бункеров в городок были вывезены имитаторы и комплекты инструментов, которые перед этим были доукомплектованы, после чего все бункера были опечатаны. Также в городок были вывезены и все заготовленные дрова. Далее начался заключительный этап подготовки к поездке, который, почему-то состоял в основном в строевой подготовке.

Выезд на полигон.

К сожалению, в памяти не отложилось точной даты выезда на полигон, по-моему, мы выезжали после Дня Советской Армии, но вот какого числа – не помню. Но это, в данном случае, наверно, не имеет особого значения. За несколько дней до выезда были утверждены списки личного состава, выезжающего на полигон, в который вошли не только боевые расчеты и водители, но и воины из хозвзода. Личный состав, остававшийся в полку, всего человек тридцать-сорок, должен был во время нашего отсутствия нести караульную службу и обеспечивать жизнедеятельность всех объектов полка. Насколько я помню, на дивизионе оставалось десять человек – один в казарме дежурного взвода, остальные – на ППР. Кроме того, была определена очередность выезда. В первой партии выезжали все транспортные средства полка, планировавшиеся для поездки на полигон, и личный состав, отвечавший за погрузку на эшелон. Мне удалось попасть как раз в первую партию, состоявшую в основном из личного состава батарей.
За день до выезда нам всем были выданы вещмешки, в которые мы сложили свои личные вещи. В день отъезда туда же мы упаковали и простыни с наволочками. Где-то к обеду в городок пришла колонна крытых грузовиков, по-моему, из какой-то части внутренних войск. Большая часть из них была направлена к складам, где осуществлялась погрузка различного снаряжения. Погрузку осуществлял личный состав, который должен был уезжать во вторую очередь, а тем, кто попал в список первой очереди, разрешили после обеда спать. Три грузовика было припарковано на плацу - они предназначались для перевозки личного состава.
После ужина для всех отъезжающих был проведен инструктаж о правилах поведения во время движения, а также по технике безопасности при погрузке на эшелон. По его окончании началось формирование колонны из тягачей и заправщиков, замыкала ее автомастерская. К этому времени к КПП уже подъехали автомобили сопровождения ВАИ с мигалками. Через некоторое время последовала команда на посадку. С собой мы взяли вещмешки и противогазы, а также ящики с имитаторами. Кроме нас в первую партию входили и военнослужащие хозвзода, причем, часть из них, в отличие от нас, выезжали с оружием. Мне удалось занять самое хорошее место – в углу у заднего борта, что обеспечило хороший обзор во время движения и позволило запомнить весь путь. После того, как мы расселись, к нашей и соседней машине были прицеплены две походные кухни, к третьей – бочка с водой.
Около 22 часов колонна начала движение. Впереди ехало два автомобиля ВАИ с включенными мигалками, за ними командирский УАЗик, потом грузовики с личным составом и снаряжением, а за ними тягачи и спецмашины. Колонну замыкали автомастерская и автомашина ВАИ. На Калужское шоссе мы выезжали не кратчайшим путем, а по дороге, идущей к РТЦ, после чего повернули на бетонку и лишь затем выехали на шоссе. При этом все движение на перекрестке шоссе с кольцевой дорогой было перекрыто дежурившим там нарядом ВАИ. Скорость, с которой мы ехали, была небольшая, наверно, порядка 40 – 50 км/час, а длина колонны составляла около километра. Хорошо, что в это время на шоссе уже было сравнительно мало машин, тем не менее, представляю, как ругались водители, вынужденные ехать позади нашей колонны.
Перед въездом в город, не доезжая Теплого Стана, колонна остановилась и майор, ехавший в машине ВАИ, вместе с подполковником Ивановым, проверили состояние машин колонны и еще раз проинструктировали водителей и старших машин о правилах движения по городу, после чего колонна продолжила движение. В Москву мы въехали где-то в половине двенадцатого, большинство жителей уже спали, улицы были пустынны, лишь на остановках общественного транспорта местами стояло по несколько человек, изредка проезжали машины. Маршрут нашего движения, насколько я помню, проходил по улицам Профсоюзной, Вавилова, Орджоникидзе, Дубининской и Жукову проезду. В начале первого ночи колонна въехала на грузовой двор Москвы Павелецкой товарной, где нас уже ждал военный комендант.
Грузовой двор, куда мы въехали, был сравнительно небольшой, окруженный деревянными пакгаузами, и рампой с пандусом. С другой стороны рампы уже стоял состав, состоящий, по-моему, из двух крытых вагонов и из пяти или шести платформ. Если бы не комендант, руководивший маневрами автомобилей, то наша автоколонна могла бы там и не поместиться – грузовики были направлены направо, к рампе, тягачи – налево, к пандусу. Кстати, просматривая сейчас снимки из космоса, мне так и не удалось найти то место, где находился этот грузовой двор, хотя, конечно, за прошедшие годы многое могло быть перестроено. После того, как машины были распределены по грузовому двору, комендант со старшими офицерами пошли, по их словам, оформлять документы. Погрузкой назначили командовать капитана Швидкого, помогали ему командиры взводов и прапорщики. В первую очередь было выставлено оцепление, в которое вошли те воины хозвзода, что ехали с оружием – их было человек десять. После этого мы выгрузили ящики с имитаторами и поставили их на рампе рядом со стеной пакгауза, туда же были выгружены две пятидесятилитровые фляги из командирского УАЗика, как позже выяснилось – со спиртом. Для охраны этого груза был выставлен вооруженный пост охраны. Рядом мы сложили свои вещмешки и противогазы, чтобы они не мешали, после чего приступили к работе.
В нашу задачу входило быстро разгрузить машины и загрузить все имущество в вагоны. Крайний вагон был определен под кухни – в него мы закатили обе полевые кухни и бочку с водой – с ней пришлось помучиться, поскольку она была весьма тяжелой, хорошо еще, что на рампу ее завез грузовик. Мне и электрику дивизиона сержанту Княгинину было поручено обеспечить освещение в вагонах, для чего в вагоны были установлены танковые аккумуляторы, причем, в кухонный вагон их было поставлено две штуки – по одному с каждой стороны, от которых мы выполнили проводку и на стенах вагона закрепили лампочки. Пока часть личного состава крепила кухни и бочку в первом вагоне, остальные загружали второй вагон. На наше удивление, большая часть груза была строительными материалами – их нам было приказано грузить в первую очередь и аккуратно складировать в правой части вагона. В их число входили различные пиломатериалы – брус и доски – всего, наверно, порядка 10 кубометров, десятки листов фанеры, несколько сотен листов шифера, пара кубометров шамотного кирпича и мешки с цементом, несколько десятков бидонов с различными красками, а также ящики с гвоздями. У нас даже создалось впечатление, что мы едем не на полигон, а какую-либо ударную стройку, однако, капитан Швидкий сказал, что это заказ руководства полигона. По окончании погрузки все стройматериалы были надежно закреплены с использованием досок, приколоченных к стенам вагонов. В левую часть второго вагона сгружалось имущество полка – комплекты инструментов, мешки с бельем и еще много всякой всячины. В последнюю очередь туда загрузили продукты: крупы, макароны, картошку, ящики с тушенкой, бочки с соленьями и мешки с хлебом – все это расставлялось и закреплялось в соответствии с указаниями начальника столовой. Часть продуктов было погружено в первый вагон, куда, кроме того, были занесены металлические столы для разделки, комплекты кухонной посуды, а также термосы. В самую последнюю очередь в кухонный вагон были загружены и дрова, для которых был сооружен специальный отсек. Разгрузка автомобилей заняла у нас где-то около двух часов, после чего все грузовики и автомастерская, в сопровождении автомобилей ВАИ, уехали обратно в полк за второй партией военнослужащих. Погрузка снаряжения в вагоны и закрепление в них груза была закончена где-то около четырех часов утра.
Одновременно, под руководством офицеров, шла погрузка тягачей и другой автотехники на платформы. На каждую платформу грузили по два автомобиля. После того, как автомобиль занял свое место на платформе, под его колеса подкладывались деревянные бобышки, которые, в свою очередь, приколачивались гвоздями к настилу платформы, после чего автомобиль дополнительно крепился к платформе петлями из толстой стальной проволоки. По окончании крепления водители закрывали ветровые стекла автомобилей щитами, которые выпиливались из листов фанеры. С погрузкой автомобилей у нас вышла заминка: на две последние платформы автомобили не могли заехать, поскольку они стояли за пределами рампы и у одной из них отсутствовал торцевой борт. Использовать же уже погруженные пиломатериалы для устройства «моста» капитан Швыдкий не разрешил. Попытки найти коменданта с тем, чтобы он вызвал маневровый тепловоз для осадки состава, также не увенчались успехом. Тогда было принято решение подвинуть состав своими силами вручную. Скажу честно, до этого я даже не предполагал, что можно вообще сдвинуть с места даже один груженый вагон, тем не менее, это нам удалось, причем, довольно легко. Сложнее оказалось остановить наш состав после того, как он набрал некоторую скорость. На наше счастье, на рампе рядом с пакгаузом лежало несколько железнодорожных башмаков, которыми мы и воспользовались. Таким образом была решена проблема с погрузкой оставшихся автомобилей.
Часов в пять утра к нашему составу со стороны платформ с автотранспортом прицепили пять пассажирских вагонов – три плацкартных и два купейных. и нам разрешили занять в них места. Первый от платформ вагон был выделен для военнослужащих хозвзвода и РТЦ, второй – для нашей батареи и третий – для второй батареи. Купейные выгоны предназначались для офицеров – в один из них сразу были занесены фляги, до этого стоявшие рядом с имитаторами. Имитаторы, принадлежавшие нашей батареи, мы загрузили в свой вагон и разместили в первых двух отсеках – они заняли все место между нижними полками. Для себя я выбрал вторую полку в середине вагона, сразу застелив ее – тюфяки и подушки там были, а одеяла нам выдала проводница, постельное же белье у нас было с собой. После этого, не раздеваясь, я залез на полку и сразу уснул. Поспать, правда, особо не удалось – около шести часов утра прибыл остальной личный состав батареи и стал занимать свободные места. Размещением личного состава руководили командиры взводов, стараясь разместить всех повзводно. Как выяснилось, на всех обычных мест не хватает, поэтому молодежь была вынуждена занять третьи полки. Меня, как и еще нескольких старослужащих, входивших в первую партию, и уже занявших места, решили не перемещать. Когда все расположились, были назначены дежурный и дневальные. Через некоторое время в наш вагон пришел капитан Швидкий и провел дополнительный инструктаж – в пути следования всем нам надлежало следовать указаниям проводков и запрещалось выходить из вагонов даже на станциях, исключение делалось только для наряда, который должен был доставлять пищу из кухонного вагона.
Пока все размещались, связисты протянули через вагон телефонный провод и в рабочем купе проводника установили телефонный аппарат. Как я понял, телефоны были установлены во всех вагонах, в том числе и кухонном, поскольку скоро оттуда позвонили и сообщили, что завтрак готов и дневальные направились его получать. Тогда же выяснилось, что силами одного наряда доставить в вагон за один заход все, что полагалось, невозможно, поэтому было принято решение, что в дальнейшем на кухню кроме наряда будут командироваться еще три-четыре воина. Кстати, расположение вагонов с личным составом вдали от вагона с кухней пару раз было причиной задержки приема пищи: наряд уходил в кухонный вагон за термосами, но за время стоянки не успевал вернуться обратно, хотя первый завтрак прошел у нас без приключений – наш состав все еще стоял у рампы, только кухонный вагон был за ее пределами. Кроме того, неудачное, если не сказать неправильное, формирование состава сказалось и на работе кухни. Поскольку кухонный вагон оказался последним в составе, то, по словам нашего шеф-повара Пономарева, по пути на полигон надо было быть цирковым артистом, чтобы приготовить обед – настолько сильно кухонный вагон раскачивало на ходу.
Около десяти часов утра к нашему составу прицепили локомотив – мы это сразу почувствовали, поскольку удар был довольно сильным, и примерно через полчаса состав тронулся. Первый день поездки пролетел незаметно – большую часть времени я, да и все остальные, проспали. Офицеры, похоже, тоже отдыхали, поскольку лишь пару раз в вагон приходил кто-то из командиров взводов. Просыпались мы только тогда, когда с кухни приносили еду. Только к вечеру все как-то оживились, однако, поскольку уже смеркалось, смотреть в окно уже было не на что. Так что довольно скоро все снова легли спать.
Второй день пути начался для нас с команды дежурного «Подъем!». Было еще раннее утро, мы стояли на какой-то большой станции. Вдали виднелось здание вокзала, по надписи на котором мы определили, что находимся на станции Поворино. При этом у меня, да и не только, создалось впечатление, будто мы переместились на машине времени на несколько десятилетий назад. Причиной этого было увиденное на перроне: там стояло несколько повозок, запряженных лошадями, все люди были одеты в ватники, вместо обуви – сапоги, женщины в толстых шерстяных платках, завязанных крест-накрест поверх ватников, на головах у мужчин – треухи. Вместо багажа – мешки, узлы и свертки. Некоторым диссонансом казалась только дежурная по станции, одетая в современную форму железнодорожника. Подошедший поезд оказался вполне современным. После его отхода прибывшие пассажиры складывали свои мешки на телеги и садились туда сами, после чего экипажи уезжали с перрона. Мы предположили, что эти повозки заменяли местному населению такси.
Через некоторое время прибыл завтрак после которого в вагоне появились и офицеры. Нам было объявлено, что днем будут проводиться занятия, поэтому для начала нам всем надлежало достать конспекты по политической подготовке и сесть ближе к проходу. Занятия проводил замполит батареи. Пока поезд стоял на станции, мы, в общем-то, слышали, что он говорил, однако, после начала движения его уже слышали в лучшем случае два ближайших отсека. Видя бесполезность проведения занятий в таком виде, им было принято решение проводить занятия повзводно, для чего каждый из командиров взводов собрал свой личный состав в одном из отсеков. Однако и это не дало желаемых результатов, после чего нам всем было разрешено заниматься своими делами. Поскольку за предыдущие сутки все уже достаточно выспались, основным занятием стало рассматривание пейзажей за окном. Несколько раз мы ненадолго останавливались на каких-то полустанках для пропуска поездов, но ничего примечательного мне больше не запомнилось.
Уже начинало смеркаться, когда проводница сказала нам, что мы подъезжаем к Волгограду. Все, естественно, прильнули к окнам, чтобы рассмотреть знаменитый город и его жителей, однако, нас ждало разочарование – по словам проводницы, наш поезд поехал в объезд города и скоро остановился на какой-то товарной станции. По прошествии некоторого времени мы вновь начали движение, как выяснилось, на сортировочную горку – это я определил по наличию на путях вагонных замедлителей и здания маневровой диспетчерской. До сих пор я видел модели замедлителей в музее железнодорожного транспорта в Ленинграде, теперь же увидел воочию – у нас дома замедление составов на горке производилось тормозными башмаками – еще со школы я очень интересовался всем, что связано с железной дорогой. Судя по срабатыванию вагонных замедлителей, наш состав, в нарушение правил, спускали с горки отцепом, без локомотива. Это подтвердилось, когда наш состав с большой силой ударился в другой состав, уже стоявший в сортировочном парке. Не представляю, что в этот момент происходило в кухонном вагоне, но у нас кое-кто в этот момент не смог удержаться на ногах.
На сортировочной станции мы простояли почти до десяти часов вечера. Когда мы, наконец, тронулись, было уже темно, хотя мы все еще не теряли надежду увидеть знаменитый монумент Родине-Матери, который должен был подсвечиваться прожекторами. Однако, въехав в город, мы попали в пелену тумана, не позволявшего видеть ничего дальше сотни метров. Даже пересекая Волгу по плотине Волжской ГЭС, мы смогли разглядеть только ее ближайшие к железнодорожному полотну строения – все остальное было закрыто плотным туманом, правда, вполне оценили ее протяженность.
Поспать нам этой ночью не удалось – через пару часов мы остановились на какой-то станции и от нашего состава отцепили цистерны, к которым был прицеплен наш поезд в Волгограде. По прошествии некоторого времени наш поезд поехал в обратном направлении на какую-то боковую ветку. Так мы ехали довольно долго, огни станции удалялись, вокруг не было видно ни одного здания, только где-то вдалеке кое-где виднелись отдельные огоньки. Через некоторое время в вагон пришли офицеры, была дана команда «Подъем!», после чего нам было приказано собирать свои вещи и готовиться к выгрузке. Скоро впереди показалось освещенное пространство. Вдоль дороги стояли какие-то сооружения, напоминавшие баки различных размеров, соединенные хитросплетениями труб. Многие из них были обмурованы изоляцией, над некоторыми, в свете фонарей, клубился не то пар, не то дым, в основном белого цвета, но местами и разноцветный. Все это напоминало кадры какого-то фантастического фильма.
Проехав еще немного, наш поезд остановился у длинной освещенной платформы, с другой стороны которой стояло с десяток крытых грузовиков. Нам была дана команда выходить из вагона и строиться повзводно. Была глубокая ночь, и рассмотреть что-либо вокруг было невозможно, единственно, что сразу бросилось в глаза – это отсутствие снега, хотя было довольно холодно. Командиры взводов проверили наличие личного состава и доложили командиру полка. Из молодых воинов была сформирована группа, которая должна была обеспечить выгрузку снаряжения, остальным было приказано рассаживаться по грузовикам. Для офицеров невдалеке стояло два автобуса. По окончании посадки все автомашины двинулись куда-то вглубь степи.
Ехали мы недолго, наверно, не более получаса, после чего, проехав через КПП, въехали на территорию городка – при скудном освещении просматривались окружающие плац деревья и несколько строений. После того, как машины остановились, подполковник Иванов, ехавший впереди колонны на ГАЗике, приказал вылезать и строиться. Здесь нас уже ждали: на плацу нас встречали несколько офицеров и прапорщик. После очередной проверки наличия личного состава нам было приказано следовать в казарму. Казармой оказалось трехэтажное здание, стоявшее несколько в стороне, на дверях висел большой амбарный замок, который, похоже, уже довольно долго, пытался открыть прапорщик, который был в числе встречавших нас на плацу. Наконец, замок со скрежетом открылся и мы, вслед за прапорщиком и подполковником Ивановым, справа по одному, прошли внутрь и стали подниматься на второй этаж. Здесь нашим глазам открылось большое помещение, сплошь уставленное двухярусными койками, на части которых висели бирки «1-й взвод», «2-й взвод» и так далее. Таким образом уже заранее были распределены места для всех подразделений и нам оставалось только выбрать себе место в пределах отведенной для подразделения зоны. Очень скоро все разместились и заснули, я даже не слышал, как приехал личный состав, занятый на разгрузке вагонов. Подъем был назначен на 9:00.

Жизнь на полигоне.

Утро первого дня на полигоне выдалось солнечным. Да и вообще, все время, что мы были на полигоне, погода нас радовала: лишь один день с утра шел небольшой снежок, да и тот очень скоро растаял. По утрам, правда, всегда было еще холодно, но к обеду становилось значительно теплее и если светило солнце, то температура повышалась иногда до 15 градусов – столько показывал термометр, установленный в будке рядом со взводным бункером.
Пока молодежь бегала на физзарядку, мы привели себя в порядок и немного осмотрелись вокруг. Из окон казармы открывался вид на бескрайние просторы степи. Если ночью где-то вдали были видны огни, то сейчас нигде не было видно никаких признаков ни жилья, ни каких-либо сооружений. Почти сразу за казармой проходила довольно высокая кирпичная ограда, окружавшая, как позже выяснилось, весь городок. Прямо напротив, в ограде была металлическая дверь с навесным замком. За оградой, насколько я помню, было что-то наподобие огородов. В углу казармы на тумбочке стоял видавший виды телевизор, но все наши попытки его включить не увенчались успехом. По бокам жилого помещения располагались туалеты и умывальные комнаты, а также две лестницы, двери одной из них были намертво заколочены. Между лестницами располагалось два или три, точно уже не помню, учебных класса, двери которых также были заколочены, но через щели было видно, что они все завалены поломанной мебелью.
Скоро последовала команда идти на завтрак. Стоит заметить, что за время нахождения на полигоне, ни в одном из подразделений не проводилось утренних тренажей, даже утренние осмотры проводились от случая к случаю. Возможно, это было связано с тем, что офицеры, если и появлялись в расположении, то лишь после завтрака. Да и в столовую там мы никогда не ходили строем, зачастую, по объективным причинам, но об этом несколько позже.
По пути в столовую, находившуюся почти напротив казармы, увидели дымящиеся рядом с ней походные кухни. На входе в столовую меня и Княгинина остановил майор Первушин и сказал, чтобы мы после завтрака остались в столовой – есть работа. В столовой же было всем объявлено, что после завтрака в расположении будут проводиться политзанятия – это были единственные занятия, которые проводились на полигоне строго по расписанию – ни строевых, ни каких-либо других занятий не проводилось.
После завтрака выяснилась причина, по которой нас с Княгининым попросил остаться майор Первушин – на кухне столовой были проблемы с электропитанием: при включении плиты сразу выбивало автомат защиты, а из котлов включался только один, да и тот не на полную мощность. Именно из-за этого завтрак и готовился на походных кухнях. Поскольку ни схемы электропитания, ни местных электриков найти не удалось, поиск причин неисправностей занял у нас довольно много времени. Как выяснилось, все они были делом рук какого-то «умельца», сделанных целенаправленно, причем, в самых неудобных для доступа местах. Тем не менее, к обеду мы смогли все наладить, и ужин уже готовился на кухне. Скажу честно, мне до сих пор не понятно, кем и с какой целью это было сделано – этой столовой, насколько я понял, пользовались только полки, прибывающие на стрельбы.
В общем, в тот день мы с Княгининым на политзанятия не попали – пока устраняли неполадки, подошло время обеда. Как выяснилось, кроме политзанятий был проведен инструктаж личного состава о правилах поведения в городке и на объектах, главным из которых был запрет самостоятельно покидать их территорию. Также было объявлено, что после обеда все выезжают на объекты. Кроме того, каждому был выдан пропуск-вкладыш – мне его вручил капитан Швидкий уже после обеда. Как было сказано, во время нахождения на полигоне его надо было всегда иметь с собой и предъявлять по первому требованию. Этот пропуск у меня сохранился – на нем указаны звание, фамилия, имя, отчество, срок действия (почему-то до конца марта 1973 года) и стоят две небольшие печати в виде звездочек с вписанными в них окружностями, внутри которых цифры «31» и «32». Только теперь я понял их значение – эти цифры обозначают номера площадок, куда я имел право доступа.
Сразу после обеда было объявлено общее построение с противогазами, где нам было объявлено, что мы выезжаем на объекты для приемки оборудования – на краю плаца нас уже ждали грузовики. После проверки наличия личного состава нам было указано какой взвод в какой грузовик должен садиться. Командиры взводов должны были ехать вместе с нами, для старших офицеров выделялся автобус. Во время посадки старший машины – прапорщик из местных – пересчитал нас всех и по окончании посадки записал количество на листок. При проезде через КПП количество пассажиров сообщалось дежурному по КПП, который, перед выпуском машины, записывал его в журнал. То же самое делалось и при въезде-выезде на КПП дивизиона. Насколько я понимаю, таким образом обеспечивалось то, чтобы никто не мог случайно остаться на объекте.
С этого дня вся наша жизнь проходила между городком и объектами, других занятий, за исключением политзанятий, не проводилось. По утрам, после подъема, молодежь убегала на физзарядку, после которой следовали водные процедуры, и давалось время на приведение себя в порядок. После этого все шли на завтрак. Основная масса офицеров, за исключением старших офицеров, принимала пищу вместе с нами, но за отдельным столом. Через некоторое время проводилось общее построение, к которому на автобусе приезжали и старшие офицеры. На построении ставились задачи на текущий день – в основном, чисто формально. По окончании построения все загружались в грузовики и разъезжались по объектам. На обед нас снова привозили в городок, а по его окончании – вновь на дивизион. Вечером мы возвращались в городок прямо на ужин. После ужина наступало свободное время, которое каждый проводил по своему усмотрению. Перед отбоем в казарму приходил кто-либо из офицеров и выгонял всех на вечернюю прогулку, которая проходила с обязательным пением песен, поскольку довольно часто в это время в городок приезжал подполковник Иванов. После прогулки, как это и положено, проводилась вечерняя проверка, на которой обязательно присутствовал кто-то из офицеров, и объявлялся отбой.
Что касается свободного времени, то первые пару вечеров мы посвятили изучению казармы и городка. Вскрыв дверь, прошли на третий этаж – он оказался абсолютно пустым и неотапливаемым, освещения тоже почти не было – на весь этаж горело только две или три лампочки. Зато из окон открывался замечательный вид, правда, вечером были видны лишь отдаленные огоньки в степи. Территория городка оказалась очень маленькой – даже меньше, чем у нас в полку. В отличие от почти пустынных окрестностей, в городке было много деревьев и кустарников, защищавших, наверно, летом от палящего солнца. Под деревьями во многих местах стояли скамейки. Казарма представляла собой трехэтажное П-образное здание из силикатного кирпича. Левее нее стояло еще одно такое же здание – там, как позже выяснилось, жили офицерские семьи, туда же поселили и основную часть наших офицеров. В части первого этажа этого дома, похоже, располагался детский сад – в окнах были видны игрушки, а рядом с домом была оборудована детская площадка. Почти напротив казармы была столовая, чуть дальше за ней – баня. Кроме того, на территории городка был магазин и почта, они работали только до 18 часов и вечером, когда мы приезжали в городок, уже были закрыты. В магазин мне удалось попасть лишь пару раз, сразу после обеда – меня поразила пустота его продуктовых прилавков – кроме какого-то печенья, лимонада, круп и консервов там не было ничего. По сравнению с ним, наш полковой магазин, можно сказать, отличался изобилием. Днем же, приезжая на обед, мы почти всегда видели стоящую передним очередь из офицерских жен, ожидавших привоза молока, которое, как я понял, привозили далеко не всегда. Кстати, во время наших прогулок по городку, мы ни разу не встретили ни одного местного военнослужащего срочной службы, если не считать тех, что дежурили на КПП, однако, они всячески уклонялись от разговоров с нами.
Что касается местного населения, то по утрам мы видели, как они собирались у КПП в ожидании автобусов, развозивших их по местам службы. За школьниками тоже приходил специальный автобус. Кроме них на нем иногда уезжали и жены офицеров, вероятно, в город.
Где-то на третий день моему замкомвзвода Николаю Панасюку вместе ребятами из РТЦ удалось, наконец, оживить телевизор. Показывал он, правда, только одну программу, да и ту плохо, тем не менее, у нас появилась возможность по вечерам смотреть телевизор. Однако, чаще всего по вечерам мы ловили «вражеские голоса» на маленький приемник «Орбита», который взял с собой сержант Федоров со второй батареи – он купил его буквально перед самой поездкой на полигон в полковом магазине. Кстати, почти сразу по возвращении с полигона, на одном из дежурств, этот приемник у него украли – не смотря на все предпринятые меры, найти вора так и не удалось.
Ставший для нас уже привычным распорядок был нарушен в субботу: еще в пятницу на утреннем построении нам объявили, что в субботу после обеда мы идем в баню, в связи с чем все работы в этот день должны быть завершены до обеда, а в воскресенье будет выходной.
Сейчас уже точно не помню, по какой причине мы с сержантом Панасюком и еще несколькими молодыми воинами пришли в баню позже других, отдельно от нашего подразделения, ну да это, в общем-то, и неважно. Почти сразу за нами в раздевалку зашли трое воинов, по виду уроженцев азиатских республик, судя по петлицам – стройбатовцев. Вначале мы не придали этому значения, посчитав, что, возможно, настала очередь помывки их подразделения, хотя нас несколько удивило то, что у них с собой не было ни банных принадлежностей, ни полотенец. Раздевшись, мы прошли в помывочное отделение. В отличие от нашей полковой бани, эта больше напоминала обычную городскую баню: в помывочной были каменные скамьи и тазики. Пока мы готовились к помывке, эти трое тоже зашли в помывочную. Оглядевшись, двое из них вдруг стали недвусмысленно приставать к одному из наших воинов. Первый момент, мы все, скажу честно, несколько растерялись, но сообразив, в чем дело, попробовали их урезонить, однако, это не дало результатов. Только получив «в пятак» они ретировались в раздевалку. Нам не оставалось ничего, как последовать за ними, поскольку у нас возникло подозрение, что они могут прихватить с собой и наши вещи. К счастью, все обошлось – быстро одевшись, они покинули помещение. Так состоялось наше первое и единственное знакомство с местными военнослужащими.
Воскресный день выдался солнечным и теплым. Сразу после завтрака большинство офицеров куда-то уехали на автобусе и двух «буханках». Ответственным в этот день был какой-то молодой лейтенант из РТЦ, который лишь утром зашел в казарму, сказав дежурному, чтоб тот следил за порядком – после этого мы его не видели. Так что мы были предоставлены сами себе. Часть личного состава пошли бродить по городку, часть осталась смотреть телевизор, кто-то, не раздеваясь, завалился спать. Где-то перед обедом к нам с Панасюком подошли двое ребят из РТЦ, принимавших участие в реанимации телевизора, и предложили составить им компанию. Поскольку особых планов у нас не было, пошли с ними на третий этаж. Как выяснилось, у них было припасено несколько флаконов одеколона. Поскольку отказываться было уже неудобно, нам пришлось принять участие в мероприятии. Было видно, что для них эта процедура была не в новинку: содержимое флакона переливалось в кружку и разбавлялось водой, некоторое время отстаивалось, затем фильтровалось через промокашку в другую кружку. После этого кружка пускалась по кругу. На закуску нам были предложены ириски. Не смотря на то, что до армии мне приходилось пить и спирт, этот состав сперва никак не хотел проходить у меня в горло, кое-как все же удалось его проглотить. Вторая порция, правда, пошла уже легче, но удовольствия все равно не доставила. От предложения продолжить «банкет» после обеда мы с Николаем скромно отказались.
Вечером, после ужина в городок стали возвращаться офицеры. Первым приехал автобус. Как позже выяснилось, что он отвозил желающих в город. Через некоторое время вернулись и две «буханки» – их пассажиры были весьма веселы, если не сказать большего. С собой они привезли целый мешок рыбы, который был сразу доставлен на кухню, где наряд во главе с нашим шеф-поваром Пономаревым приступил к ее приготовлению. Рыбы было так много, что ее хватило не только офицерам, которые, похоже, продолжали отмечать удачную рыбалку, но и для нас – буквально перед отбоем дембеля были приглашены в столовую на внеплановый ужин. Правда, осетров, а их было штуки четыре, нам попробовать не дали – Пономарев сказал, что из них ему приказали сделать заливное ко дню окончания стрельб.
Styx # 24 ноября 2017 в 17:52 +1
Жизнь на полигоне.

Утро первого дня на полигоне выдалось солнечным. Да и вообще, все время, что мы были на полигоне, погода нас радовала: лишь один день с утра шел небольшой снежок, да и тот очень скоро растаял. По утрам, правда, всегда было еще холодно, но к обеду становилось значительно теплее и если светило солнце, то температура повышалась иногда до 15 градусов – столько показывал термометр, установленный в будке рядом со взводным бункером.
Пока молодежь бегала на физзарядку, мы привели себя в порядок и немного осмотрелись вокруг. Из окон казармы открывался вид на бескрайние просторы степи. Если ночью где-то вдали были видны огни, то сейчас нигде не было видно никаких признаков ни жилья, ни каких-либо сооружений. Почти сразу за казармой проходила довольно высокая кирпичная ограда, окружавшая, как позже выяснилось, весь городок. Прямо напротив, в ограде была металлическая дверь с навесным замком. За оградой, насколько я помню, было что-то наподобие огородов. В углу казармы на тумбочке стоял видавший виды телевизор, но все наши попытки его включить не увенчались успехом. По бокам жилого помещения располагались туалеты и умывальные комнаты, а также две лестницы, двери одной из них были намертво заколочены. Между лестницами располагалось два или три, точно уже не помню, учебных класса, двери которых также были заколочены, но через щели было видно, что они все завалены поломанной мебелью.
Скоро последовала команда идти на завтрак. Стоит заметить, что за время нахождения на полигоне, ни в одном из подразделений не проводилось утренних тренажей, даже утренние осмотры проводились от случая к случаю. Возможно, это было связано с тем, что офицеры, если и появлялись в расположении, то лишь после завтрака. Да и в столовую там мы никогда не ходили строем, зачастую, по объективным причинам, но об этом несколько позже.
По пути в столовую, находившуюся почти напротив казармы, увидели дымящиеся рядом с ней походные кухни. На входе в столовую меня и Княгинина остановил майор Первушин и сказал, чтобы мы после завтрака остались в столовой – есть работа. В столовой же было всем объявлено, что после завтрака в расположении будут проводиться политзанятия – это были единственные занятия, которые проводились на полигоне строго по расписанию – ни строевых, ни каких-либо других занятий не проводилось.
После завтрака выяснилась причина, по которой нас с Княгининым попросил остаться майор Первушин – на кухне столовой были проблемы с электропитанием: при включении плиты сразу выбивало автомат защиты, а из котлов включался только один, да и тот не на полную мощность. Именно из-за этого завтрак и готовился на походных кухнях. Поскольку ни схемы электропитания, ни местных электриков найти не удалось, поиск причин неисправностей занял у нас довольно много времени. Как выяснилось, все они были делом рук какого-то «умельца», сделанных целенаправленно, причем, в самых неудобных для доступа местах. Тем не менее, к обеду мы смогли все наладить, и ужин уже готовился на кухне. Скажу честно, мне до сих пор не понятно, кем и с какой целью это было сделано – этой столовой, насколько я понял, пользовались только полки, прибывающие на стрельбы.
В общем, в тот день мы с Княгининым на политзанятия не попали – пока устраняли неполадки, подошло время обеда. Как выяснилось, кроме политзанятий был проведен инструктаж личного состава о правилах поведения в городке и на объектах, главным из которых был запрет самостоятельно покидать их территорию. Также было объявлено, что после обеда все выезжают на объекты. Кроме того, каждому был выдан пропуск-вкладыш – мне его вручил капитан Швидкий уже после обеда. Как было сказано, во время нахождения на полигоне его надо было всегда иметь с собой и предъявлять по первому требованию. Этот пропуск у меня сохранился – на нем указаны звание, фамилия, имя, отчество, срок действия (почему-то до конца марта 1973 года) и стоят две небольшие печати в виде звездочек с вписанными в них окружностями, внутри которых цифры «31» и «32». Только теперь я понял их значение – эти цифры обозначают номера площадок, куда я имел право доступа.
Сразу после обеда было объявлено общее построение с противогазами, где нам было объявлено, что мы выезжаем на объекты для приемки оборудования – на краю плаца нас уже ждали грузовики. После проверки наличия личного состава нам было указано какой взвод в какой грузовик должен садиться. Командиры взводов должны были ехать вместе с нами, для старших офицеров выделялся автобус. Во время посадки старший машины – прапорщик из местных – пересчитал нас всех и по окончании посадки записал количество на листок. При проезде через КПП количество пассажиров сообщалось дежурному по КПП, который, перед выпуском машины, записывал его в журнал. То же самое делалось и при въезде-выезде на КПП дивизиона. Насколько я понимаю, таким образом обеспечивалось то, чтобы никто не мог случайно остаться на объекте.
С этого дня вся наша жизнь проходила между городком и объектами, других занятий, за исключением политзанятий, не проводилось. По утрам, после подъема, молодежь убегала на физзарядку, после которой следовали водные процедуры, и давалось время на приведение себя в порядок. После этого все шли на завтрак. Основная масса офицеров, за исключением старших офицеров, принимала пищу вместе с нами, но за отдельным столом. Через некоторое время проводилось общее построение, к которому на автобусе приезжали и старшие офицеры. На построении ставились задачи на текущий день – в основном, чисто формально. По окончании построения все загружались в грузовики и разъезжались по объектам. На обед нас снова привозили в городок, а по его окончании – вновь на дивизион. Вечером мы возвращались в городок прямо на ужин. После ужина наступало свободное время, которое каждый проводил по своему усмотрению. Перед отбоем в казарму приходил кто-либо из офицеров и выгонял всех на вечернюю прогулку, которая проходила с обязательным пением песен, поскольку довольно часто в это время в городок приезжал подполковник Иванов. После прогулки, как это и положено, проводилась вечерняя проверка, на которой обязательно присутствовал кто-то из офицеров, и объявлялся отбой.
Что касается свободного времени, то первые пару вечеров мы посвятили изучению казармы и городка. Вскрыв дверь, прошли на третий этаж – он оказался абсолютно пустым и неотапливаемым, освещения тоже почти не было – на весь этаж горело только две или три лампочки. Зато из окон открывался замечательный вид, правда, вечером были видны лишь отдаленные огоньки в степи. Территория городка оказалась очень маленькой – даже меньше, чем у нас в полку. В отличие от почти пустынных окрестностей, в городке было много деревьев и кустарников, защищавших, наверно, летом от палящего солнца. Под деревьями во многих местах стояли скамейки. Казарма представляла собой трехэтажное П-образное здание из силикатного кирпича. Левее нее стояло еще одно такое же здание – там, как позже выяснилось, жили офицерские семьи, туда же поселили и основную часть наших офицеров. В части первого этажа этого дома, похоже, располагался детский сад – в окнах были видны игрушки, а рядом с домом была оборудована детская площадка. Почти напротив казармы была столовая, чуть дальше за ней – баня. Кроме того, на территории городка был магазин и почта, они работали только до 18 часов и вечером, когда мы приезжали в городок, уже были закрыты. В магазин мне удалось попасть лишь пару раз, сразу после обеда – меня поразила пустота его продуктовых прилавков – кроме какого-то печенья, лимонада, круп и консервов там не было ничего. По сравнению с ним, наш полковой магазин, можно сказать, отличался изобилием. Днем же, приезжая на обед, мы почти всегда видели стоящую передним очередь из офицерских жен, ожидавших привоза молока, которое, как я понял, привозили далеко не всегда. Кстати, во время наших прогулок по городку, мы ни разу не встретили ни одного местного военнослужащего срочной службы, если не считать тех, что дежурили на КПП, однако, они всячески уклонялись от разговоров с нами.
Что касается местного населения, то по утрам мы видели, как они собирались у КПП в ожидании автобусов, развозивших их по местам службы. За школьниками тоже приходил специальный автобус. Кроме них на нем иногда уезжали и жены офицеров, вероятно, в город.
Где-то на третий день моему замкомвзвода Николаю Панасюку вместе ребятами из РТЦ удалось, наконец, оживить телевизор. Показывал он, правда, только одну программу, да и ту плохо, тем не менее, у нас появилась возможность по вечерам смотреть телевизор. Однако, чаще всего по вечерам мы ловили «вражеские голоса» на маленький приемник «Орбита», который взял с собой сержант Федоров со второй батареи – он купил его буквально перед самой поездкой на полигон в полковом магазине. Кстати, почти сразу по возвращении с полигона, на одном из дежурств, этот приемник у него украли – не смотря на все предпринятые меры, найти вора так и не удалось.
Ставший для нас уже привычным распорядок был нарушен в субботу: еще в пятницу на утреннем построении нам объявили, что в субботу после обеда мы идем в баню, в связи с чем все работы в этот день должны быть завершены до обеда, а в воскресенье будет выходной.
Сейчас уже точно не помню, по какой причине мы с сержантом Панасюком и еще несколькими молодыми воинами пришли в баню позже других, отдельно от нашего подразделения, ну да это, в общем-то, и неважно. Почти сразу за нами в раздевалку зашли трое воинов, по виду уроженцев азиатских республик, судя по петлицам – стройбатовцев. Вначале мы не придали этому значения, посчитав, что, возможно, настала очередь помывки их подразделения, хотя нас несколько удивило то, что у них с собой не было ни банных принадлежностей, ни полотенец. Раздевшись, мы прошли в помывочное отделение. В отличие от нашей полковой бани, эта больше напоминала обычную городскую баню: в помывочной были каменные скамьи и тазики. Пока мы готовились к помывке, эти трое тоже зашли в помывочную. Оглядевшись, двое из них вдруг стали недвусмысленно приставать к одному из наших воинов. Первый момент, мы все, скажу честно, несколько растерялись, но сообразив, в чем дело, попробовали их урезонить, однако, это не дало результатов. Только получив «в пятак» они ретировались в раздевалку. Нам не оставалось ничего, как последовать за ними, поскольку у нас возникло подозрение, что они могут прихватить с собой и наши вещи. К счастью, все обошлось – быстро одевшись, они покинули помещение. Так состоялось наше первое и единственное знакомство с местными военнослужащими.
Воскресный день выдался солнечным и теплым. Сразу после завтрака большинство офицеров куда-то уехали на автобусе и двух «буханках». Ответственным в этот день был какой-то молодой лейтенант из РТЦ, который лишь утром зашел в казарму, сказав дежурному, чтоб тот следил за порядком – после этого мы его не видели. Так что мы были предоставлены сами себе. Часть личного состава пошли бродить по городку, часть осталась смотреть телевизор, кто-то, не раздеваясь, завалился спать. Где-то перед обедом к нам с Панасюком подошли двое ребят из РТЦ, принимавших участие в реанимации телевизора, и предложили составить им компанию. Поскольку особых планов у нас не было, пошли с ними на третий этаж. Как выяснилось, у них было припасено несколько флаконов одеколона. Поскольку отказываться было уже неудобно, нам пришлось принять участие в мероприятии. Было видно, что для них эта процедура была не в новинку: содержимое флакона переливалось в кружку и разбавлялось водой, некоторое время отстаивалось, затем фильтровалось через промокашку в другую кружку. После этого кружка пускалась по кругу. На закуску нам были предложены ириски. Не смотря на то, что до армии мне приходилось пить и спирт, этот состав сперва никак не хотел проходить у меня в горло, кое-как все же удалось его проглотить. Вторая порция, правда, пошла уже легче, но удовольствия все равно не доставила. От предложения продолжить «банкет» после обеда мы с Николаем скромно отказались.
Вечером, после ужина в городок стали возвращаться офицеры. Первым приехал автобус. Как позже выяснилось, что он отвозил желающих в город. Через некоторое время вернулись и две «буханки» – их пассажиры были весьма веселы, если не сказать большего. С собой они привезли целый мешок рыбы, который был сразу доставлен на кухню, где наряд во главе с нашим шеф-поваром Пономаревым приступил к ее приготовлению. Рыбы было так много, что ее хватило не только офицерам, которые, похоже, продолжали отмечать удачную рыбалку, но и для нас – буквально перед отбоем дембеля были приглашены в столовую на внеплановый ужин. Правда, осетров, а их было штуки четыре, нам попробовать не дали – Пономарев сказал, что из них ему приказали сделать заливное ко дню окончания стрельб.

Подготовка к стрельбам.

Подготовка к стрельбам началась в первый день нашего пребывания на полигоне. Как я уже писал выше, после обеда весь личный состав выехал на объекты. Перед КПП дивизиона наша машина остановилась, и дежурный записал номер машины и количество личного состава, после чего мы въехали на дивизион. Если мне не изменяет память, то вместо ворот там был шлагбаум. Первое, что бросилось в глаза, здание КПП, в отличие от нашего дивизиона, было справа, а здание ППР – слева от центральной дороги. В остальном дивизион практически не отличался от нашего, за исключением, пожалуй, того, что он весь просматривался из конца в конец, поскольку там практически отсутствовала какая-либо растительность – лишь кое-где виднелись островки засохшей травы. Взводные бункера были не обвалованы и буквально торчали бетонными прямоугольниками.
Первую остановку на дивизионе наш грузовик сделал у четвертого взвода, высадив его личный состав, мы же поехали дальше – на дальнюю дорогу нашего пятого взвода и остановились у второй позиции, где спешились, заодно выгрузив привезенные с собой имитаторы. Пока мы выгружались, от бункера к нам подошел подполковник, представившийся командиром взвода – инструктором, к сожалению, память не сохранила ни его имени, ни фамилии. Наш командир взвода старший лейтенант Артухевич построил нас порасчетно и представил ему личный состав взвода, после чего мы все направились к бункеру, куда занесли имитаторы, инструменты и свои противогазы. Сразу выяснилось, что там уже имеется три имитатора, таким образом, их общее число, вместе с нашими, равнялось числу позиций, что в дальнейшем значительно облегчило работу.
Бункер конструктивно не отличался от нашего – тот же коридор и рабочее помещение, правда, в коридоре отсутствовали нары и входные двери были с обеих его сторон, причем, не гермы, а простые деревянные, запиравшиеся на висячие замки. Если мне не изменяет память, то там отсутствовала и фильтро-вентиляцонная установка. От дверей бункера к каждой позиции были проложены дорожки, представлявшие собой деревянные настилы, уложенные на землю. Рядом с бункером были высажены несколько небольших деревьев – пожалуй, единственные на всем дивизионе, перед ними была оборудована курилка. Пространство между дорогами, показавшееся нам вначале абсолютно ровным, в действительности таковым не являлось – оно было слегка холмистым, кое-где высота холмов достигала нескольких метров, тут и там встречались довольно глубокие выемки, напоминавшие воронки от бомб, на дне некоторых из них лежали остатки снега. Во многих местах в земле виднелись какие-то дырки, как позже выяснилось – сусличьи норы. Дивизион окружали три ряда ограждений из колючей проволоки, ближайший из которых был, как и у нас, на бетонных столбах и, по-видимому, был также оборудован сигнализацией. Два других, отстоявших друг от друга метров на двадцать, представляли собой простые ограждения высотой порядка двух метров.
Подполковник разрешил нам перекурить, после чего провел обязательный инструктаж по технике безопасности, обратив особое внимание на правила перемещения по дивизиону, а также, как он выразился, «на общение с местным населением», т.е. с сусликами. По его словам, они могут быть переносчиками различных заболеваний и быть весьма агрессивными. Что касается последнего, то нам за все время пребывания на полигоне, наблюдать этого не довелось, скорее наоборот, суслики проявляли к нам большой интерес при этом, правда, особо к себе не подпуская. По поводу предстоящих боевых стрельб нам было сказано, что перед ними будет проведен дополнительный инструктаж. По окончании инструктажа мы приступили к приемке оборудования – расчеты проверяли комплектность стартовых позиций, а я с Николаем – оборудования бункера – все должно было соответствовать имевшемуся перечню. К нашему удивлению в числе оборудования бункера оказался и пылесос. По окончании приемки нашим командиром взвода и командиром-инструктором был подписан акт приемки, после чего мы могли приступить к работе.
Вообще, подготовка к стрельбам представляла собой проведение на всем оборудовании годовых регламентных работ, на выполнение которых отводилась неделя. Еще летом были составлены план-графики выполнения этих работ отдельно для каждого взвода, для выполнения работ на позиции, а также для электриков и заместителей командиров взводов. Эти план-графики представляли собой перечни необходимых работ с разбивкой по дням и даже часам, а также ответственных за их выполнение, которые обозначались на графике различными цветами и были выполнены на миллиметровке. План-графики для взводов были различны, во-первых, в связи с тем, что для каждой батареи выделялся только один весовой макет ракеты для регулировки тормозов подъемника, во-вторых, из-за того, что работы в распредустройствах взводов не могли производиться одновременно. Кроме того, все взвода, кроме нашего пятого взвода, должны были по очереди проверять свои ПУСы, поскольку у них не было своих имитаторов. В то же время план-графики работ на позициях были абсолютно идентичными и представляли собой детализацию проведения работ – их раздавали всем старшим номерам расчетов. Поскольку в то время у нас в полку отсутствовала какая-либо множительная техника, все эти план-графики рисовались вручную, причем, большую их часть пришлось рисовать мне.
Перед началом регламентных работ надлежало произвести внешний осмотр оборудования и проверить его функционирование. Все выявленные недостатки, в том числе даже повреждения окраски, заносились в дефектационную ведомость и должны были быть устранены в ходе регламентных работ. Нам с Николаем удалось провести дефектацию в первый же день. Насколько я помню, в моей ведомости было порядка двадцати пунктов, самыми серьезными недостатками были дребезг контактов одного из автоматов и необслуженность аккумуляторов, остальные касались в основном всяких мелочей типа плохо затянутых винтов и повреждений окраски. Даже противопожарный щит был полностью укомплектован. В отличие от нашего полка кабельные каналы были в идеальном состоянии, что и понятно, поскольку на полигоне отсутствовали грунтовые воды. На ПУСе Николай обнаружил ненадежное срабатывание одного из реле, которое подлежало замене.
В общем, весь объем регламентных работ на взводе нам с Николаем удалось выполнить за пару дней – в чем-то он помогал мне, а в чем-то – я ему. У расчетов, конечно, работы было значительно больше, но все они шли с опережением графика. За ходом работ постоянно наблюдал командир взвода – инструктор. Скажу честно, меня тогда просто поразило его знание техники не только взвода, но и оборудования РТЦ – он на память помнил схемы электропитания, ПУСа и блоков управления пуском станции, не говоря уж об устройстве подъемников. Кроме него работы контролировал и капитан Швидкий, который буквально бегал по всем взводам батареи. Наш командир взвода, старший лейтенант Артухевич, большую часть времени проводил на позициях, координируя работу расчетов и в чем-то помогая им.
Поскольку регламентные работы на бункере мы с сержантом Панасюком закончили значительно раньше плана, в один из своих приходов на наш взвод капитан Швидкой предложил командиру взвода, что в оставшееся время мы сделаем ремонт помещений бункера, на что тот сразу согласился. Тем более, что во многих местах краска на стенах, особенно в коридоре, уже облупилась – это было отражено и в дефектационной ведомости. Буквально через полчаса к нашему бункеру привезли мешок гипса и несколько бидонов с краской, а также необходимые инструменты и мы с Николаем принялись за работу. Первым делом, там, где было можно, отодрали старую краску, затем зашпатлевали явные дыры – на это у нас ушло всего несколько часов – сказалась практика – предыдущим летом мы ремонтировали бункер дежурного взвода. На следующий день, как я помню, в пятницу, покрасили потолок и стены, а в субботу, перед баней, – пол, оборудование и двери. Кабели, кабельные каналы и печки были покрашены в ходе проведения регламентных работ. Сейчас даже трудно представить, что за такое короткое время мы смогли сделать столь большой объем работ – ведь красили все кисточками, валиков тогда не было! В понедельник, когда мы приехали на взвод, бункер сиял чистотой. Единственно, что осталось неокрашенным, было распредустройство, но туда редко кто заглядывал. Командир взвода – инструктор остался очень доволен нашей работой – по его словам, это был первый ремонт за время его службы на взводе.
В понедельник, насколько я помню, началась т.н. «стыковка со станцией». Целью ее была проверка прохождения команд от РТЦ, их исполнения ПУСом, а также проверка систем индикации. Для этого на все позиции взвода были установлены имитаторы. Первым делом проверялась индикация готовности, затем – имитировался пуск. После этого на каждой из позиций на имитаторах имитировались отказы борта, как на стадии подготовки, так и при пуске – по командам замкомвзвода я переключал соответствующие переключатели на имитаторе, а он в свою очередь докладывал об индикации ПУСа на РТЦ, где, насколько я понимаю, ее сравнивали с полученными сигналами. Заминка случилась на последней позиции – РТЦ не получал какой-то аварийный сигнал. Николай уже стал грешить на обрыв жилы кабеля, однако, подошедший инструктор сразу сказал, что причина отказа находится на стороне станции, и назвал блок, который было необходимо проверить на РТЦ. После этого все проверки завершились удачно, и мы доложили о готовности взвода к боевым стрельбам. В оставшиеся до стрельб дни мы с Николаем, насколько могли, помогали ребятам с других взводов.
Здесь хочется несколько остановиться, и рассказать о нашем командире взвода – инструкторе. Как я уже сказал, к сожалению, не помню ни его имени, ни фамилии. В первый же день он попросил обращаться к нему не по званию, а по имени-отчеству, к нам с Николаем он тоже обращался только по имени. Вообще, он мне запомнился очень открытым человеком: пока мы выполняли работы, он много рассказывал о своей службе, об истории полигона, а также о различных неординарных событиях во время пусков. Из его рассказов мне запомнился один. Во время одного из пусков, произошел аварийный старт ракеты и она, вместо полета по заданной траектории, рухнула на центральную дорогу недалеко от КПП дивизиона. При этом ее двигатель все еще продолжал работать. Дежурный по КПП, выскочив из помещения, мигом перемахнул все три ряда колючей проволоки и бросился в степь. По словам подполковника, всех поразило не столько сама реакция дежурного на падение ракеты, хотя, что такое работающий двигатель мы скоро увидели сами, а то, что он с маху смог перепрыгнуть более чем двухметровые ограждения. Позже, на спортплощадке, он ни разу не смог взять даже значительно меньшую высоту, а здесь – сразу три препятствия! Обратно дежурный вернулся лишь через несколько часов, поскольку, по его словам, успел заблудиться в степи.
В один из первых дней нашего пребывания на полигоне инструктор провел для личного состава нашего взвода экскурсию на четвертую позицию второго взвода или, иначе, первую позицию второй дороги этого взвода. Ее целью было показать, к чему может привести недостаточная подготовка оборудования к пуску. Нашему взгляду предстала довольно жуткая картина: лебедка подъемника была довольно здорово повреждена, особенно, ее штурвальная часть. Стартовый стол отсутствовал, часть болтов его крепления были будто вырваны из бетона. Метрах в двадцати лежал напоминающий цветок расплющенный рассекатель пламени. По словам подполковника, летом с этой позиции проводился испытательный пуск нового типа ракеты. Вследствие того, что перед пуском не были проведены регламентные работы, при старте ракеты не сработали замки отпускания борта на стартовом столе, он был сорван с креплений, после чего от него оторвало рассекатель, расплющив его о землю, а ракета улетела вместе со столом, повредив при этом и подъемник. Мне трудно сказать, насколько этот рассказ соответствовал действительности, но после этого наши расчеты обслуживали технику более тщательно, причем, даже после возвращения с полигона.
Нельзя сказать, что все время на дивизионе занимались только работой – иногда случались и перерывы. Это время мы обычно проводили в курилке, наблюдая со стороны за сусликами. Оказалось, что их на территории взвода довольно много. Как только солнце начинало пригревать, они вылезали из своих нор, чаще всего вставая перед ними столбиками, оглядывая все вокруг, и начинали пересвистываться. Иногда они подбегали к нам довольно близко, будто изучая, кто посмел вторгнуться на их территорию. Несмотря на их юркость и на запрет, нам насколько раз удавалось поймать их и разглядеть, что называется вблизи – они были очень симпатичны и чем-то напоминали белок. Пойманные, они обычно не выказывали агрессивности, скорее наоборот, особенно, если им предлагали кусочек печенья или хлеба. Однажды кто-то даже привез суслика в казарму. Он жил у нас несколько дней, непрестанно бегая по казарме и свистя. Лишь ночью он забивался куда-то в угол. Кормили его крупой, принесенной с кухни. Мы даже думали забрать его с собой, но в один из вечеров кто-то из воинов случайно наступил на него и он погиб. Помню, мы даже хотели побить этого неуклюжу, но ограничились внушением.

Боевые пуски.

Наконец регламентные работы были закончены и нам объявили дату боевых пусков. За день до этого командиры взводов – инструкторы провели окончательную проверку оборудования и подписали акты готовности. После этого командир нашего взвода провел последний инструктаж. Поскольку наш взвод не принимал непосредственного участия в пусках, личному составу взвода во время подготовки и старта ракет надлежало находиться в бункере до команды об окончании пусков. Кроме того, необходимо было держать наготове противогазы – на случай аварийных стартов.
День боевых пусков выдался солнечным, на небе не было ни облачка. Не смотря на то, что наш взвод не участвовал в боевых пусках, тем не менее, он должен был принимать участие в боевой работе, поэтому сразу по прибытии на дивизион мы с Николаем выставили на позиции имитаторы. Ровно в 10:00 прозвучал сигнал громкого боя, возвестивший о начале боевой работы. Расчеты взводов, включая и наш, приступили к подготовке позиций для приема ракет. На площадку перед ППР приехало несколько ГАЗиков, привезших, по всей видимости, проверяющих, среди которых было два генерала – не смотря на большое расстояние от нашего взвода, видно было все отлично. К ним присоединился и наш командир дивизиона подполковник Фокин, которого можно было отличить по его малому росту и еще несколько офицеров нашего полка.
Где-то минут через пятнадцать на дивизион прибыла колонна из четырех ракет. Первым делом она направилась на ППР. После этого ракеты стали развозить по взводам. Одну ракету повезли на первую дорогу первого взвода, вторую – на вторую дорогу седьмого взвода, третью – на вторую дорогу четвертого взвода и последнюю – на вторую дорогу десятого взвода, где расчеты начали их подъем и установку на стартовые столы. В это время на РТЦ уже вовсю шла боевая работа, правда, вместо пусков реальных ракет использовались установленные имитаторы и бортщитки. Не смотря на данное ранее указание не выходить из бункера во время подготовки ракет и их пусков, наш инструктор разрешил мне с Николаем и нашим командиром взвода старшим лейтенантом Артухевичем наблюдать всю процедуру снаружи бункера, стоя со стороны второй дороги. Правда, предупредив при этом, чтобы мы особо не высовывались из-за угла, дабы нас не увидели проверяющие. Сам он остался в бункере, докладывая на КП о готовности и пусках «ракет» нашего взвода. Остальной личный состав взвода наблюдал за происходящим через открытую дверь бункера, обращенную в сторону ППР.
Лучше всего нам были видны ракеты на первом, десятом и четвертом взводах, особенно последняя, устанавливавшаяся на пятую позицию, до которой было чуть больше двухсот метров. На первом взводе была установлена 205-я ракета, а на остальных – 217. Сразу после установки ракеты на стол, полуприцепы прицеплялись к тягачам и отвозились к зданию ППР, а расчеты убегали в бункер. Почти сразу ракета ставилась на подготовку, о чем можно было судить по визгу, издаваемому бортовым оборудованием. На нашем взводе было хорошо слышно, как включилась подготовка ракет четвертого и десятого взводов.
Первой стартовала ракета, установленная на первом взводе. Правда, вначале показалось, что у нее произошел аварийный старт: было видно, что из сопла вырывается окислитель – облако его паров закрыло сперва подъемник, затем поднялось где-то до середины ракеты и стало смещаться в сторону ППР, прямо на проверяющих. Увидев это, они бросились в сторону укрытия, будто выполняя норматив по стометровке. Замыкал забег подполковник Фокин, которому явно мешали длинные полы его шинели. Со стороны это выглядело довольно смешно. Через мгновение двигатель ракеты все же запустился, она оторвалась от стола и стала набирать высоту, после чего легла на боевой курс. Почти сразу за ней стартовала ракета с седьмого взвода. Через пару секунд они обе прошли параллельными курсами, чуть отставая друг от друга, над десятым взводом и растворились в небе, оставив после себя лишь дымный след. Потом где-то вдалеке, у горизонта, мы увидели сперва один разрыв, будто кто-то мгновенно надул маленький белый шарик, который стал сразу растворяться, а затем – второй. Звук от них, похожий на два хлопка, дошел до нас спустя значительное время.
Скажу честно, мы так и не узнали, стреляли ли мы по какой-то мишени, или просто, что называется, «в чистое небо» – ни до, ни после стрельб мы не видели ни одного самолета, хотя, может быть, мы их просто не заметили из-за большого расстояния. Первые два пуска произвели на нас впечатление не столько зрелищем старта – мы его не могли рассмотреть во всех подробностях, сколько ревом двигателей пролетавших над нами ракет. В детстве, когда в Таллинне военный аэродром, где базировались истребители МИГ-15 и МИГ-17, находился еще в черте города, мы часто бегали туда смотреть, как взлетают и садятся самолеты. Так рев их двигателей на взлете не шел ни в какое сравнение с ревом пролетавшей ракеты – от него дрожала вся земля, но говоря уж о том, что у нас всех сразу заложило уши. Кстати, после пусков я еще несколько дней почти ничего не слышал – уши были будто забиты ватой. Вторым интересным наблюдением была яркость газовой струи, истекавшей из двигателя ракеты – она по яркости была сопоставима с яркостью солнца. Поскольку солнце и пролетающие ракеты находились по разные стороны от нас, все предметы отбрасывали две, а то и три тени.
Следующей стартовала ракета с четвертого взвода. Этот пуск мы смогли рассмотреть во всех подробностях. Вначале послышались хлопки сработавших пиропатронов. Насколько я помню, первым должен был срабатывать пиропатрон аккумуляторной батареи – в батарею заливалась плавиковая кислота. После этого, с некоторой задержкой, вызванной необходимостью выхода батареи на рабочий режим, срабатывали остальные пиропатроны, по-моему, запуска турбонасоса, подачи окислителя, а затем – топлива. Двигатель этой ракеты запустился почти сразу, выпустив лишь небольшое облако паров окислителя. Из сопла вырвалось пламя, сперва небольшое, но почти сразу превратившееся в настоящий огненный столб, поднявший большое облако пыли. Ракета оторвалась от стола и на какой-то момент зависла над ним, слегка раскачивая хвостовой частью, будто раздумывая, лететь или не лететь. В этот момент над нашими головами пролетел какой-то предмет и упал на землю метрах в десяти от нас – оказалось, это был булыжник размером с небольшой мяч, вырванный, наверно, струей из бетонки. Чуточку повисев, ракета стала медленно, будто нехотя, подниматься. В этот момент было видно, как слетел чехол с трубки ПВД крыла, затем от борта отделился штекер кабель-мачты и, наконец, сработал пиропатрон сброса чехла ПВД кока, чехол, описав дугу, воткнулся в землю. Поднявшись на высоту метров двадцать, ракета стала наклоняться, ложась на боевой курс, и через мгновение прошла над нашими головами, постепенно набирая скорость. Зрелище было впечатляющее! Особенно, момент, когда ракета оказалась прямо над нами. Было впечатление, что ее поддерживает в воздухе какая-то неведомая сила, поскольку с земли казалось, что ее скорости не достаточно для нормального полета. В этот момент стартовала и ракета с десятого взвода. Сам момент ее старта мы даже не заметили, увлекшись наблюдением полета нашей ракеты, увидели ее только тогда, когда она уже легла на боевой курс.
Не успели ракеты удалиться, как откуда-то из-за десятого взвода по наклонной траектории вылетела еще одна ракета, а через небольшой промежуток времени – вторая. Хотя расстояние до них было довольно большое, мы смогли рассмотреть, что это ракеты С-75. Было видно, как от них отделились и стали падать первые ступени, сами же ракеты стали быстро нагонять наши ракеты. В какой-то момент все четыре ракеты слились в одну точку, после чего там образовалось одно большое облако взрыва. Даже не знаю, настигли ли все ракеты какую-то цель одновременно, или пущенные нами ракеты послужили мишенями для семьдесятпяток. По крайней мере, никто из нас даже не предполагал, что где-то рядом еще стоят другие ракетчики.
После этого наступила полная тишина, хотя, может, это нам показалось из-за того, что мы все были буквально оглохшие. Только теперь мы заметили, что, не смотря на теплую погоду, куда-то подевались все суслики. Было также видно, как на первый взвод приехал водообмывщик и стал поливать позицию, с которой производился старт. Мы вернулись в бункер, где по громкой связи уже объявляли об окончании боевой работы, можно было снимать имитаторы. Из всех бункеров стали выходить расчеты. Меня поразило поведение расчетов на взводах, откуда проводились пуски: они буквально рассыпались вокруг позиций, с которых стартовали ракеты, будто ища что-то. Позже оказалось, что наши командиры взводов пообещали каждому, кто найдет остаток чеки, запиравшей замок стартового стола перед пуском ракеты, выдать на обратном пути по стакану водки. Забегая вперед, скажу, что в результате было найдено аж шесть остатков чек, причем, одну из них нашли на нашем взводе. Поскольку определить, какие из них относились к тем ракетам, что запускались нашим полком, было невозможно, то, согласно договору, было получено и соответствующее вознаграждение. Но об этом несколько позже.
Скоро наступило время обеда. После него было объявлено торжественное построение, на котором присутствовали и все офицеры-проверяющие. На нем нам сообщили, что боевые стрельбы проведены нашим полком с оценкой «отлично». Также были поставлены задачи на оставшиеся дни: расчеты должны были провести работы по консервации оборудования стартовых позиций. После этого мы прошли торжественным маршем. Возможно, именно ради этого и проводились строевые занятия перед отъездом на полигон.
Вечером того же дня состоялся банкет для офицеров по случаю успешного окончания стрельб. Он проходил где-то вне городка, по окончании работ офицеров у КПП уже ожидали автобусы. Насколько я помню, по этому случаю в помощь поварам, готовившим блюда для банкета, с обеда был усилен кухонный наряд. Для нас же в распорядке дня ничего не изменилось.
После стрельб самая большая работа предстояла на тех позициях, с которых производились боевые пуски – кроме самой консервации там надо было удалить образовавшийся нагар и восстановить окраску. Поскольку оборудование бункеров не подлежало консервации, то мы с Николаем все эти дни по просьбе инструктора занимались изготовлением каких-то наглядных пособий.
Styx # 24 ноября 2017 в 17:54 +1
Возвращение в полк.

В последний день нашего пребывания на полигоне вновь была проведена процедура передачи оборудования – на этот раз принимал его командир взвода – инструктор. Хотя процедура носила больше формальный характер, тем не менее, по просьбе нашего командира взвода старшего лейтенанта Артухевича, мы отнеслись к ней вполне ответственно. Перед этим мы сложили отдельно все имущество, что было привезено нами на полигон, проверив оставшееся согласно описи – было бы стыдно, если после нашего убытия обнаружилась какая-либо недостача.
В этот день мы вернулись в городок несколько раньше обычного, поэтому желающие смогли сходить в магазин и купить что-то в дорогу. Оставшееся до ужина время было посвящено сборам. Рядом со столовой уже стояли машины, в которые загружали инвентарь и продукты. Полевые кухни были отправлены на погрузку вместе с другим автотранспортом полка еще утром. Вечером весь личный состав был построен на плацу, и после проверки и очередного инструктажа началась посадка в ожидавшие нас грузовики.
Обратный путь от городка до места погрузки показался нам короче, хотя, может, в этот раз мы просто ехали быстрее. Наш состав стоял на том же месте, где он был, когда мы сюда приехали. Проводница нашего вагона встретила нас очень приветливо, предложила желающим чая. Оказалось, что все это время наш состав простоял на запасных путях станции Капустин Яр и лишь утром был снова подан под погрузку. Все это время проводники жили в вагонах, питаясь продуктами, оставленными им нашим начпродом. По словам проводницы, этих продуктов им хватило бы еще на месяц.
Поскольку до отправления было еще много времени – молодежь продолжала перегружать оборудование и продукты с грузовиков в вагон, а спать еще не хотелось, мы вышли на рампу. К составу уже был прицеплен маневровый тепловоз. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что он приписан к Прибалтийской железной дороге – на его боку значилось знакомая аббревиатура «Пблт». Машинистом был прапорщик, а помощником – рядовой, судя по петлицам, железнодорожных войск. Очень хотелось задать им вопрос по поводу приписки локомотива, но они были заняты какими-то своими делами, поэтому решил их не беспокоить. Скоро подъехал автобус со старшими офицерами – у большинства их них кроме чемоданов были еще какие-то увесистые свертки, чего, как я помню, не было когда мы приехали. Последовала команда «по вагонам» и мы заняли свои места. Через какое-то время к нам в вагон пришел кто-то из офицеров, проверил наличие личного состава и скоро мы тронулись.
Через некоторое время наш состав остановился, наш тепловоз проехал мимо нас и был прицеплен с другой стороны состава, после чего мы начали движение в обратную сторону после чего остановились на довольно большой станции посреди других составов. Сколько мы там стояли – не знаю, сон, в конце концов, сморил нас. Не смотря на то, что многим из нас очень хотелось увидеть монумент Матери-Родины в Волгограде, сделать этого не удалось по той банальной причине, что мы все проспали. Проснулись мы когда Волгоград был уже давно позади.
Вообще обратная дорога запомнилась мне значительно меньше, нежели дорога на полигон. Офицеры в нашем вагоне практически не появлялись, по словам ребят, относивших в офицерские вагоны термосы с кухни, там продолжалось отмечание успешного окончания боевых стрельб. Тем не менее, в конце первого дня пути кто-то из офицеров принес в наш вагон обещанную за найденные остатки чек бутылку водки. Ее содержимое было по-братски разделено между старослужащими. После этого проводница, сжалившись над нами, продала нам две бутылки водки, выменянных, по ее словам, на тушенку в Капустином Яре. Так что ночь прошла у нас за разговорами в теплой компании.
Второй день пути, насколько я помню, мы почти весь проспали. Запомнилась только многочасовая остановка перед мостом через Оку, во время которой мы вдоволь насмотрелись на окружающий пейзаж. Солнце уже садилось, снег, который покрывал все вокруг в начале нашей поездки, уже практически сошел, оставаясь только в низинах. После этого до самой Москвы мы ехали медленно, останавливаясь почти на каждой станции для пропуска электричек и поездов дальнего следования. Уже перед самой Москвой к нам в вагон пришел командир нашего взвода старший лейтенант Артухевич и сказал, что на следующий день наш взвод в полном составе заступает на боевое дежурство.
На конечную станцию мы прибыли где-то часов в девять вечера. Наш состав поставили к той же рампе, где мы грузились. Выгрузив имитаторы и попрощавшись с проводницей, мы сразу загрузились в ожидавшие нас на грузовом дворе грузовики. Кого оставили разгружать вагоны, я даже не знаю – по крайней мере, наша батарея уехала в полном составе. В полк мы приехали еще до полуночи. Личный состав, остававшийся в городке, в основном уже спал – в нашей казарме их было человек пять. Наше прибытие, конечно, разбудило всех, начались расспросы, но они продолжались недолго. Расположившись, мы скоро заснули. Так закончилась наша поездка на полигон. Уже на следующий день я был вновь назначен в состав дежурного взвода.

Глава 7. Последние месяцы службы.

Казарма дежурных взводов, когда мы туда прибыли, встретила нас холодом. Оказалось, что воин, который должен был ее отапливать в наше отсутствие, заботился не столько о поддержании температуры, сколько о том, чтобы просто не разморозить систему. Сам он спал в помещении каптерки, обогревая ее электрорадиатором, позаимствованным из офицерской комнаты. Так что первой задачей наряда стало доведение температуры жилого помещения хотя бы до + 10 градусов. Остальной личный состав был направлен на позиции для проведения регламентных работ – до приема боевых ракет, которые все еще стояли перед зданием ППР, надо было проверить все оборудование. Мне же предстояло проверить оборудование всех бункеров.
На бункере дежурного взвода было холодно и сыро – в наше отсутствие отопление всех бункеров было выключено. Оставив на бункере второго электрика, и включив отопление, я направился осматривать остальные бункеры. Самое плохое состояние было на бункерах первого и моего пятого взвода. Если на первом взводе это выражалось в том, что за время нашего отсутствия на стенах успела образоваться плесень, то на моем взводе, в дополнение к ней, оказались затопленными все кабельные каналы по самую рефленку. Так что весь остаток дня я провел, вычерпывая из них воду. Лишь после этого я смог включить электропечки и приступить к стиранию со стен плесени.
На следующее утро на дежурный взвод были завезены боевые ракеты, и полк перешел на дежурный режим – об этом нас оповестили по громкоговорящей связи. Дальнейшая служба уже шла в обычном порядке. До дембеля оставалось еще порядка двух месяцев.
Приказ об увольнении в запас, вышедший в конце марта, застал меня на дежурстве. Вечером, когда я сидел на бункере, о его объявлении мне сообщил по телефону дежурный связист. В отличие от городка, где, как мне потом рассказывали, отмечание этого события закончилось далеко за полночь, оно прошло почти незаметно – в эту смену из нашего призыва кроме меня был только еще сержант со второй батареи. Так что утром мы просто поздравили с приказом друг друга.
Где-то в начале апреля прошел слух, что из желающих демобилизоваться досрочно будут сформированы две т.н. рабкоманды для выполнения ремонтно-строительных работ в городке. Учитывая особую «любовь» ко мне со стороны командира дивизиона подполковника Фокина, я тоже решил туда записаться, однако, мой рапорт был отклонен командованием батареи с мотивировкой, что мне надлежит заниматься подготовкой электриков. Как позже выяснилось, было организовано две команды, по 4 – 5 человек, хотя желающих было раза в два больше. Одна бригада должна была заниматься ремонтом помещений, а вторая, по-моему, ремонтом канализации. В первую из них попал и мой земляк – Кондраков, который был у нас хлеборезом. Бывая в городке, к своему удивлению, я чаще видел их слоняющимися по городку, нежели работающими.
Приблизительно в это же время к нам в часть приезжали вербовщики, по-моему, из ЦК комсомола – предлагали желающим ехать на строительство БАМа. Однако, насколько я понял из рассказов сослуживцев, среди воинов нашего призыва таковых не нашлось. Дело в том, что аналогичная кампания проводилась и осенью 1972 года. Тогда к нам в полк приехали двое гражданских в сопровождении лейтенанта из политотдела корпуса. По случаю их приезда всех свободных от несения службы собрали в клубе, где приезжие рассказали нам о великой стройке и «о задачах, стоящих перед молодежью по претворению в жизнь решений партии». По их рассказам выходило, что у всех, кто участвует в строительстве БАМа, имеются неограниченные перспективы как в образовании, так и в материальном плане. Особо отмечалось, что уволенные из Советской Армии при заключении контракта получают подъемные, а через год работы – жилье. Кроме того, все желающие смогут продолжить образование в любом учебном заведении Союза – для поступления им будут предоставлены дополнительные льготы. Представитель политотдела заверил также, что изъявившие желание поехать на БАМ будут уволены досрочно. После этой лекции попросили остаться тех, кому предстояло увольнение – с ними проводились индивидуальные беседы. В результате около десяти человек подали рапорты, в которых изъявили желание по окончании службы поехать на строительство БАМа, в их числе был и электрик шестого взвода Николай Кудрявцев – с ним у меня сложились дружеские отношения с самого начала моей службы. Он надеялся получить там работу по специальности – до армии он работал помощником машиниста, а также продолжить образование, но главное – получить квартиру.
По-моему, где-то в конце октября состоялись торжественные проводы отъезжающих на БАМ. По этому поводу было организовано торжественное построение полка с выносом Знамени. С напутственными словами выступили командир и комсорг полка. Выступили и несколько человек из числа добровольцев, они заверили всех, что «не уронят чести ПВО». После этого увольняющиеся попрощались со Знаменем, а мы прошили торжественным маршем. По окончании виновники торжества сели в специально поданный автобус и уехали покорять сибирские просторы. На построении выяснилось, что пара человек перед этим все же забрали свои рапорты, проявив, по словам комсорга полка, «слабину». К слову, уволились они самыми последними – перед самым Новым годом.
В середине декабря в штаб пришло коллективное письмо от наших бамовцев, которое зачитывали всем нам на специально собираемых комсомольских собраниях. В этом письме они писали, что встретили их очень хорошо, разместили в общежитии со всеми удобствами по двое в комнате. Питаются они в столовой, очень дешево и где большой выбор блюд. Каждый вечер в клубе проводятся концерты художественной самодеятельности или показывают кино, по выходным – обязательно танцы. Кроме того, работает много различных кружков. О работе не было сказано почти ни слова. К письму не было приложено и ни одной фотографии, хотя мы знали, что, по крайней мере, у двоих из уехавших были фотоаппараты. Обратный адрес был какой-то почтовый ящик. Скажу честно, мы все были рады, что у ребят все складывается хорошо. Но в январе Виктор, электрик десятого взвода с нашего призыва – мы как раз были с ним на дежурстве – получил письмо, по-моему, из Новосибирска, чему он был вначале очень удивлен – у него там не было ни родственников, ни друзей, ни знакомых. Оказалось, что это письмо от Кудрявцева – его почерк мы хорошо знали. В нем он писал, что посылает письмо с оказией, поскольку все письма у них проверяются перед отправкой. Живут они в тайге в палатках при 20-градусном морозе. Помыться и постираться почти невозможно – к утру вода даже в палатках замерзает и ее надо сперва растопить на плите. До ближайшего населенного пункта километров пятьдесят. Жилье, в лучшем случае, койку в общежитии, обещают не раньше лета – строительство домов, преимущественно бараков, еще даже не начато. Кормят их значительно хуже, чем у нас в части – в основном консервами. Работают они все на лесоповале, по 10 – 12 часов – иначе не выработать норму и, соответственно, потерять в зарплате. Работу по специальности ему обещают дать не ранее, чем через год, после того, как будет проложен путь, да и то, если будет построено депо. Из всех развлечений у них только радио, но батарейки к нему достать трудно. Несколько человек из их бригады уже сбежали на большую землю. Также он написал, что письмо, отправленное в часть, было написано ими под диктовку комсорга стройотряда, приехавшего к ним на участок. Конечно, о получении этого письма мы никому из офицеров не рассказывали, а его содержание передавали, что называется, из уст в уста. Тем не менее, я думаю, именно оно повлияло на то, что из нашего призыва никто не согласился ехать на БАМ. Больше писем от наших бамовцев мы не получали, поэтому я ничего не знаю об их дальнейшей судьбе.
Тем временем, с каждым днем приближалось время нашего увольнения. В городке мои сослуживцы вовсю готовили дембельскую форму, делая различные вставки под погоны, ушивая кители и расклешивая брюки. К сожалению, у меня такой возможности не было – старшина батареи Трушанин никак не соглашался выдать мне на дежурство парадную форму. Единственно, что я сделал, так это выточил из латунного контакта взлетающую ракету под комсомольский значок. Наконец, нам объявили, что первая партия будет уволена 1 мая, от нашей батареи в нее были включены три человека – насколько я помню, Майер, Мамазиятов и Насрыев – все члены КПСС, вступившие в партию во время службы. У двух последних это было, на мой взгляд, единственной заслугой.
Буквально после майских праздников меня вдруг вызвали в штаб в строевую часть. Все, в том числе и я, решили, что это связано с предстоящим увольнением, однако, мне там всего лишь вручили письмо, пришедшее из редакции газеты «На боевом посту». В нем было направление для внеконкурсного поступления на факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища, подписанное, насколько я помню, заместителем начальника политуправления округа. Насколько я понял, начальник строевой части был в курсе содержимого письма, поскольку сразу спросил о моих планах по окончании службы. К этому времени я уже однозначно решил поступать в Таллиннский политехнический институт, тем не менее, на заданный вопрос ответил, что окончательного решения еще не принял. Возможно, «правильный» ответ позволил бы мне уволиться раньше, однако в тот момент я и так был почти уверен, что буду дома буквально через несколько дней.
Увольнение второй партии, как нам обещали, должно было состояться на День Победы, однако, буквально за пару дней до него начались большие учения под эгидой министра обороны Гречко. В связи с этим по приказу командира полка увольнение в запас было отложено до их окончания – был ли этот приказ инициирован свыше, или подполковник Островский решил таким образом повысить боеготовность части – сейчас сказать трудно. Тем не менее, по этому приказу в боевые расчеты были возвращены даже воины, работавшие в «рабкомандах». Не скажу, что эти учения были напряженными – по-моему, лишь в первые несколько дней личный состав дивизиона находился в бункерах, имитируя действия в зоне радиоактивного заражения. При этом, на дивизионе не появлялись не только проверяющие, но и никто из командования. По прошествии нескольких дней полная боевая готовность была заменена на повышенную. Все вернулись в расположения, лишь время от времени объявлялись тревоги, по которым личный состав прибывал на дивизион, но почти сразу следовал сигнал отбоя тревоги – служба вошла в обычные рамки. Учения продолжались почти до конца мая, но даже когда они закончились, приказа о начале увольнения все еще не было.
Где-то с начала мая из нашего призыва лишь только я один оставался на дежурстве – меня это вполне устраивало, поскольку, жизнь, в отличие от городка, была значительно спокойнее, и я мог заниматься подготовкой к предстоящим экзаменам. Конечно, живущие в городке были лучше осведомлены обо всем, что касалось увольнения, но и они не знали, когда, наконец, нас уволят. Единственной новостью было то, что в двадцатых числах мая «рабкоманды» вновь приступили к работе. Утром 4 июня я, как обычно, заступил на дежурство по бункеру. Буквально перед утренним сигналом проверки точного времени вдруг зазвонил телефон. На другом конце провода был капитан Швидкий. Без всякого вступления он буквально прокричал в трубку: «Какого черта ты там делаешь? Почему не в штабе?». На мое замечание, что я, мол, нахожусь на дежурстве согласно графику, он проорал: «Бросай все! Бери оружие, вещи и немедленно в штаб! Или ты на дембель не хочешь?!». Это было последнее, что я услышал, поскольку зазвонил звонок громкого боя. До этого момента я неоднократно пытался представить себе, как будет происходить увольнение, но действительность опровергла все мои ожидания. Пока звенел звонок, я соображал, что же мне надо делать… Во-первых, вызвать подмену на бункер, во-вторых, забрать вещи из бункера, в-третьих, забрать вещи из казармы, получить оружие. Оставалась одна проблема: как выйти с дивизиона. По правилам, для выхода с дивизиона с оружием вне строя надо было получить разовый пропуск, а его мог выдать только командир батареи или один из его заместителей, но все они еще находились в городке. Хотел задать этот вопрос капитану Швидкому, но оказалось, что он уже дал отбой – об этом мне сказал связист дивизиона, сказать же, откуда мне звонили, он не мог, поскольку соединение шло через коммутатор РТЦ. Пришлось попросить его соединить меня с казармой дежурных взводов, где дневальный сообщил, что свободный электрик уже ушел на взвода, а замкомвзвода уже лег спать. Чтобы не тратить времени на поиски электрика, сказал дневальному, чтобы он поднимал замкомвзода.
В этот момент уже звонил телефон на ПУСе – в суматохе я забыл доложить о приеме сигнала точного времени. В тот момент я даже не подумал, что это мой последний доклад за время службы.
Свои книги и конспекты я собрал быстро. Несколько большее время заняло извлечение из тайников приемника и различных запчастей. В свое время мы с сержантом Панасюком провели работы по «оптимизации» бортщитков, в результате которой, не нарушая их работоспособности, получили двадцать дефицитных в то время реле РЭС-9 и РЭС-22, которые поделили по-братски. Свою часть он сразу отнес в городок, моя же – хранилась в укромном месте на бункере. Кроме этих реле у меня были еще некоторые детали ПУСа, которые я выпросил у работников, производивших его модернизацию. Так и не дождавшись смены, я прямиком через лес побежал в казарму.
В казарме дежурных взводов никого кроме наряда уже не было – весь личный состав вместе с офицерами ушли на позиции. Дежурный, молодой сержант со второй батареи, никак не хотел без команды выдавать мне карабин. Пришлось доходчиво объяснить ему, что я уже практически свободный человек и времени на получение соответствующих распоряжений у меня нет.
Дорога до городка заняла у меня, наверно, чуть больше четверти часа – так я не бегал даже на кроссах, и это не смотря на карабин и довольно увесистый вещмешок за плечами. Дежурный на КПП дивизиона пропустил меня без всяких вопросов, возможно, он все же был извещен. В городке в казарме, не успел я сдать карабин, появился капитан Швидкий и приказал мне бежать в строевую часть штаба. Свои вещи я решил оставить в каптерке. Старшина нашей батареи прапорщик Трушанин уже достал мою парадную форму, правда, с момента моего возвращения из отпуска она так и оставалась неглаженной. Увидев это, старшина вызвал свободного дневального и приказал ему привести мою форму в порядок, я же побежал в штаб.
В строевой части штаба, куда я прибыл, первым делом забрали мой военный билет и выдали мне «бегунок», на который надо было получить подписи финансовой части, секретаря комсомольской организации полка, заведующего клубом, старшины батареи, командира батареи и библиотекаря. Мне было также сказано, чтобы я вернулся к 11:00 в парадной форме и с вещами, т.е. на все про все у меня был где-то чуть больше часа времени.
Первые три подписи я получил довольно быстро. В финансовой части кроме подписи я получил еще и деньги, по-моему, где-то около сорока рублей. Если учитывать то, что за неделю до этого я получил свой последний гонорар за публикации в газете, то денег у меня было более чем достаточно. Комсорг полка вместе с подписью выдал мне открепительный талон – с ним мне надо было явиться в свой райком комсомола для постановки на учет. Завклубом, прежде, чем поставить свою подпись, проверил по своим записям, не брал ли я каких-либо настольных игр. Некоторая задержка возникла в библиотеке – на мне все еще числилась книга, которую у меня украли во время моего отпуска. Как выяснилось, ее так никто и не вернул, поэтому я должен был заплатить ее стоимость в трехкратном размере. Библиотекарь долго искала по журналам учета ее первоначальную стоимость, потом выписывала приходный ордер. В конечном итоге, заплатив почти десять рублей, деньги по тем временам довольно большие, я получил требуемую подпись и вернулся в казарму, где получил оставшиеся подписи. Здесь, правда, оказалось, что собирая в казарме свои вещи, я забыл прихватить полотенце, но прапорщик Трушанин махнул на это рукой. За все это время я не встретил никого, кто бы тоже собирался увольняться.
Переодевшись в свежевыглаженную парадную форму, переложив свои вещи из вещмешка в сумку, которую я привез с собой из отпуска, я вновь направился в штаб. Перед штабом уже было несколько человек в парадной форме, в том числе сержант Федоров из второй батареи двое ребят из нашей батареи – к сожалению, я уже не помню кто. Оказалось, что всю эту процедуру они прошли еще утром, а потом сидели в чайной. По их словам, об увольнении было сообщено вечером предыдущего дня, а теперь все ждали последнего инструктажа. В строевой части я сдал заполненный «бегунок» и получил на руки свой военный билет, где была сделана запись о моем увольнении в запас, а также проездное требование, после чего присоединился к остальным увольняемым. К этому времени подошли еще несколько ребят из других подразделений, а также капитан Швидкий, командир второй батареи майор Демидов и командир РТЦ. Всего нас увольняющихся оказалось одиннадцать человек.
По прошествии некоторого времени к нам вышел дежурный по части и приказал построиться в шеренгу на дороге перед штабом, напротив крыльца, и пошел докладывать кому-то в штаб. Оттуда он вышел в сопровождении подполковника Иванова. Еще с крыльца подполковник Иванов закричал: «Что это за клоуны?!». Причиной этого, как мы позже поняли, было то, что у нескольких воинов на форму были нашиты аксельбанты – их он сорвал в первую очередь. После этого начался более придирчивый осмотр, в ходе которого у двоих ребят из-под погон были вырваны вставки и сорваны неуставные нарукавные эмблемы. Закончив осмотр, он обратился к присутствовавшим командирам подразделений, укоряя их в плохой подготовке личного состава. Далее последовал досмотр личных вещей. В первую очередь проверялись «дембельские» альбомы – из них безжалостно вырывались все фотографии, сделанные на фоне техники или сооружений объектов. Кроме альбомов перерывались вещи в поисках отдельных фотографий, а также каких-либо записей, связанных со службой. Когда очередь дошла до меня, у меня внутри все похолодело: на дне сумки, под книгами, у меня лежали реле и другие запчасти, явно относящиеся к боевой технике. Однако, подполковник Иванов, достав и полистав несколько моих учебников, не стал досматривать остального содержимого сумки и перешел к следующему воину. Завершив проверку, он произнес, указывая на тех, у кого он нашел какие-то изъяны в форме или фотографии: «Вас вместо увольнения надо посадить на гауптвахту! Однако сегодня я вас отпускаю, можете идти!». Поняв, что мы свободны, подхватив свои вещи, мы бросились в сторону КПП, оставив на дороге обрывки фотографий и оторванные аксельбанты.
В этот момент на дороге со стороны казармы появился прапорщик Трушанин – он семенил в нашу сторону. Увидев, что не поспевает за нами, он крикнул: «Ребята, подождите, давайте попрощаемся!». Однако, мы, не останавливаясь, вовсю бежали к автобусу, хотя и знали, что до его отправления еще целых пятнадцать минут. Только рассевшись на места, мы поняли, что теперь мы свободны. Наш старшина, выйдя из городка, не стал подходить к нам, а так и остался стоять на крыльце КПП до тех пор, пока автобус не тронулся. Почему-то он мне таким и запомнился: семенящим по дороге и молча стоящим на КПП.
Всю дорогу до Москвы мы проехали молча. Ребята, которым подполковник Иванов оторвал погоны, пытались на ходу их пришить, остальные смотрели в окно. Опять, как и в отпуске, мы все вместе доехали на метро до кольцевой линии, где попрощались и разошлись. Мы с сержантом Федоровым поехали на Ленинградский вокзал – мы с ним планировали поехать и дальше вместе – ему надо было ехать до Лихославля, но оказалось, что через полчаса отходит поезд, на котором он может быть дома уже к ужину, поэтому у касс мы попрощались. Я же, доплатив немного, взял себе место в купейном вагоне, благо средства это позволяли, и уже утром пятого июня был дома, уволившись во вторую партию, но переслужив при этом на десять дней больше, чем планировал.

Veideol (Estonia)
Найти на сайте: параметры поиска