ДЖОН И ЙОКО: ПОСЛЕДНИЕ ДНИ.

Личный медиум Йоко Оно и её астролог-специалист по картам Таро впервые предъявляет свой отчёт о внезапных вспышках гнева, странных исчезновениях, угрозах расправы, возмутительных планах капиталовложений и неприятных воспоминаниях о Поле Маккартни, терзавших самый знаменитый союз в истории рок-музыки... Джон и Йоко. Какой шанс они дали бы миру?


Джон Грин
ДЖОН И ЙОКО: ПОСЛЕДНИЕ ДНИ


Впервые я встретил Джона Леннона в День Сурка, в 1975-м. Из своего бюро на Пятой авеню я был, по случаю, извлечён звонком от Йоко Оно. Ситуация критическая, сказала она.

К «критическим» ситуациям Йоко я привык. Они случались денно и нощно и делились на два типа: на заурядные и на грандиозные. «Кошка под кроватью, что делать?» – заурядная критическая ситуация. Судебный иск на 60 миллионов долларов – случай иного рода.

Телефонный звонок прозвучал в нехарактерно «пристойное» время суток, в 18 часов 47 минут. Я тут же предположил худшее. Уже привыкший за долгие месяцы бывать разбуженным в два часа ночи вопросом по телефону, не найдётся ли у меня немного времени, я инстинктивно отклонил вывод о «пристойности» данного звонка. «Пристойные» критические ситуации, как правило, – случай самый тяжёлый.

«Джон вернулся!» – выпалила Йоко.

Подобное едва ли следовало квалифицировать как критическую ситуацию: но как новость – бесспорно. За пятнадцать месяцев до того, в октябре 1973 года Джон вышел из парадной двери под предлогом купить газету. Потом были какие-то телефонные звонки, но в основном истинное его местонахождение в тот период оставалось, в большей или меньшей степени, загадкой. По словам Йоко, его возвращение было столь же внезапным и неожиданным, как и исчезновение. Вероятно, он просто возник в дверях со словами «Газет не было!»

– И что же? – приободрился я.

– И мне кажется, его отравили!

– И …?

– И ты должен погадать на него прямо сейчас. Ситуация критическая.

– Скоро буду, – ответил я, но Йоко уже повесила трубку. Она знала, что я приду. Мне за это платили. Я являлся Верховным Колдуном №1 Йоко Оно, её Личной Гадалкой по Картам Таро и Многоцелевым Лакеем по вызову в любое время суток каждый день и каждую ночь – и всё это за смехотворную плату в сто долларов в неделю.

Что поделаешь – халтура.

Через полчаса я уже сидел с Йоко Оно в «Белой Комнате» – одной из десяти просторных комнат в квартире Леннонов, расположенной в величественном старом нью-йоркском здании Дакота. Белая Комната, названная так потому, что всё в ней было белым – стены, потолок, ковёр, пианино и два больших дивана в самом углу у двери, – формально служила в квартире гостиной. Тот факт, что мне предстояло гадать именно здесь, а не в спальне или на кухне, свидетельствовал о крайней серьёзности момента.

– Джон здесь, – сообщила Йоко, словно бы это всё объясняло.

– Я уже слышал.

– Ты должен погадать на него.

– И это – тоже.

– Но он не знает, кто ты.

– Скажи ему, – предложил я.

– Ты не понимаешь! Если он узнает, что у тебя такое же имя, как у него, он начнёт ревновать!

– Ничего, я уйду, – вызвался я.

– Нет, нет! Ты должен погадать на него! – дело пахло керосином. – Помнишь, когда Джон был во Флориде, а ты смотрел по картам и говорил мне, что он чувствует и где находится – так, что я могла всегда его разыскать?

Я кивнул. Угадать, в какой именно мотель забурился сегодня муж вашей клиентки – изысканный фокус. Я был весьма горд нашими успехами. Йоко собирала названия всех подозрительных мотелей в округе, после чего мы гадали на каждый из них в расчёте узнать, в каком именно мог бы находиться Джон. Обычно нам это удавалось, что было важно, ибо звонок не туда с вопросом «позовите к телефону Джона Леннона» мог вызвать нежелательные сплетни: а с чего бы ему оказаться там и с кем, интересно. Однако в той же мере, в какой я был доволен нашими успехами, я не мог понять, какой смысл был Йоко прибегать к этому теперь. Она объяснила.

– Понимаешь, он однажды спросил, как мне удавалось всегда его находить, потому что он-то думал, что я слежу за ним, а я же не следила, помнишь? В общем, я сказала, что это мой новый медиум, потому что он тоже любит медиумов, а он спросил, как тебя зовут, и я ответила, и он сказал: «Знаешь, если мы когда-нибудь снова будем вместе, я хочу, чтобы ты избавилась от этого медиума». А теперь мы снова вместе, и я сказала ему, что – да, я избавилась от тебя, понимаешь? Поэтому я не могу теперь сказать ему, кто ты, так что ты теперь Чарли Свон. Так я ему сказала, ясно?

– Я – Чарли?

– Да, ты должен. Я сказала ему, понимаешь? Нет, пообещай! Сейчас я его приведу, – сказав это, она поднялась с дивана. После короткой паузы она повернулась ко мне с предупреждением: – Запомни, ты – Чарли Свон, Чарли. После этого она вышла.

Её не было всего несколько минут. Когда она вернулась, она вела перед собою Джона, словно бы это был драгоценный хольштейн-фризиан. Вот и он, Джон Леннон, реальнее не придумаешь. Вот они – те самые знаменитые круглые очки, нос крючком и сдержанная улыбка. Куда более неожиданным оказалось любопытное зрительное впечатление, которое он производил: он буквально сиял.

– Привет, Чарльз! – протрубил он, протягивая в своей лучшей дружеской манере руку для приветствия.

Йоко улыбалась, созерцая наше рукопожатие с материнской гордостью. Глядя прямо мне в глаза, она спросила: «Не желаешь ли пройти на кухню, выпить кофе, Джон?»

Тут её дыхание на секунду прервалось: она осознала, что проговорилась.

– Джон? – воскликнул Джон. – Ты назвала старину Чарльза «Джоном», Йоко! Я здесь Джон, а не он! Он – Чарльз. Не так ли, Чарльз?

– Так, насколько я помню.

Мы молча преодолели километровое расстояние до кухни, где Джон и я, наконец, уселись на стулья. Йоко занялась кофе. Никто не произносил ни слова.

Я, безусловно, в каком-то роде нервничал. Это же был, разумеется, Джон Леннон, мега-знаменитость, и я должен был прочесть его будущее с помощью семидесяти восьми крошечных картонок – колоды карт Таро.

– Это гадание для Джона, - напомнил я. Йоко знала, что при гадании Таро свидетели исключаются. – Полагаю, ты нас простишь? – это был даже не вопрос.

– Всё в порядке, Джон, - настаивала Йоко. – Я же знаю, о чём ты спросишь: об отравлении.

Эффект был, словно Джон внезапно вспомнил, что его, - да, скорее всего, отравили и что его доселе воодушевлённое поведение, видимо, было не самым лучшим вариантом подделаться под обстоятельства. Он тут же обмяк на своём стуле, пытаясь выглядеть побледневшим, дабы напоминать больного, проведшего целый год со своей подружкой Мэй Панг, и при этом достаточно мудрого, чтобы не выглядеть по возвращении раньше времени слишком счастливым. Не всё ещё было прощено и забыто.

– Всё в порядке, Джон, - давила Йоко. – Можешь спрашивать всё, что хочешь. У нас ведь нет никаких тайн, верно?

– Ладно, – ответил он. Теперь уже он казался искренне больным.

Я перетасовал карты и аккуратно разложил их. Результат выглядел как нечто среднее между заляпанным оконным стеклом и молекулярной структурой состава соли. «Придётся Вам дать мне минуту, чтобы разобраться, - сказал я Джону. – Тут написано не по-английски».

– Мы считаем, что Джона отравили, - вызвалась Йоко.

Я хмурился в раздумьях, вызванных карточной картиной. «Ну что ж, - сказал я, испустив тяжёлый вздох и затянувшись подольше сигаретой для эффекта, - Вас не отравили».

Йоко, привыкшая к более сложным ответам, ждала продолжения: «А что ещё они говорят? Мы считаем, она подсыпала это Джону в чай».

Но карты ничего не говорили о яде, а я всегда доверяю картам, поэтому избрал тактику непреклонности. Джон смотрел на двадцать две карты, лежащие перед ним на столе, и я понимал, что он хочет знать больше. Мне подумалось, что байка об отравлении может послужить уловкой для завоевания симпатии. Пока ещё он смотрел на меня с недоверием.

– Как ты узнал, что меня не отравили?

Я повернулся к нему, так чтобы Йоко не могла видеть моего лица, и ответил с улыбкой, но при этом скорбным тоном: «Так же, как и то, что чай был – с жасмином». Я выдумал. Никто ни разу не упомянул о жасминовом чае, но, сыграв в догадку о нелепости этой байки, я использовал её как увертюру, дабы показать Джону, что мне всё про него известно и что я его не выдам.

Его глаза понимающе расширились. «Удивительно!» - прощебетал он, передразнив типичную реакцию Йоко. Коалиция была сформирована. «А как ты узнал, что это был жасминовый чай?»

– Я – медиум.

– Хорошо, что тебя не отравили, - сказала Йоко, несколько разочарованная.

– Такое облегчение! – согласился Джон. После чего, показалось, он впал в раздумье, взгляд его терпеливо загулял по кухне, и он начал тихонько посвистывать.

– Я поняла, - дошло до Йоко, - ты хочешь, чтобы я ушла.

Джон вытянул лицо в участливой улыбке и запорхал веками. «Если понадоблюсь, я – в Белой Комнате», - гневно бросила она и вышла.

– Спокойной ночи, дорогая, - произнёс он вслед.

Джон сосредоточенно уставился на закрытую дверь в ожидании, что она вот-вот снова откроется, пока опыт не подсказал ему, что Йоко уже прошла точку невозвращения. Затем он обратил всё своё внимание на меня.

Набрав воздуха и просветлев, он молвил: «Знаешь, Чарльз, а ведь это исторический момент: Король Джон является перед Оракулом! Ты ведь оракул, правда?»

Я кивнул, не желая прерывать представление, зная также, что это даст мне время изучить его поближе.

– Понимаешь, я встречал многих медиумов, - тут он перешёл к рассказу об одном предсказателе, которому приходилось заглядывать в книгу, чтобы узнать значение карт. Потом – про какую-то девушку из Индии, которая могла по одному взгляду на человека сказать, сколько монет у него в кармане. Мистики, волшебники – Леннон перевидал всех.

– И меня не надуть, знай. Я сразу вижу, где лажа. Так что если планируешь стать для меня вторым Махариши - забудь.

– Если бы я хотел иметь последователей, я бы переродился в мать-утку, - заверил я его.

Он ухмыльнулся и снова расслабился. «А ты веришь в НЛО? Я видел одно, честно! Я стоял на крыше где-то в девять утра, наблюдая, как обычно, как люди идут на работу, и вдруг смотрю – тарелка! Небольшая такая, хотя может на двоих – в самый раз. Она была абсолютно бесшумной и скользила себе над Ист-Ривер, направляясь за город». Было видно, что он наслаждается этой историей. Это была очередная проверка – ещё одни силки для меня.

– Газеты ничего об этом не писали? - спросил я, когда он закончил.

– С фига ли мне знать? Я как-то не увлекаюсь. Не слежу я за такими вещами. Я просто увидел её. Ясный пень, я не собирался об этом заявлять! «Заголовок: ЭКС-БИТЛ УВИДЕЛ ЛЕТАЮЩУЮ ТАРЕЛКУ». Ух-ты, нехило! Что, интересно, он принял? … Итааааак, что Вы скажете на это, дорогой знахарь?

– Вы видите летающую тарелку, я вижу духов, а кто-то видит птицу, самолёт или Супермена – или вообще ничего. То, что вы видите, напрямую зависит от того, что вы хотите увидеть. Это называется выборочным восприятием. Вы видите то, что выбираете для себя.

– Ну, и что же я тогда увидел?

– Увольте, меня там не было.

– Ты когда-нибудь отвечаешь на вопросы прямо?

Это был сигнал к началу. Я взял карты.

– Вопросы?

– Да, хорошо. Давай про карьеру.

– Что именно? Чем определённее вопрос, тем определённее ответ.

– Ладно, - казалось, он немного потеплел в своём отношении к гаданию. – Я тут собираюсь выпустить одну пластинку. Хочу знать, как она пойдёт, - он объяснил, что имеет в виду будущий альбом «Рок-н-ролл». Тот должен был стать подборкой старых классических рок-номеров.

Я сделал расклад и прочёл карты, потом - снова и ещё раз – и так час за часом. Я читал ему о продаже пластинки, о её рекламе, о поддержке на радио – о чём угодно. Карты не говорили ничего хорошего, поэтому приходилось быть кратким, насколько было возможно. «Здесь сказано: три номера – дерьмо, четыре – так себе и пять – туши свет. Вы не уверены в успешной продаже, да и реклама как таковая отсутствует. В половине своей команды вы разочарованы, вторая её половина вас тоже не устраивает. Вы подготовили ряд записей нарочито небрежных, это и станет причиной краха проекта, на который Вы рассчитываете». Это было первым предупреждением о беде, связанной с этой пластинкой, которая через год заставит Джона столкнуться с судебным иском на 42 миллиона долларов.

– Иисусе, не терзай мою душу! - он встал и обошёл спинку стула, борясь с полученной информацией и злясь на неё. Наконец, он спросил:

– И что, по-твоему, мне следует делать?

– Исправьте, измените что-нибудь.

– Как?

– Ну, я бы начал с того, что вспомнил бы, что Вы – Джон Леннон…

– Нет, всё уже. Я – не он.

– Тогда кто же Вы?

– О, ну да, конечно, я Джон Леннон, всё верно. Но это не то, что тебе кажется. Я уже не та рок-звезда, не динозавр. Ты скажешь: да ладно, пойди, мол, запиши пластинку, продай миллиард копий, в таком духе? А всё совсем не так. Рекорд-компаниям теперь плевать на меня. Кавычки открываются: фанатам – кавычки закрываются, я тоже на фиг не нужен, - теперь он уже не вешал лапшу про НЛО. Он был откровенен. – Ненавижу весь этот хренов бизнес!

– Так оставь его, - предложил я. – Зачем? Ты уже всего добился.

– Ты не понимаешь: от меня этого ждут!

– Кто ждёт?

– Да я же сам и жду, едрить твою, спасибо!

– Ну, тогда продолжай.

– “Ну, тогда продолжай”, изрёкло желторотое Мистическое Светило, - передразнил он меня. – Да не могу я! Разучился. Всё. Муза улетела: пуфф! Вылетела – через дымоход, через задницу. Всё. Есть какие-нибудь ответы на это, Оракул?

– Это вопрос? Хотите, чтобы я погадал?

Он вздохнул и сел:

– Нет, я устал. Не хочу играть больше.

Он сидел рядом, и магнетизма в нём уже не было. Я подождал, и через мгновение он вновь изменился.

– Знаешь, Чарльз, из всех мистиков, медиумов, предсказателей и так далее – это вы сами себя так кличете..., - он остановился. – Понимающие! Мне кажется, это слово вам больше подходит. Мне кажется, ты – лучший из тех, кого я встречал, - из его уст это прозвучало как комплимент, показывающий, что он на меня не сердится. – Понимаешь, Чарльз, - произнёс он игриво, - любой может пойти купить колоду карт и назвать себя предсказателем, но ведь этого недостаточно.

– Точно так же любой может пойти купить гитару и назвать себя рок-звездой, и этого тоже будет недостаточно.

Он фыркнул и даже слегка засмеялся. Сеанс гадания подошёл к концу, я собирал карты:

– Люблю этот момент! Чувствуешь себя словно крупье в Сумеречной Зоне.

Ворвалась Йоко:

– Ой, Чарли, - обратилась она, - пока ты не ушёл, мне нужно задать тебе несколько вопросов.

– Разумеется, - произнёс Джон преувеличенно театральным шёпотом. После чего абсолютно формально поднялся и обратился ко мне: «Ну что ж, Чарльз. Сеанс был, конечно же, весьма неприятный. Я надеюсь, он больше не повторится».

В Белой Комнате, вновь погрузившись в пучину своего дивана, Йоко сидела, уставившись в меня словно в перископ.

– Что он говорил?

– О чём? - я был намерен изображать тупицу.

– Обо мне, для начала.

– Ну… - я призадумался. – Честно говоря, я не помню, чтобы мы вообще о тебе говорили.

– Ты помнишь очень хорошо. У тебя отличная память.

– Хочешь, чтобы я нарушил тайну исповеди, да?

– Да. Я тебе плачу за это.

Я перемешал карты:

– Было бы лучше, если бы ты задавала конкретные вопросы.

Я дразнил её, она понимала это.

– Я хочу знать, что Джон ко мне чувствует, - она говорила медленно, раздражённо наблюдая.

Я разложил карты:

– Я сказал бы так: он тебя любит.

И это было правдой. В следующие пять лет мне довелось стать свидетелем того, как по-разному Джон проявлял эту свою любовь.


«МЫ БЕРЕМЕННЫ!»
Прекрасным апрельским днём мне позвонила по телефону Йоко.

– Угадай, что? - весело подразнила она.

– Даже не осмелюсь, - ответил я серьёзно.

– Мы беременны! Правда, здорово? Так, а сейчас ты мне срочно нужен. Я ещё не сказала Джону, потому что сначала мне нужно знать, как он это воспримет. Я на улице в телефоне-автомате рядом с приёмной врача, сейчас приду, – гудки.

Визиты Йоко были нечастыми, а моя комнатушка была не в лучшем виде для приёма гостей. Я поспешно заправил постель, подобрал раскиданные носки и прочую мелочь, попытавшись создать хотя бы иллюзию порядка. Таким образом, когда я услышал её стук, я был уже подготовлен.

Я впустил её, и она проследовала прямо к письменному столу, удобно расположившись в одном из директорских кресел и кутаясь в своё норковое манто, пока я доставал карты.

– В общем, мы беременны и у нас будет ребёнок, ты понял, да? - объявила она, когда началась консультация. Посыпался неизбежный град вопросов. Не случится ли выкидыш? Мальчик или девочка? Не умственно ли отсталый? Здоровый ли? Она яростно затягивалась очередной сигаретой. Самое главное: как примет эту новость Джон?

– Он будет взволнован, - предсказал я. И оказался прав: так и случилось, когда я пришёл на следующий вечер, чтобы погадать ему.

«Чарльз! – приветствовал меня Джон. – Ты уже слышал добрые вести, Чарльз? – молвил он, прошествовав в Белую Комнату. – Мы беременны!» Он уселся на диване напротив меня в явно серьёзном расположении духа. «Я снова стану отцом, Чарльз, - начал он, - а я ещё не готов к этому новому начинанию. У меня ещё столько незавершённых дел. В частности, с Мэй. Знаешь, я ведь так и не разрешил ситуацию с ней. Мы больше не встречаемся, но она по-прежнему поблизости. Иногда она звонит, но я не подхожу к телефону. И всё равно это так бесит Йоко! Я полагаю, ты уже сам всё знаешь от неё, так? – я кивнул. – Я поступил с Мэй нечестно. Я знаю это, и меня это беспокоит. Она ни в чём не виновата».

– Ну так… поговори с ней. Молчание наверняка ранит её сильнее любых твоих слов.

– Не могу. Я боюсь. Если я позвоню, она попросит меня прийти повидаться с ней. Я не могу отказать, понимаешь? Я не умею отказывать. Ну, допустим, я приду, но даже если я не пересплю с ней, это всё разрушит… всю эту жизнь здесь, весь этот брак. Я не могу рисковать. Скоро будет ребёнок. Я должен успеть всё уладить. То есть, я не знаю, то ли Мэй ждёт меня, то ли хочет послать куда подальше – на что она, конечно же, имеет полное право, то ли ещё что…

– А что ты ей сказал, когда уходил?

– В том-то и дело. Я на самом деле даже не знал, что ухожу. Я никогда не ухожу. Это как бы всё время висело в воздухе: «Рано или поздно он вернётся к жене». И вот однажды я осознал, что «рано или поздно» - это как раз сегодня, и вот я здесь...

...Понимаешь, я никогда намеренно не ухожу. Я, скорее, прихожу к чему-то ещё. Я вообще не осознаю, что я оставил, пока до меня не доходит, куда я иду.

– Ты оставил Йоко.

– Нет, на самом деле, нет, и она меня не выгоняла тоже. Я записывал альбом «Mind Games», и это он заставил меня уйти. Мы с Йоко начинали надоедать друг другу, но отстранился именно я, и я даже не понимал, насколько далеко. И вот однажды вечером я просто вышел с намерением купить газету. Тут я вдруг осознал, что вообще-то я вышел с намерением погулять. Затем, гуляя, до меня дошло, что на самом деле я намерен встречаться с Мэй. Я встречался с Мэй, и это продолжалось, пока я не понял, что намерен остаться с ней ещё на какое-то время. Вот как я осознал, что я оставил Йоко, и вот когда я понял, что намерен вернуться к ней… «рано или поздно»...

...А теперь я вернулся и намерен остаться. И я не намерен ни звонить, ни писать, ни что-либо ещё, дабы не опрокинуть вот эту тележку с яблоками, как в том случае. Мэй ведь была не просто развлечением на стороне, понимаешь? Она тоже знакома с Йоко. Йоко принадлежала идея её нанять...

...Как я уже сказал, у нас с Йоко были проблемы, в том числе и сексуального плана. Йоко предложила, чтобы Мэй послужила мне. Что бы ни случилось между боссом и секретаршей (а зная босса, в этом можно было не сомневаться!), будь, что будет...

...Это казалось отличной идеей. У брака свои проблемы, а Мэй была под рукой. Но, как обычно бывает, возникли последствия. Мэй оказалась вовлечена в мои дела и стала преданно оберегать меня, а это я люблю. Она перестала отчитываться перед женой, за что я буду вечно ей благодарен. Вот тогда-то эта идея и перестала быть отличной. Я не мог быть женатым на одной женщине и спать с другой. Я разрывался на части. Мне необходима была какая-то целостность в жизни.

– А сейчас она у тебя есть? - спросил я.

– Ну, может, три четверти целостности. Но ребёнок – это уже доказательство того, что мы с Йоко спим вместе. Кроме того, я не уверен, что идеальные отношения – обязательно цельные. Для совершенства в них обязаны быть какие-то бреши, не так ли? И это по-прежнему ведёт нас к Мэй.

Пока он говорил, я сортировал и перемешивал карты. Когда он закончил, я разложил их перед ним в том виде, в каком они помогли бы ответить на его вопрос.

– Ты сказал, что Мэй была нанята. Это означает, что ты ей платил?

– Да.

– И ты хочешь связаться с ней таким образом, чтобы она поняла, без писем и переговоров, что ты не намерен больше с ней встречаться?

– Именно так.

– Ты всё ещё платишь ей, так ведь?

– Ну да, офис платит.

– Вот пока ты будешь ей платить, она и будет думать, что ты чего-то ещё от неё хочешь. Если тебе от неё больше ничего не нужно, перестань ей платить.

– То есть, уволить её?

– Лучше будет сказать, отстрани её, - ответил я, понятия не имея, как он воспримет мою мысль.

– Великолепно! Уволить её! Ёлки зелёные, это просто изумительно! Это объяснит Мэй, что всё кончено, это обезопасит Йоко и это же снимет Дамоклов меч вины с меня! Замечательно!


ШОКОЛАДНАЯ ДИЕТА – Джон невозможен, - поведала мне Йоко однажды солнечным июньским днём, когда мы сидели за кухонным столом во время очередного сеанса. – Он не спускает с меня глаз. Если я иду в туалет, он идёт за мной. Он боится, что я снова нюхаю, но я бросила. Мне сейчас просто нужно больше есть, – она поедала горсть шоколада.

– Но ведь именно ты настояла на том, чтобы придерживаться строгой макробиотической диеты!

– Да знаю, знаю, но мне периодически необходимы небольшие перерывы, - она прикурила от моей зажигалки. – Я считаю, что это нормально – немного разнообразия. Я думаю, Джон пытается вывести меня из равновесия, потому что он не хочет этого ребёнка, – это была её обычная песня.

– Он хочет ребёнка, и тебе это известно. Зачем вкладывать столько негативных переживаний в это событие? Радуйся!

– Ты прекрасно знаешь, зачем. Затем, что этот ребёнок должен быть идеальным. Этому ребёнку суждено будет изменить мир. Если бы мессия собрался переродиться в наши дни, он выбрал бы в родители рок-звёзд чтобы иметь доступ к средствам массовой информации. Всё идеально для нового пророка. Сейчас самое подходящее время, а мы – самые подходящие родители. Всё, что мы делаем, идеально – упражнения, медитация, диета. Я только очень надеюсь, что ребёнок не будет умственно отсталым. Погадаешь мне ещё разок?

– Йоко, мы всё время на это гадаем! Нет никаких причин подозревать, что у тебя родится исключительно нормальный ребёнок.

– Нормальный? – казалось, она была оскорблена. – Нашему ребёнку нельзя быть нормальным! Нормального ребёнка нам не надо! Нет, она должна быть идеальной.

– Она?

– Слушай, Чарли, не юродствуй! Я помню, ты говорил про мальчика, но на сей раз мессией должна стать женщина. В этом есть смысл, не находишь? В прошлый раз – мужчина, в этот раз – женщина. Такова вселенская экономика.

– Умственно отсталая женщина-мессия?

– Не нахожу в этом ничего смешного.

– Твой врач тебя исследовал, и результаты обнадёживающие.

– Я собираюсь найти другого врача. Этот не верит мне по поводу ребёнка. Он настаивает, что всё в порядке. И он оскорбляет меня! Он говорит, я должна быть осторожна в силу своего возраста! Это унизительно!

– Тогда почему бы тебе не поискать врача-женщину?

– Потому что они никуда не годятся. Вот тут у меня кое-какие имена, я хочу, чтобы ты их проверил: на этот раз мы подберем подходящего врача, – она потянулась к телефону. – Да, принеси мне чаю, лапшу и апельсин… Что? ... Нет! Никакого мёда – сахар тебе нельзя, ты что, забыл? - после чего в ожидании лёгкой закуски она подкрепилась шоколадкой.



С РЕБЁНКОМ – ТРИ Сын Леннонов родился в тридцать пятый День рождения Джона, 9 октября 1975 года. Позднее Джон с улыбкой заявлял, что специально подстроил всё таким образом. Но это было потом. В первые дни после рождения мальчика Джон был не в настроении шутить. Во время родов пришлось прибегнуть к кесареву сечению, и Йоко было предписано остаться в госпитале ещё на две недели для восстановления. Джон, словно приведение, гулял по госпиталю в приёмные часы, остаток времени бесцельно прозябая в своих десятикомнатных апартаментах.

Однажды поздно вечером где-то в этот период Джон позвонил мне. Ничтожными крошечными часами я выслушивал его мысли насчёт того, какое это было бы счастье, если бы всё прошло по его задумке.

«Такое чувство, что я не столько сына получил, сколько жену потерял! – жаловался он. – Ничего из того, что мы запланировали, не сбылось, понимаешь? У нас всё было просчитано. Мы хотели, чтобы мальчик родился дома. Мы хотели, чтобы я при этом присутствовал. Естественные роды, без проблем – так мы говорили. И что получилось? Она едет в госпиталь, сообщает мне, что я ей там не нужен, а врачи делают ей кесарево сечение. А теперь её оставили на обследование из-за «осложнений». Классно – мы всё так тщательно спланировали: упражнения для рожениц, здоровая пища. А теперь ей там колют невесть, что! К чему тогда всё это было – все эти разговоры, планы? Что мы с этого получили?»

Недовольство Джона по отношению к сыну, Шону, росло. Когда Йоко с ребёнком вернулась домой в Дакоту, Джон начал спорадически исчезать по нескольку часов в сутки. Вечерами он «гудел» где-нибудь с приятелями и ночными бабочками. Когда же ему нечем было заняться, он слонялся по дому, придираясь к каждой мелочи и собирая газетные вырезки о рождении Шона.

Накануне Дня Благодарения 1975 года я обнаружил его на кухне сидящим перед кипой всех этих статей о Шоне, Йоко и гордом отце. Я пришёл погадать ему, но в тот вечер у него не было никаких вопросов, - лишь комментарии к бумажкам, которые он перебирал.

– Ну, вот и всё, - произнёс он угрюмо. – Нашего чуда хватило всего на девять дней. Я подозревал, что это ненадолго – что ж, … по крайней мере, это было мило.

– Ты мог бы вызвать новый газетный интерес, если бы захотел.

– А вот и нет, Чарльз. Пресса – загадочная зверушка, и я потратил лучшую часть своей взрослой жизни на изучение её повадок. Она сопит и скулит у тебя под дверью, выпрашивая подачку, но стоит тебе обойтись с ней неправильно, она уже на тебя лает...

...Был момент, когда мне казалось, что меня уже никто не любит, правда. А в этом году у меня было три положительных события. Церемония «Грэмми», где я был ведущим. Очень мило – музыкант чествует собратьев по цеху. Затем телешоу Лью Грейда – тоже положительные отзывы. А теперь – Шон, и к этому они тоже отнеслись благосклонно. Не хочу раздувать это дело. Хотел бы я, конечно, больше внимания к себе, но его не будет до тех пор, пока я не найду, что сказать, а сказать мне нечего.

– А как насчёт «отца с сыном видели в парке» - что-то в этом роде?

– Не больно-то мудро, Колдун. В первую очередь – потому, что такого рода вещи не срабатывают в отношении человека в моём положении. Публика ожидает от меня действий, а прогулки с ребёнком, игры в семьянина не есть то самое. Даже если бы такая заметка появилась, она касалась бы скорее Шона, нежели меня. В будущем мы с ним ещё померяемся силами. К чему торопить события?

– Взгляни вот сюда, - он помахал передо мной вырезками. – Это конечно здорово, что зверушке прессе полюбился детёныш, но я-то привык быть в газетах ежедневно! И – пожалуйста: всего три значительных события за целый год. Такое чувство, будто завод закрылся, а мне дали расчёт.

– Неужели я слышу нотки ревности?

– Не нотки, а целую симфонию, Чарльз. Посмотри сюда: весь текст – о том, как рождение Шона спасло Джона от депортации. Правительство даёт мне передышку из-за болезни жены. Непохоже, чтобы я тут играл главную роль, а? Кто бы и что бы ни собирался написать об альбоме, новости о ребёнке поглотят всё и, видимо, всё остальное – тоже.

Буквально через пару недель после рождения Шона Джон выпустил альбом «Shaved Fish». Реакция публики на него была холодной. Заброшенный на рынок при минимальной рекламной поддержке, «Shaved Fish» расходился слабо, как показали результаты продаж первого, самого ответственного в таких случаях месяца. Для газет история с Шоном была более привлекательной.

– В этом году хитов уже не будет, - грустно продолжал Джон. – К счастью для меня, зверушка-пресса не устроила вой на тему «Леннон исписался». К счастью, у меня всё ещё могут быть дети. Быть может, имеет смысл продолжить в этом направлении?

– Не думаю, что это лучшая мысль.

– Вообще-то, я – тоже, - он замолчал, ещё раз оглядев свою коллекцию газетных вырезок. – Ты видишь уже? Первые брюки Шона. Шон идёт в школу. Шон будет настолько знаменит, что никто и не вспомнит, кем был его отец.

– Верится с трудом.

– Подожди и увидишь. Зверушка-пресса – своенравная тварь, а публика любит детишек, – он сделал паузу. – А когда родился Джулиан, любили меня одного.

Бедный Шон, подумалось мне.



ВНЕЗАПНЫЕ ВСПЫШКИ ГНЕВА – Мне пришлось отправить его, - рассказывала мне Йоко. – Он тут всё ломал.

Стояла летняя пора и Джон, как обычно, пошёл к океану поплавать и позагорать голышом.

– Он мечтает исчезнуть с самой весны. У него каждый год такое. Стоит только солнцу показаться, он уже должен загорать. Я сказала, что мы не можем уехать прямо сейчас, и это его разозлило, и он стал таким тихим, а ты знаешь, как это опасно. Наконец, дошло до того, что он набросился на ребёнка. Это было ужасно.

– Набросился? - Джон был крикуном и имел привычку орать на Шона, когда тот начинал плакать, но «набросился» - это звучало куда серьёзнее.

– Да, он его пнул! Мы сидели в спальне, медитировали. Мы почти каждый вечер так делаем, потому что это полезно для семейной гармонии. Обычно мы садимся, обнажённые, в треугольник, поскольку треугольник – это символ восхождения, и просто медитируем, а если кто-нибудь хочет что-то сказать, он и говорит. Ну, Шон на самом деле не может говорить, но он издаёт всякие звуки, и у него такое же право их издавать, как и у нас – разговаривать, и обычно Джону это не мешало. Но в прошлый вечер во время медитации Шон заплакал, а Джон терпеть не может, когда наш ребёнок плачет, а я посчитала, что таково право Шона на самовыражение. То есть, если бы заплакал Джон, или я, это было бы нормально...

...Я и не заметила, как сильно разозлил Джона этот плач, потому что я глубоко погрузилась в медитацию, как вдруг он вскочил – я открыла глаза и увидела, что он идёт прямо на Шона! Я решила, что он его сейчас затопчет, но он просто выбросил ногу вперёд и пнул его! Это было очень жестоко. И вот он стоит как дурак, а ребёнок кричит, а я понятия не имею, что случится в следующую минуту. Короче, я вскочила, схватила Шона и унесла в его комнату. Я даже не остановилась, чтобы прикрыться чем-нибудь – так я торопилась. Я боялась, что он убьёт малыша. Какое-то время я пробыла вместе с Масако [няня Леннонов] и ребёнком. Но потом я забоялась, вдруг Джон что-нибудь натворит, и решила, что лучше будет вернуться и посмотреть, что он делает...

...Он всё ещё стоял там в той же позе! И я подумала: да он же спятил, он убьёт нас! Поэтому я и отправила его на Лонг-Айленд.

– Но ведь ты и Шона отправила вместе с ним?

– Да, Джону захотелось забрать его, а мне показалось, что и Шону тоже хочется поехать. Там за ним присматривает Масако, и я думаю, он будет в безопасности. Пока у Джона есть то, что он хочет, он обычно не очень опасен. Давай, может, погадаешь как раз, всё ли там с Шоном в порядке?

Я разложил карты, всё выглядело нормально.

– Джон – он такой, понимаешь? У него есть скрытая от других сторона. Знаешь, он ведь и меня раньше пинал. Как-то раз он пнул меня, когда я была беременна Шоном. Я не хотела тебе говорить – думала, что для Джона это будет иметь отрицательные последствия. Но представляешь, как я боялась, что с ребёнком будет что-то не так! Ну, это потому, что я не знала, какого рода повреждения он мне нанёс, – я уже не знал, верить ли ей.

– К счастью, всё обошлось, - осторожно заметил я.

– Да, слава Богу! Мне кажется – потому, что помогли молитвы и магия. Но тем не менее какое-то нарушение может существовать, просто мы о нём ещё не знаем, - что-то, что может проявиться в будущем. Такое случается, понимаешь?

Эта формула была неизменна. У Джона вошло в привычку нападать, упиваясь собственной жестокостью – скорее в оправдание этой жестокости, нежели потому, что она приносила ему какое-то удовольствие. Затем ощущение вины охватывало его. Бывало, он старался загладить её, осыпая Йоко извинениями и подарками. Порой отчаянье снова отправляло его на поиски сомнительных развлечений. И когда такое происходило, я, безусловно, об этом узнавал. Телефонный звонок раздался через несколько дней, нарушив мне просмотр повторного показа «Полночного шоу». Звонила Йоко.

– Чарли, ситуация критическая, это очень важно. Джон только что звонил.

– Откуда? - испустив тяжелый вздох, я потянулся за колодой карт, предвкушая ещё один сеанс до рассвета.

– Я не знаю, он только что позвонил и сказал, что он сам не знает, где он, но, мол, он сейчас под кайфом и наблюдает, как три лесбиянки занимаются любовью, и он очень надеется, что ему удастся к ним присоединиться. Но больше всего он хочет, чтобы я приехала и забрала его оттуда, но я же не знаю где он – он бросил трубку! - я тут же вообразил себе злую ухмылку Джона. – Как ты думаешь, где он? И что мне делать? Это может быть очень опасно, понимаешь?... Я хочу, чтобы ты за него помолился!

И я помолился: «Боже милостивый! Поскольку она всё равно сумасшедшая, а мне уже не суждено сегодня выспаться, позволь хотя бы Джону приятно провести время!»



УГРОЗА РАСПРАВЫ С наступлением Рождества 1977 года Джона Леннона ожидал жестокий вызов Судьбы. В этот раз испытание пришло в сугубо личной форме: угроза расправы. Я узнал об этом во время утреннего звонка по телефону от Джона.

– Я не уверен, следует ли тебе об этом говорить, потому что вообще-то нам велели никому не рассказывать. Тем не менее, ты – наш советчик, и мне нужен твой совет, Чарльз.

– Ну, валяй, - разрешил я.

– Не очень-то уместное высказывание, потому что как раз об этом речь и пойдёт: тут либо завалят, либо похитят ребёнка, а то и чего хуже.

– Может, разъяснишь, что почём?

– Нам, или, лучше сказать, Йоко был звонок. От одного… даже не знаю, честно говоря, как его назвать… чудака… безумца… он назвался террористом. Он требует денег и как можно быстрее. Вся штука в том, что в данный момент у меня их нет, потому что он требует двести тысяч баксов, а мне пришлось бы провернуть весьма бойкую распродажу, чтобы получить требуемую сумму ко времени его следующего звонка сегодня вечером.

– И что же сказал этот тип?

– Йоко с ним говорила, а не я. Это она должна была тебе сообщить об этом, и я думаю – сообщит, когда будет в настроении. Сперва она сказала об этом сиделке, разумеется, поскольку с ней она могла говорить по-японски, и если бы квартира прослушивалась, никто бы ничего не разобрал. Я говорю тебе это, чтоб ты понял, какое напряжение царит в нашем доме последние несколько часов. Йоко сейчас в спальне. Она слишком расстроена, чтобы говорить. Она также считает, что обсуждать эту тему опасно, поскольку за нами, возможно, следят, или подслушивают...

...Короче, прошлым вечером ей позвонили около десяти или чуть позже, голос просит её к телефону, и она в своей обычной манере с таким японским акцентом отвечает, мол, мне очень жаль, их нет дома. Но этот парень отвечает, что знает, это – она, и вот это её напугало до смерти, понимаешь? Он ей: заткнись, мол, и слушай. У него был якобы испанский акцент, но это Йоко так показалось, она ведь была напугана, да и вообще она в акцентах не больно разбирается. В общем, он ей говорит: «Нам нужно 200 тысяч баксов, или мы сделаем с вашей семьёй что-то ужасное», а она спрашивает: «Кто это? Кто у телефона, умоляю?» А он ей: «Мы – группа профессиональных террористов. Не нужно звонить в полицию и в ФБР. Мы обо всём узнаем. Наша группа связывалась уже со многими знаменитостями, и они нам платили. Полиция может охранять вас какое-то время – неделю, две недели, возможно, месяц, - после этого они уезжают. Мы будем наблюдать и выжидать, а ждать мы можем хоть год, хоть два. Потом мы вернёмся. Мы вас убьём. Может быть, мы похитим вашего сына. Нам приходится поступать так, чтобы другие раскошеливались. Мы требуем 200 000$. Для вас, богачей, это не очень большие деньги. Мы перезвоним завтра»...

...И всё. Я был в спальне и понятия не имел о том, что произошло. Она сказала, что пробыла в кухне какое-то время одна, пока, наконец, не решилась поделиться с кем-нибудь, и в итоге сказала обо всём Масако. После этого она зашла проведать меня, и я по одному только её виду всё понял. Моей первой мыслью было: «О, Господи, что-то с ребёнком!» Она рассказала мне всё, и я теперь пересказываю эту историю тебе. Я хочу знать, псих это был, или нет.

Иного объяснения карточному раскладу не было.

– Джон, ты в беде.

– Иисусе! Я-то надеялся, что это какой-нибудь идиот-приколист! Знаешь, нам иногда такие пишут. Оставшиеся на свободе последователи культа Мэнсона порой присылают нам письма, написанные кровью...

– Знаю, слышал.

– Бывает, я жду ЭТОГО. Тот революционер, которому мы давали деньги, а потом перестали, Мальком Х . После того, как его казнили, я подумал: «О, боже мой, ну теперь – всё. Они припомнят мне это». Я по шестьдесят раз на дню проверял все наши комнаты во время того процесса, потому что Йоко уверяла, что боевики, мол, уже едут, чтобы убить нас. По логике, заказать нас им вышло бы дешевле, чем договориться. Вот, значит, оно и началось... Я должен всё обдумать. Я правда должен обдумать, как мне с этим поступить...

– Я – твой советник, и вот мой совет: звони в полицию. А чтобы тебе было проще, давай, если не ты, то – я позвоню?

– Ты? Неужели ты бы... Что, правда, позвонишь?

– Спрашиваешь! В общем, вызывай копов и ФБР, а после этого звони Пинкертонам или в ещё какое частное агентство, и у тебя будет твой личный легавый, приставленный к твоему дому, и ты, главное, слушай всё, что он тебе скажет...

Джон позвонил в полицию и ФБР, а также в несколько других организаций, которые посчитал полезными. На их телефон была установлена прослушка, и даны подробные инструкции держать звонящего на линии как можно дольше. Группа любопытных коротко-стриженных молодых людей расположилась возле Дакоты, с торжественной бдительностью вглядываясь в окна седьмого этажа. Последовал второй звонок.

К тому времени, надо сказать, Джон держался уже достаточно уверенно. Одно дело – принять меры предосторожности и совсем другое – поддаться панике, поведал он мне по телефону следующим вечером.

– Ну, знаешь, я бы не сказал, что они очень-то хорошие террористы, - в голосе Джона чувствовались победные нотки. – Этот парень даже не упомянул о том, что снаружи выставлена небольшая армия, а если я могу их заприметить, то любой уважающий себя террорист – и подавно.

– Что он сказал?

– Почти то же самое: угрозы, запугивания, и ещё: оставьте деньги в свёртке у телефона, их агент их подберёт, и не пытайтесь за ним следить, потому что он всего лишь шестёрка, а настоящие плохие парни потом вернутся и отомстят. Менты потребовали дать им свежую газету, и это прозвучало как сцена из телефильма, а я им сказал, что они – менты, и что они могут делать всё, что считают необходимым во имя моего спасения. Видишь, я уже понял, как поступлю.

– Осторожно. Что ты задумал?

– Эти люди – террористы, так ведь? Запугивать людей – их работа. Ну, так они выполняют её на все сто, потому что я напуган, и моя семья – тоже. Чего бы мне хотелось, так это повыбивать этим сукиным детям все зубы, но я не могу, потому что не знаю, кто они и где. Таково первое правило террориста: заставить жертву почувствовать себя бессильной, а после этого она уже становится уязвимой и беззащитной и выполняет всё, что ей скажут. Что ж, пускай я уязвим и беспомощен, но я по-прежнему не желаю выполнять то, что мне говорят, потому что только так я ещё могу противостоять, а именно вот так противостоять и следует. Если я позволю этим подонкам управлять мной, я буду жить не столько в аквариуме, сколько в клетке, а это уж совсем не для меня! Меня и так могут пришить в любой момент. Я бы не хотел об этом говорить, мне не нравится об этом думать, но такова реальность...

...На самом деле я должен поблагодарить этого террориста. Он преподал мне отличный урок того, почему мне следует проживать каждый свой день как последний в жизни, – потому что это действительно может произойти. Каждой знаменитости приходится иметь с этим дело...

...А теперь, дабы позволить твоей беспокойной заботливой душе отдохнуть, Чарльз, я скажу тебе, что уеду из города ненадолго. На Рождество мы собираемся во Флориду, с нами будет Джулиан, и мы попытаемся провести это время как единая семья. Удивляешься?

– Постоянно, Джон. Это – одна из причин, по которой мне интересно у тебя работать. Но скажи своему террористу спасибо за две вещи. Вторая – он заставил тебя задуматься об охране. Ленноны собирали чемоданы, а в это время полиция сновала возле Дакоты. Был оставлен свёрток с газетами. Была слежка. Полиция потеряла подозреваемого, но по звонкам стало ясно, что о слежке «они» не заподозрили. Была предложена ещё одна попытка, но за свёртком уже никто не явился. Не было больше и звонков.

На встречу с Джулианом на юг уезжал самоуверенный Джон и сломленная Йоко. Обратно вернулся Джон – возмущённый до предела.

«Я – что, многого просил? Я хотел быть самим собой. Меня принуждали играть роль добытчика, роль защитника, роль труса, но я сопротивлялся. По-моему, с меня хватит. Я считал, что могу предотвратить себя от того, чтобы меня воспринимали стереотипно. Но как раз самое сложное испытание я и провалил. Я не прошёл испытание на семейную жизнь, Чарльз».

Они вернулись всего несколько часов тому назад, и несмотря на январь за окном, Джон метался по комнате в летних шортах.

«Я дал им достаточно, тебе не кажется? Я мог бы, мне следовало бы, конечно, уделить больше внимания Джулиану, но я же пытаюсь это исправить. И вот этот чёртов балбес, мой старший, стоит передо мной весь такой замечательный и невинный, а я пытаюсь сломать эту хренову стену между нами и впустить к себе в душу своего сына. Я ему говорю: «В это Рождество всё будет по-другому. В это Рождество вместо подарков мы подарим друг другу себя. Нам есть, что обсудить». Господи, он уже достаточно взрослый, чтоб это понять! Вообще-то, он говорит, что понимает, и может, так оно и было, и всё замечательно.

Семейка, которую я пытаюсь объединить! Йоко считает, что Джулиан шпионит за своей матерью. Шон путается под ногами в полной отключке: подаёшь ему знаки – никакой реакции! Сиделке за каждой пальмой мерещатся наёмные убийцы, а Джулиан, плоть от плоти моей, объясняет мне, подмигивая, что, мол, очень трудно иметь такого знаменитого отца и что единственный способ заводить друзей, – это делиться с ними частью отцовской славы. Сообщает мне, что единственное доказательство моей любви – это та материальная добыча, которую можно забрать с собой, но что ему даже не удастся сохранить её, потому что нужно делиться с друзьями в качестве платы за их дружбу. И у него ещё хватает наглости спрашивать, будут ли помимо предложенных мной абстрактных подарков материальные, а потом дразнит моего Бога Вины сообщением о том, что уже припас, со своей стороны, подарок для меня. Предел всему – он спрашивает, не является ли моё поведение притворством? Притворство? Впервые с детских лет я пытаюсь быть самим собой, и это никому не нужно! Это, блин, немыслимо! Это такое счастье, такая радость, такая честь и преимущество – быть, наконец, самим собой, для разнообразия! И – я никому не нужен!

Хорошо, я дал им то, что они хотели. Я закатил им мега-материальное пиршество и надеюсь, это доставило им великое удовольствие. И Джулиан, и Йоко, похоже, успокоились, увидев возвращение моего старого худшего второго «я». И если именно этого они хотели, то и на здоровье, и пусть кушают, пока ещё не кончились деньги, и пока я не дошёл до ручки с этим Счастливым Рождеством и ХреНовым Годом!»

Он бросился из кухни прочь по коридору в спальню. В течение следующих пятнадцати месяцев он из неё не выходил.



МУМИЯ ЙОКО Йоко проводила дни, интересуясь отнюдь не Джоном. Вершиной её интересов было искусство Древнего Египта. Она была полна решимости сохранить семейные деньги, вложив их в покупку антиквариата, цены на который, по её мнению, должны были подняться в самом ближайшем будущем. Преимуществом этих остатков древней материальной культуры должна была также являться содержащаяся в них, по её мнению, оккультная сила, что особенно было благоприятно для семейного процветания.

Более года Йоко собирала экспонаты времён Двадцать шестой Династии. В качестве её агента выступал Дэн Г., и с помощью гаданий мы с Йоко устраивали сделки и давали Дэну инструкции, как совершать наиболее выгодные покупки.

За исключением «декоративных», по определению Йоко, экспонатов, размещённых в Белой Комнате, и нескольких личных тотемов в спальне, большая часть коллекции располагалась в помещении, которое теперь называлось Пирамидой. Эта комната, расположенная между Белой и Чёрной комнатами прямо напротив главного входа в квартиру, получила своё название от пирамидального сооружения из медных труб, расположенного в самом центре этажа. «Денежное дерево» Леннонов, один из подарков, привезённых с Картагены, было поставлено внутри пирамиды, в надежде, что оккультная сила сооружения поможет ему вырасти. Ранее эта комната в основном пустовала, теперь же всевозможные художественные ценности заполнили её практически до отказа. Новейшим приобретением в конце весны 1978 года стала закрытая гробница с мумией внутри.

После того, как Дэн сообщил, что мумия была «женщиной с Востока», Йоко решила, что это, скорее всего, одно из её прежних воплощений. Эта вера усложнила переговоры, поскольку она стала бояться, что в результате неудачных торгов лишится своего сокровища и содержащейся в нём магии.

После целого месяца перетягивания каната туда-сюда, сделка была, наконец, заключена, и затем нам пришлось дожидаться перевозки из Швейцарии саркофага, в котором хранилась мумия. И вот, когда все ожидания были позади, и когда было потрачено столько усилий и отдано более полумиллиона долларов, Йоко оказалась отнюдь не в восторге от результата.

«Вот она, – Йоко раздражённо указала на саркофаг. Было начало мая, всего несколько дней с момента доставки заказанного груза. – Взгляни на это!»

Это был приказ, и я радостно повиновался. Долго же мы ждали этого подарка, чтобы, наконец, увидеть его. Саркофаг был около четырёх с половиной футов в длину, а его позолоченная поверхность была усыпана самоцветами. Во всём чувствовалось сильное персидское влияние.

– Я увижу там что-то особенное?

– Да, лицо! Посмотри на её лицо! Если эта женщина внутри выглядела именно так, тогда вряд ли я могла быть ею.

– Почему?

– Потому что она не японка.

– Никто и не обещал этого, Йоко. Говорилось, что она «с Востока», а судя по саркофагу, из Персии.

– Нельзя также сказать, что она была богатой.

– Ну, никто же не говорил о египетской царице, речь шла о купеческой жене.

– То есть, ты хочешь сказать, что я ошиблась в том, что она – моё прежнее воплощение? И тебя это, видимо, забавляет? Я потратила на неё уйму денег, мне нужна была её так называемая сила! По-моему, я потеряла деньги!

– К счастью, в долларах она стоит больше, чем ты на неё потратила, даже если для тебя она не имеет ценности.

– Для меня – не имеет. Что мне с ней делать?

К тому времени она удосужилась установить гроб на специальные козлы, выставленные в одном из углов Пирамиды.

– Ну, я бы её в первую очередь застраховал. И потом пригласил бы специалистов, снял бы её с козел и поместил в какой-нибудь плексигласовый кейс с контролируемой температурой и влажностью.

– Она же сохранилась до наших дней. Что с ней теперь-то станется?

– То же самое ты говорила о деревянном Ибисе, покуда служанка не сломала ему клюв, стирая с него пыль.

– Понимаешь, я не хочу, чтобы она лежала в саркофаге. Я думаю, нам следует открыть его и посмотреть, нет ли там внутри золота с жемчугом. Вряд ли там его много, Дэн предупреждал, но всё-таки что-то же там должно быть.

– Будет ценнее, если ты не станешь открывать.

– А, по-моему, в таком виде она вообще ни хрена не стоит! – она надменно обошла гробницу, маневрируя среди прочей антикварной мелочевки, в беспорядке расставленной по комнате. – По-моему, мы совершили не больно удачную сделку. Из-за нее я выгляжу такой уродиной: ты только посмотри на ее лицо!

– Если тебе не нравится, мы всегда можем её продать, – я был полон надежд получить хоть какую-то выгоду со всей этой коллекции.

– Нет, так не пойдет. Я сказала Джону, что беру ее только потому, что она – это я, и теперь уж мне от нее не избавиться. Знаешь, что? Это последняя наша сделка с Дэном. И вообще, он нам больше не друг.



ЙОКО СТАВИТ МЮЗИКЛ Йоко продолжала погружаться в проекты по уничтожению денег, впрочем, о своих усилиях она предпочитала в основном думать как о «финансовых вложениях». До сих пор эти «вложения» состояли, в первую очередь, из покупок предметов египетского искусства Двадцать шестой Династии (чья инвестиционная стоимость относительно тускнела от того, что Йоко невозможно было заставить что-нибудь перепродать). Тем не менее, в ту осень 1979 года Сити-Банк объявил о своей готовности вступить в борьбу за предметы искусства древнего Египта в инвестиционных целях. С одной стороны, это было хорошей новостью для Леннонов, поскольку это мгновенно увеличивало стоимость их коллекции. Но с другой – означало, что Йоко уже не придется тратить время на поиски всего того добра, что она собирала последние месяцы.

Это, однако, не убавило ее энтузиазма. Если искусству Египта отныне был дан красный свет, стало быть, зеленый должен был вот-вот загореться чему-то другому.

– Чарли, неважно, что Сити-Банк закрыл нам путь к Египетскому искусству. Все, что нам нужно, – найти такую область, которая в ближайшие годы могла бы подняться в цене втрое!

– Втрое? Мне казалось, ты была нацелена на двойную цену. Это, знаешь ли, не самая лучшая на свете экономика.

– Ну, а для чего же нам тогда карты Таро, а? Я вот считаю, что сейчас самое удачное время для постановки одного мюзикла, который я задумала. Знаешь, Ли Истмен [тесть и финансовый советник Пола Маккартни] вкладывался в мюзиклы для Пола и Линды и имел большой успех. Я думаю, он получил не только втрое, но и намного больше. А если он смог, то уж мы – и подавно. К тому же, у нас полно преимуществ.

– Это каких же? – живо заинтересовался я.

– Понимаешь, Ли вкладывается в неизвестные мюзиклы. А мы бы писали собственную музыку, нас-то все знают. Я много об этом думала: мы могли бы предложить некий «день из жизни Йоко и Джона». Тогда всем захочется его посмотреть: все же хотят знать, что мы делаем. Большую часть песен я уже написала, так что работы осталось совсем немного. Одна проблема: как бы нам вовлечь Джона в эту затею.

– Вообще-то, это не единственная проблема. Для начала: ты понятия не имеешь, как ставится шоу.

– Неправда! Мы с Джоном устроили не одно шоу вместе.

– То были концерты, а не шоу на Бродвее.

– Ну, это почти одно и то же. И потом, мы бы сделали все по-простому. Для декораций мы можем использовать собственную мебель, а других декораций нам и не понадобится. Всю музыку можно записать, так что и музыкантам платить не придется. Главные роли мы с Джоном сыграли бы сами. Больше нам никто не понадобится. Все захотят прийти, чтобы увидеть нас во плоти.

– Не забывай про один малюсенький минус: автор музыки – не Джон.

– Я же тебе сказала, что написала уже всю необходимую музыку сама. Ежели что, я всегда смогу досочинить.

– Прелесть шоу такого рода была бы как раз в музыке Джона.

– Знаешь, я написала уже много всего такого, что фанаты приписывают Джону. Людям не нравятся мои произведения, поскольку они считают, что это я развалила Битлз и увела Джона подальше от всех этих группи и от этой идустрии гомиков. Они просто ревнуют.

Это было одной из любимых тем у Йоко. Глубоко в душе, не сомневаюсь, она искренне верила в то, что если бы не этот вселенский заговор против нее, она бы давно уже была королевой рок-н-ролла. Я понимал, что не смогу убедить ее в несостоятельности ее плана реальными аргументами, поэтому мне пришлось применить кое-что другое.

– Ты не представляешь, какой опасности себя подвергнешь. Только подумай! Каждый вечер на сцене. Перед большим количеством народа. Всякое ведь может случиться. На твоем месте я бы хорошенько об этом подумал.

– Пожалуй, ты прав. Наверное, это опасно. Вот откуда, наверное, все прочие проблемы, которые ты видел из карт. Было по-настоящему опасно, а я об этом не спросила, а карты говорили «нет», поскольку пытались меня защитить. Но мы им задали неправильный вопрос, потому они и не смогли объяснить, почему – «нет».

– Какие они умные, эти карты Таро!



ДВА БИТЛА Весной 1980 года Пол Маккартни был арестован по обвинению в провозе марихуаны в Японию, куда он прилетел с целью начать концертное турне. Незаконный товар был обнаружен в его чемодане, после чего он был немедленно заключен под стражу. В ту позднюю весну 1980-го, когда Пол пребывал в заключении, Джон обитал в своем домике на Колд-спринг Харбор. Йоко нуждалась в личном пространстве и времени в Дакоте, тогда как Джону требовалось солнце. Йоко боялась, что новость об аресте Пола опять повергнет его в старую добрую депрессию. Но когда я разговаривал с ним в один из тех весенних вечеров по телефону, в его голосе не было ни нотки депрессии – лишь праведное негодование и сочувствие к Полу.

– Как это мерзко, Чарльз! Типично, но все-таки мерзко. Какая-нибудь мелкая сошка наверняка захотела выслужиться, а пострадал Пол. Не то, чтобы я так сильно любил его, – ты понимаешь, да? – но вот такого рода вещи – явно чей-то дешевый трюк.

Постоянное присутствие имени Пола в прессе, тем не менее, вскоре начало раздражать Джона. И оно вызвало такие воспоминания, которых он предпочел бы не пробуждать.

– Как ты думаешь, Чарльз, они хоть с ним нормально там обращаются?

– Кроме того, что они содержат его в тюремной камере... я не думаю, что они бы обращались с ним плохо.

– Это хорошо. Не то, чтобы меня это беспокоило, ты пойми, но просто мне бы не хотелось думать, что его там унижают.

– Ты постоянно говоришь о том, что тебе все равно: я уже начинаю сомневаться, действительно ли?

– Да, разумеется, мне не наплевать! Хочу я того или нет, но нельзя же быть равнодушным к человеку, которого близко знал так долго, как я знал Пола. Я зол на него, и уже не один год, но это моя личная с ним война. И она никакого отношения не имеет к тому, что я чувствую сейчас в связи с тем, что с ним случилось...

...Мы ведь никогда не были по-настоящему близкими друзьями. Смешно, наверное, но мы работали так усердно и так долго, что больше у нас ни на что времени не оставалось...

...Но в творческом плане мы не были близки. Мы были, скорее, соперниками. Пол был осторожен, я – нет. Я был радикалом, вечно в поисках чего-то более свежего и дерзкого, чем в прошлый раз. Пол всегда смотрел на вещи с коммерческой стороны, что было хорошо, я думаю, поскольку продавались мы отменно, и в этом, без сомнения, есть свои преимущества...

...Когда все стало рушиться, это произошло из-за меня. Я не горел желанием делать заявление, и меня бесило, когда Пол или Джордж пытались делать заявления от имени группы. Я не знаю толком, почему так себя вел. Видимо, устал. Все, что было мне нужно, – чтобы кто-то произнес фразу «пациент умер», но никто из нас не хотел этого делать. Тогда я решил, что это все же моя работа – неприятная, чего греха таить. Я поговорил с Полом, и он попросил меня не объявлять о распаде. Попросил? Черт, да он меня умолял! Я был тронут: мне показалось, он верит в то, что каким-то чудом все образуется и у нас снова все получится. Что ж, я был тронут, так и есть: тронулся умом! Пол-то меня поимел: он сам сделал объявление, использовав его в целях раскрутки собственной пластинки. И за это, мой дорогой Чарльз, я никогда – нет, ни за что и никогда – не прощу его. Он как бы увел у меня Битлз – ради рекламного трюка. У всех у нас есть границы, и Пол переступил мои, и я попросту списал его со счетов. После того я его иногда вижу, но то, что когда-то связывало нас, теперь умерло...

...Он приходил в Дакоту как-то раз, когда был в городе, но ты знаешь об этом.

– Он тебя использовал, – сказал я. – Убедился, что ты ничего не сочиняешь, а сам он зато выступает в Мэдисон-сквер Гарден, и это подняло ему настроение. Для прилива энергии ему необходимо думать, что он гораздо лучше тебя.

– Самое смешное, что я столько раз давал ему такую возможность. Знаешь, всякий раз, когда он приезжал в город, у меня начинался мандраж, но у меня никогда не было желания удрать на остров или просто не открывать ему дверь. Обычно он заваливался с гитарой в одной руке и с Линдой – в другой, спрашивая, что нового, а сам ведь знал, что ничего-то нового нет. Потом обязательно интересовался, слышал ли я его свежачок, который я, как правило, не слышал. Гитара была – на всякий случай, если б нам вдруг захотелось попеть вместе, но до этого никогда не доходило.

Позже, когда Пола выпустили, концерты пришлось отменить, и они с Линдой немедленно вылетели из Японии. Джон встретил эту новость вздохом великого облегчения:

– Я рад, что все закончилось. Прямо, как молился за него! Не в том смысле, что мне есть до него дело – ну, ты понимаешь...



ДВОЙНАЯ ФАНТАЗИЯ «ИИИИИИИИИОООооооооооООООУАуауауауауауауауууУУ!» – Йоко вдарила по роялю, издав диссонирующий аккорд, и разразилась своим фирменным кошачьим воем. Был июль 1980-го, и мы сидели в офисе за очередным гаданием, выбирая наиболее подходящие для записи песни. Проект, который получит название «Двойная фантазия», должен был стать их с Джоном совместным альбомом. Процедура состояла в следующем: она исполняла мне каждое из своих сочинений и затем просила меня прочитать расклад, какие из песен станут хитами.

Йоко продолжала играть с неистребимым усердием. «Что ты думаешь вот об этой?» – спросила она, и в глазах ее сверкнуло предупреждающее одобрение.

– Вообще-то, Йоко, об этом судить не мне. Я не большой поклонник всей этой современной музыки. Мне по душе что-нибудь средневековое, честно говоря, – фигушки я бы попался в ее сети!

– Ну, давай, загляни в карты и скажи, будет ли она хитом номер один.

– То же самое ты спрашивала о предыдущей песне. Разве могут они все уместиться на первом месте?

– Ну, нет, но все они могут оказаться в лучшей десятке! Если каждая из моих песен на альбоме попадет в лучшую десятку, то и Джону немного места найдется. Понимаешь, люди будут покупать пластинку из-за Джона, но важно, чтобы они услышали мою работу. Я уже годами создаю то, что другие только-только начинают делать, называя это новой волной и панк-роком. Все это я придумала еще тогда...

...Проблема в том, чтобы отобрать из моих песен такие, которые бы гарантировали новому альбому успех. Видишь ли, не весь новый материал Джона так уж хорош, и когда люди купят пластинку ради него и услышат, насколько я лучше, это мгновенно обеспечит рынок моему следующему альбому. Я хочу, чтобы эта пластинка заставила людей думать о Йоко и Джоне, а не о Джоне и Йоко. Тогда уже будет проще заставить их думать только о Йоко. Вот моя настоящая цель: независимая карьера.

– Независимая карьера – цель, безусловно, достижимая. Но если ты считаешь, что сможешь затмить Джона на рынке популярной музыки, то это попросту невозможно. Его позиции очень сильны.

– Но я ведь намного лучше, чем он! Должен же быть какой-то выход. Подумай сам: Джон – старая звезда в закате славы, а я – новая звезда на горизонте. Так что давай, говори мне, как сделать песню, которую я тебе только что спела, хитом номер один.

– Тебе следует подумать над иной аранжировкой.

– Не могу! В моей музыке ничего нельзя менять! Мои песни исходят прямо с небес. Они даются мне сразу, в цельном виде. Я не ремесленник, неторопливо выдалбливающий свое творение, я художник.

– Слушай, если даже Бетховен выдалбливал свои творения, то ты-то, я уверен, переживешь пару-другую поправок!

– Плевать мне, что там якобы делали какие-то мертвые композиторы! В любом случае, он не был художником. Если, по-твоему, быть ремесленником – это искусство, тогда клала я на тебя, потому что ни хрена ты в искусстве не разбираешься. Я хочу, чтобы ты сказал мне, как сделать эти песни хитами, но я не намерена ничего в них менять!

Согласно нашей договоренности, в то время как Ленноны начинали привлекать к себе все большее внимание общественности, я все дальше отходил на задний план. Но хотя я уже больше не навещал Дакоту, телефонные звонки иногда приходили. С наступлением осени график записи «Двойной фантазии» пришлось расширить, и эти звонки стали менее частыми.

Поэтому я был немного удивлен, когда одним холодным октябрьским вечером 1980 года Джон позвонил, чтобы напроситься в гости опустошить бутылочку «или несколько бутылочек, в зависимости от нашего настроения». С его появлением стало очевидно, что он здорово подсел на это дело.

– Привет, Чарльз! Как поживают твои чудеса? Давненько я тебя не видел, уже подумал, что ты исчез. С волшебниками, знаешь ли, такое иногда случается.

– Разумеется. Но я никуда не исчезал, просто ты меня не видел. Как дела?

– Ну, раз не исчезал, то – наверняка знаешь, не так ли? Да ладно, я шучу. Дела идут прекрасно, Чарльз, невероятно прекрасно! Честно говоря, прекрасней и быть не может. Жаль только, о тебе того же не скажешь.

– А что? С моими числами что-то не в порядке?

← Джон Леннон. Сотворённый японкой. | Джон Леннон: Bсё без утайки. →

Теги: джон и йоко последние дни

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий