Интервью Леннона для журнала «Пипл».

Ковальский: Джон, первый вопрос может показаться банальным: два слова о вашей свадьбе...
Джон: Ты имеешь в виду первый или второй брак?
Ковальский: Второй, разумеется. Я поясню: многие наши подписчики интересуются этой, я полагаю, довольно оригинальной демонстрацией чувств.
Джон: О, да! Гибралтар. Я мог бы много распространяться о процедуре, но тебе, дружище, да и остальным, скучно будет слушать снова об авиакомпаниях и прочей дребедени... Обо всем договаривалась Йоко... Уж не знаю, много ли было на приеме официальных лиц и... Хе, знаю, что меня там не было, но летели мы на «Боинге». Да, последняя модель для высадки десанта и бронемашин...
Ковальский: Ты говоришь об этом «Боинге» в «Дейли Телеграф»?
Джон: Да, именно о нем.
(Джон и Йоко сочетались в воздухе при перелете залива Гибралтар — примечание интервьюера).
Ковальский: Представляю, какие у них были физиономии... Но мы отвлеклись... Собственно, я собирался повести разговор в более серьезном русле...
Джон: Что я предпочитаю на уик-энд?
Ковальский: Один-ноль в твою пользу! Но все же. Новый альбом? Необычные гастроли? Кампания по сбору средств? И, конечно, новые концепции, идеи...
Джон: Короче, традиционный журналистский вопрос: Как вы оцениваете свои перспективы?
Ковальский: Как будто бы так...
Джон: О'кей! Никаких компаний, никаких альбомов!
Ковальский: Традиционный ответ Джона...
Джон: Если угодно. Дело в том, что всякий раз, когда я делаю звуковую дорожку, или собираюсь дать гарден-сейшн, меня охватывает настроение полной фальшивости происходящего. Я пугаюсь себя, точнее, этого несоответствия: что хотелось бы и что можешь. В голове у меня звучит мелодия с определенным оттенком души, ее не снимешь сразу малым квадратом... Я думаю о бедствующих в нью-йоркских кварталах и понимаю, что никакие пожертвования не способны изменить системы принципиально. Это как укол инсулина — он снимает концентрацию сахара, но вылечить диабет не способен.
Хотя это бывает нечасто, и мне кажется, что я способен многое изменить вокруг, включиться в цепь необходимым элементом, без которого не состоится та сумма случайностей, определяющая ход истории. Эта мысль, пожалуй, самая дельная, которую Махариши удалось нам подарить.
Ковальский: Я полагаю, что с таким чувством неуверенности может справиться только сам творческий процесс, как акт чего-то божественного.
Джон: Несомненно! Я всегда об этом говорил, и буду говорить, невзирая на курс моих акций... Знаешь, доделывая песню «Бог», именно такими мыслями и настроением я был охвачен.
Ковальский: Я знаю, что у Дилана были подобные проблемы, доведшие его чуть ли не до «федеральной клиники».
Джон: Дилана «чуть не довели» его мистические выкрутасы и двусмысленность. Дошло до того, что к дате своего рождения он стал относиться скептически. Типичный творческий срыв. Но я подозреваю, что это закономерно, когда занимаешься каким-нибудь стоящим делом. Я имею в виду не деньги и даже не престиж. Стоящим в том смысле, что на карту поставлены многие вещи, которыми люди дорожат. Ради этого стоит жить.
Ковальский: Таким образом, ты еще имеешь некоторое удовольствие от осознания собственной исключительности, — приятная сторона медали, что ли?
Джон: Будем откровенны! Да, я могу это заявить. Но я, опять же, повторяю: какой ценой.
Ковальский: А как быть с «делай, что хочешь...» из «Риссег Сонг»?
Джон: И это тоже. А почему бы нет?
Ковальский: Джон Леннон — музыкант — более известная нам категория, нежели Леннон — художник. Твои фильмы и просто зарисовки: не мог бы ты прокомментировать эту «сторону Луны»?
Джон: Да, я, право, смущен. Понимаешь — это стиль. Джон Леннон — режиссер, не то, чтобы нереально — это неубедительно для меня самого в первую очередь. Как стиль мне это нравится, нравится таким образом выражать то, что я чувствую. Кстати, именно «визуальная возможность» переходит в «музыкальную инициативу». Я часто использовал такой метод в написании текстов и музыки. Возьми, хотя бы, «Двойную фантазию»... Да и раньше, в 1966—67 годах... Перечислять сейчас смысла не имеет. Я надеюсь, ответил в том аспекте?
Ковальский: Да, да. Очень интересно. Признаться, раньше я этого нигде от тебя не слышал.
Джон: Вы, кажется, хотели новых концепций?
Ковальский: Эта, пожалуй, самая неожиданная.
Джон: Ничего неожиданного. Я думаю, что все художники, независимо от того, кто они, — будь то Бетховен, Ван Гог, Феллини или Бергман, — видят мир в разбалансированной цветопередаче, если можно так сказать...
Ковальский: Не совсем понятно.
Джон: Понимаешь, старина, это так трудно сразу сказать... У телеоператоров есть такой профессиональный термин — цветовая раскорректировка — состояние лучевой трубки, когда она передает изображение в цветах, отличных от реальных лишь слабыми, но ощутимыми тонами, благодаря которым и создается настроение, тонкое, как у экспрессионистов. Ну, возьми Мане, Дэни, Ренуара... Атмосфера! Ты должен постоянно учиться делать атмосферу. Если художник или музыкант перестает уметь это делать, то как творческая личность, выбранная Богом, он умирает. Остается лишь оболочка. Мысль эта повергает меня в смятение — всякий раз, беря в руки гитару, думаешь: «А нужно ли? Какого хрена! Плюнуть на все и зажить спокойно в уютном домике в Шотландии». Но всякий раз понимаешь, что «внезапный космический момент» настигнет. Слова, мелодия придут сами.
Ковальский: Ты имеешь в виду: «Мгновенная карма настигнет тебя...»?
Джон: Именно. Именно так.
Ковальский: Слушая твои песни, иногда складывается впечатление противоречивости твоей позиции. Апеллируя к человечеству, к сердцам и душам людей, ты концентрируешься на себе, не говоря уж о том, что все твои тексты от первого лица.
Джон: Точнее, от вышестоящего. Нет, если серьезно, я ведь большой эгоист и циник. Но это не главное. Очевидно, я в творчестве пытаюсь реабилитировать свои маниакальные тенденции. Надо быть честным хотя бы здесь. Как это получается, судить вам.
Добавлю, что меня интересует мнение не только критиков, но и любого парня с бензоколонки. О своем слушателе я не забываю. Раньше я себе позволял вести себя фривольно по отношению к публике, потому что нас было четверо: едва ли нас интересовало что-либо серьезно, не считая выпивки и девочек. Можно точно сказать: мы поддерживали друг друга, несмотря на всё остальное. Распад как таковой начался с 1968 года. Как раз мы выпустили двойник, и я тогда ушел. Вообще-то ты это знаешь, и читатель — тоже.
Ковальский: Поговорим о молодежи...
Джон: О'кей!
Ковальский: Твое влияние, несомненно, распространяется как на самые аристократические, так и на самые андеграундные круги, в этом смысле. Чувствуешь ли ты некоторую ответственность как выразитель идей?
Джон: Я знаю хорошую поговорку: «Не верь тому, кому за тридцать». Это был основной лейтмотив движения шестидесятых... Добавь сюда ещё сексуальную революцию, ЛСД, восточные культы… Кто завершит этот список? Тогда завершали его мы. Мы приняли на себя всё это и сказали: «Всем вам нужна любовь!» Сказанное не было рекламой или заявлением для прессы. Я думаю, в отличие от всего остального, мы осознавали серьезность данной фразы. Пол, кстати, очень долго тащился от этой нашей философии, не говоря уже об остальных. Мне кажется, что это было самое главное и действенное, что мы вообще сказали за своё творчество. Вероятно, через каких-нибудь 100-300 лет люди будут говорить о нас, как о новоявленных пророках, не знаю... Сейчас мне сорок. Бог даст, у меня будет ещё сорок лет творческой жизни. И я подпишусь под каждым словом этой фразы, потому что я сам прошел через всё это. Я строил на этом свою «поляну» и свою «субмарину», когда мне было двадцать с чем-то, и я готов строить другую «поляну» и другую «субмарину». Думайте сами...
Ковальский: Что ты думаешь о различных движениях протеста, включая всё более популярное движение «зеленых», о панк-тенденциях?
Джон: Признаться, серьезно меня это не занимает. То, что культура рока имеет альтернативный характер буржуазному образу жизни, я соглашусь. Но превращать её в религию, расписывать ею знамена? Это плохая игра. Происходит утеря эстетического момента. Понимаешь? Ты не подумай, что старина Джон обуржуазился или заигрывает с авторитетными мнениями... Но я предпочту, чтобы мою музыку и песни слушали люди, студенты и грузчики, полицейские, бармены, а не тупая животная масса, одержимая экстазом разрушения. Я не крестоносец, а солдат рок-н-ролла. Солдат — это вчерашний фермер, там, или студент. Он ни в чем не виноват, но чаще всего гибнет за других.
Ковальский: Это твоя концепция революции?
Джон: В общем, да. Если говорить о панк-тенденциях, которые довольно резко сейчас обозначаются, то в этом что-то есть. Я ещё не уловил, что же именно, точнее, не сформулировал для себя. Наверное, это жест крайне эксцентричный, я бы сказал, даже стиль. Настораживает другое — опять же, не приведет ли эта игра к настоящему разрушению. Есть риск, что этот имидж либо идиотов, либо явных дебилов, отчасти жертв технократической цивилизации, в один прекрасный день не спадет с лиц... Многие исполнители, как мне кажется, страдают комплексом неполноценности, этакие заигравшиеся в интеллектуализм засранцы...
Ковальский: А ты, однако, зол...
Джон: Таковы условия рынка, если хочешь... Когда меня ругают, приходится терпеть. Мало того, ты не представляешь, какое это унижение... Слава Богу, у меня теперь отличная команда... Да и Геффин — отличный парень.
Ковальский: Это Дэвид Геффин, на чьей фирме вы делали «Двойную фантазию»?
Джон: Да, он самый. Отличный парень и отличная фирма, правда, моя домашняя студия не хуже. Ха-ха!
Ковальский: Кстати, расскажи, как вы познакомились?
Джон: Все было очень интересно! Об этом стоит рассказать. Тогда с Йоко мы были в Шотландии, не помню, последнее это было путешествие туда или нет... Неважно. Мы прикатили как раз на церемонию, посвященную окончанию университета, в Сент-Эндрюс. Увлекательнейшее зрелище! В нём есть что-то мистическое. Попадаешь в мир шекспировских мизансцен! Сама церемония включает в себя ночное катание на лодках вокруг гавани с зажженными факелами. На бывших студентах ярко-оранжевые одежды...
У Дэвида там кто-то из родственников учился, ну и, естественно, он здесь был. Надо отметить, что никакой шумихи вокруг нашего появления не произошло, чему я очень обрадовался. Шотландцы, вообще, народ спокойный. В них течет здоровая нордическая кровь. Чувствуется сильная зависимость от древних традиций и степенность поведения. Словом, это райский уголок. Плывя на лодке, ощущая себя наедине с природой, в общем-то, довольно суровой, думаешь о бренности всего, что мы привыкли относить к миру цивилизации, этого монстра, олицетворением которого является бульдозер фирмы «Дженерал Моторз»...
И, знаешь, остается только одно незыблемым и постоянным, как второе твое я — это стройная, как полифония органа в соборе, музыка мироздания. Нет ничего случайного, что происходит вокруг: плеск воды, скольжение по поверхности, люди, сидящие в лодке. Луна и ночное небо. А Дэвид просто подошел и сказал: «Ребята, есть уютненькое местечко. Едем?» Было в этом что-то плебейское, но мы клюнули на искренность предложения. Меня сразу резанула мысль: «Вот тот человек, который твердо стоит на ногах в мире бизнеса и сможет все устроить, как я захочу». И действительно, мы не ошиблись. Было в нем что-то от Брайана, но не было нервозности.
Мы отлично провели вечер, посмотрели пару фильмов, которые я демонстрировал. Надо отметить, что местечко Сент-Эндрюс — хорошая съемочная площадка. Там отлично вписаны все человеческие постройки в окружающую дикую природу. Великолепный контраст! Там же я написал пару рассказов-зарисовок и несколько текстов. Мы с Йоко думаем купить небольшое имение и на старости лет пожить там, присоединившись к большинству в хорошем английском стиле...
Ковальский: Что-то в духе «Когда мне будет 64»?
Джон: Да, пожалуй.
Ковальский: Интересно наблюдать подобную метаморфозу: Джон Леннон — почетный миллионер, добрая старина, исправный налогоплательщик...
Джон: Ха-ха! Несомненно, в этом есть что-то эротическое...
Ковальский: Как ты думаешь, слушая твои песни, люди чувствуют стройность и гармонию мира?
Джон: Ну, ты и хватил! Откуда мне знать? Реакция зала, как правило, однородна. Я никогда не мог себя поставить на их место. Видимо, здесь моя фантазия буксует... Меня интересует, раскупаются ли мои пластинки, а уж что они под эту музыку делают... Даже если они трахаются под неё, это не так ужасно. Более пугает, что всякое мое слово воспринимается как символ или знак судьбы… Мне бы не хотелось стать косвенной причиной каких-либо трагедий. Я всего лишь гитарист! Но над словом я стараюсь работать.
Ковальский: Если я правильно тебя понял, ты избегаешь провокаций в своем творчестве?
Джон: Сейчас да.
Ковальский: А раньше?
Джон: Раньше мы только этим и занимались, устраивая всевозможные конференции и отвечая на вопросы прессы. Это было очень мило. Когда умные дяди устраивали свои шоу, мы включались в игру, правил которой не знали и «пудрили» мозги всем. У каждого была своя роль. Ринго, например, был нашим «мальчиком для битья», Пол — душкой с комплексом молодого принца, Джордж — неким приложением к своей гитаре и снобом, исполненным скептицизма. Господи! Посмотри «Вечер трудного дня» и тебе это сразу бросится в глаза...
Ковальский: А кем был ты?
Джон: Ха, а я был интеллектуалом с вывеской «Джон Леннон на продажу!»
Ковальский: Ты не жалеешь, точнее, не испытываешь ли ты ностальгии по старым добрым «Битлз»?
Джон: Нет, я считаю, что я и сейчас не стар. А что касается «Битлз», то нет ничего более ужасного, чем потеря творческой энергии и наступление скуки. Что и произошло.
Ковальский: Вернемся к тебе.
Джон: Давай!
Ковальский: В середине семидесятых у тебя часто были нервные срывы... Сейчас ты чувствуешь себя уверенным?
Джон: Да, о чувстве неуверенности, вообще, я уже говорил... Ты, наверное, подразумеваешь «личный аспект»?
Ковальский: И личный, и общественный.
Джон: В финансовом отношении у меня все о'кей. Если вспоминать, что было раньше... как нас грабили… Если бы не Йоко, я не представляю, что бы делал. Кончилось бы всё, как пить дать, скандалом. Остальное ты сам знаешь. У нас Шон... Никогда не знал, что у меня такие «отцовские потенции».
Ковальский: В плане личной жизни мне показалось, что ты всегда нуждался в человеке, который заботился бы о тебе, как мать, и в то же время являлся самым близким...
Джон: Да. Такова Йоко. Ты очень точно подметил этот момент.
Ковальский: Творческие люди всегда бывают беспомощными перед некоторыми обстоятельствами жизни, быта, бизнеса.
Джон: Конечно, бывают исключения, но я не из их числа.
Ковальский: Как ты оцениваешь Линду Истмен?
Джон: Как музыканта?
Ковальский: Нет, разумеется, как фотографа.
Джон: Я видел кое-что из ее работ. Как тебе сказать... У нее станковый стиль. Есть откровенная лажа. Но должен отметить — мало. Преобладают сильные работы. Я чувствую, что у нее большая тяга к синтезу.
Ковальский: К синтезу, как направлению эклектики?
Джон: Не совсем. Пожалуй, что-то из девятнадцатого века... Да, да... Французская живопись начала и середины 19 века с современным английским акцентом.
Ковальский: Если мне не изменяет память, это направление разрабатывали многие именно английские фотохудожники... Среди них и Джон Хеджкоу...
Джон: Он, собственно, и начал его разрабатывать, а Линда у него училась в аспирантуре в Лондонском королевском колледже. Хотя точно я и не знаю... Неважно, главное — есть преемственность стилю.
Ковальский: Но в журнале «Роллинг Стоун» ее работы были точно.
Джон: Да, та же серия, что и в «Куин».
Ковальский: Пресса её тогда заметила, и стали появляться различные статьи.
Джон: Главное, что её заметил и Пол... Я имею в виду личность. Знаешь, чертовски важно бывает в нашей среде, чтобы ты где-нибудь печатался, или тебя отмечали критики, пусть даже ругали бы... Все сойдет для того, чтобы оттолкнуться.
Ковальский: Ты ставишь под сомнение её талантливость?
Джон: Нет. Просто «хороший вес» в «хорошем смысле» никогда не помешает. Я думаю, Полу не хотелось бы иметь супругу — посредственность, даже с миллионами.
Ковальский: В этом сказывается его чисто английская манера в выборе людей.
Джон: В отличие от него я всегда увлекался Востоком...
Ковальский: Кстати, о Востоке...
Джон: Да?
Ковальский: Сотрудничество Джорджа и некоторых влиятельных особ Востока... Что это? Поза или «поздняя любовь»?
Джон: Скорее ни то, ни другое... По правде, я никогда не врубался ни в Кришну, ни в Будду. Я полагался на свои силы и... переоценивал их. А что касается Джорджа, возможно, он пытается скрыть некоторое разочарование от западной тенденциозности в искусстве, и в музыке в частности. Очевидно, он страдает тем же комплексом, что и я.
Ковальский: Именно?
Джон: Хочет от всех и всего больше, чем те могут дать. Если быть вульгарнее, то со стороны это похоже на половой акт с малолеткой. К тому же, Джордж — не тот человек, который может быть доволен чем-то одним...
Ковальский: Как тебе его альбом «Харрисон» — 79?
Джон: Клёвая вещичка! Но кое-что «размазал»... Хорошо, что нет этой индийской стильности, и я предвижу: он будет менять манеру записи. Не резко, но будет.
Ковальский: Джон, у тебя много денег. Собираешься ли ты в Америке устраивать новый «Эппл»? «Шери»?
Джон: Я так и думал, что ты задашь подобный вопрос!
Ковальский: Я не так уж оригинален...
Джон: К черту!!!
Ковальский: Да, читатели, я думаю, поняли именно в том контексте...
Джон: Ха-ха... Даже если и не в том, меня это не интересует. Я-то точку уже поставил, так, для себя: пошло бы это в задницу...
Ковальский: Вы уже сделали соответствующие распоряжения?
Джон: Давай о деле. Не будем пошлить, тем более, что крушение «Эппл» было для нас ударом. Сразу никто не почувствовал этого, даже я вёл себя как-то по-мальчишески...
Ковальский: Раздача «барахла»?
Джон: И раздача «барахла» тоже, но не то, чтобы уж совсем... Видишь ли, произошло крушение идеала. Мы, в общем-то, верили в свои силы, и главное — мы верили, что сможем стать экономически независимыми от истеблишмента, от рейтинга, от этих бесконечных менеджеров... Мы сами себе были почти менеджеры.
Когда ты молод и чувствуешь в себе творческие силы, но у тебя нет ни денег, ни «имени», такие объединения типа «Эппл» просто необходимы молодежи. Я говорю о настоящей молодежи, не о патлатых и стильных там... Скорее — это молодежь по образу жизни, мыслей и устремлений. Те, кого называют «свежей струей».
Ковальский: Ты можешь назвать кого-нибудь в роке?
Джон: Тогда, в начале семидесятых... Это были «Пинк Флойд». Хорошо помню, как я однажды заехал в студию, а они монтировали звуковые дорожки. Я кое-что послушал и сказал: «У вас большое будущее, ребята!» Эта фраза сделала им «честь», рекламу, как они заявили позже.
Ковальский: Но вернемся к «Эппл».
Джон: Да?
Ковальский: Крушение идеала... Можешь ли ты сказать, на сегодня возможны ли какие-то обновленные формы «Эппл» для начинающих молодых людей?
Джон: Сразу трудно сказать, но вопрос толковый. Выход, видимо, заключается в договоренности между престижными, но малотиражными фирмами. В Японии, я знаю, планируют так сделать с некоторыми оригинальными джазовыми составами, непостоянными по составу. Вот в этом и трудность: договариваться с каждым членом группы большой фирме долго и неохота. К тому же им надо иметь некоторые гарантии и хоть какую-нибудь популярность. А малотиражные, но качественные студии-фирмы вполне для этого подходят.
Строго говоря, «Эппл», вернее, идею «Эппл» целиком возродить невозможно сейчас. Это факт. Деньги на ветер выбрасывать никто не будет.
Ковальский: Джон, ты «завязал» с благотворительностью?
Джон: Абсолютно нет! Я недавно отчислил кругленькую сумму на бронежилеты для полисменов-постовых... Их слишком часто убивают, приятель. Такова американская действительность. В сущности, они неплохие ребята. Давайте хоть раз сделаем что-нибудь существенное! Вот я и сделал.
Ковальский: Твоя книга, я имею в виду «В собственной манере письма», не может быть оценена полностью однозначно. Что ты сам думаешь по этому поводу?
Джон: Если прикидывать, не вдаваясь в детали, то там, на мой взгляд, шестьдесят процентов формы, а остальное — юмор...
Ковальский: «Формы» — это в каком смысле?
Джон: В фигуральном! Формы — это значит просто информационно-декоративное и совершенное по конструкции. Я из слова старался выжать все, что мог. Не говоря уже об игре им. Видимо, и здесь сказалась моя музыкальная натура. Играя на гитаре, я дергаю попеременно каждую струну, комбинирую долготу звука с тембром и т.д. Так и со словом. Оно должно выходить из под пера отточенным, изящным, с заданной частотой, как звук.
Ковальский: Надеюсь, что в нашем музыкальном журнале, помимо беседы, читатели смогут насладиться некоторыми отрывками из твоих каламбуров в прозе... Не так ли?
Джон: Я буду очень рад этому, леди и джентльмены! Еще добавлю, что никак не претендую в своих творениях на статус «Леннон — прозаик, кто он?»
Ковальский: А твои самые любимые прозаики?
Джон: Конечно, «испанцы»! Знаешь, «испанцами» и «латиноамериканцами» сейчас увлекаются все и весь «андеграунд»... Я человек с переменными вкусами. Сегодня мне нравится этот, завтра — тот... Моде никогда не следовал, а просто констатировал её.
Ковальский: Надо сказать, что имидж эдакого хипповатого студента в круглых очках времен викторианской Англии тебе удался на славу!
Джон: Да, поэтому я и отказался от него и перешел на более «строгий стиль». Быть вечным студентом... в этом есть что-то не то... Вообще, когда человек замыкается на чем-либо одном, ты понимаешь? Он начинает выглядеть глупо. Я согласен выглядеть шокирующе, но не глупее, чем я есть на самом деле. Наверное, я был не уверен в себе в предшествующие годы и прятался за нечто внешнее. Сейчас мне это не нужно.
Ковальский: Джон, что ты думаешь об искусстве как о «привилегии» немногих? О нравственном аспекте?
Джон: Мне иногда кажется, что эта «привилегия» каким-то образом связана с той частью «знаний», которой обладали люди очень давно и обладают ею сейчас. Нет, это не физики и не тайные агенты...
Ковальский: Словом, не ученые и не «сильные мира сего»...
Джон: Да уж по крайней мере не те, кто обладает властью. Властью политической и социальной. В мире всегда существовали безумцы и отшельники — это каста, управляющая гармонией мира. Живущие в лачугах и где-то в горах… Они появлялись всегда и везде. О них есть сведения, нужно только внимательно покопаться... Они есть и среди нас. На протяжении всей человеческой истории с нами есть кто-то, кто на самом деле ЕСТЬ. Носители огня и «абсолютных знаний». В целом, человечество как было невежественным, так им и останется... Нет, я вовсе не претендую на истину! Может, настанет время, и люди поймут, что во многом их обманывали все века. Может стоит заниматься чем-то другим, жить у моря, рисовать, любить... Конечно, мне можно возразить: кто же будет кормить, одевать, строить?
Видимо, нужен плавный эволюционный процесс, чтобы, одевая и строя, люди не забывали связей с природой. Не теряли корней. Честно говоря, думая подобным образом, можно свихнуться... Что значат эти «корни»? Не исключено, что я начинаю профанировать...
Но что значит для нас прогресс технический и научный, если он ведет в бездну? Сколько ему лет? От силы 2000 (плюс-минус...). Сколько существует атомная бомба? Три десятка лет...
И самое парадоксальное: заикнись кто-нибудь об этом, тотчас объявят ненормальным.
Ковальский: Не потому ли многие люди даже на пороге зрелости резко бросают старые занятия и уходят в искания истины посредством искусства...
Джон: Пожалуй, что так доступнее. Ведь на самосовершенствование уходит вся эта жизнь... Когда говоришь об этом, голова кругом идет! Но отказываться от всего — не в моих правилах... Вот так сидишь и размышляешь под «деревом жизни»...
Ковальский: Это в твоем стиле... Интересно, кто был первым из тех критиков, кто назвал тебя «философом» рок-н-ролла?
Джон: Черт, да я и не помню... Непременно, это чувак из «Нью Мьюзикал Экспресс» или еще откуда-нибудь... Из такой же задницы...
Ковальский: Давай продолжим. Ты потерял нить...
Джон: Так вот, эти «немногие» всегда будут в меньшинстве, всегда их будут распихивать по психушкам и издеваться, не понимая, кто же сидит в помойке. Но без них человечество теряет способность рождать новые идеи и развивать дух. Знаешь, такие люди «избраны», они стоят ближе к истине; это не значит, что им лучше, просто, таков закон мироздания или каприз... Искусство всегда влияло на людей, это не праздное занятие, хотя внешне это может именно так показаться. Оно отвечает, если хотите, за душевное здоровье, за что-то божественное в нас, за то, что делает нас причастными к космосу и его энергии...
Ковальский: Но ведь произведение искусства и просто форма самовыражения — разные вещи. Где проходит та линия, разделяющая их?
Джон: Этого я не знаю. Это как раз то, что бы я хотел узнать. Подозреваю, это словами не выразить... можно только почувствовать.
О нравственном моменте... Особый разговор. Я давно задавался вопросом: «Что же есть сатира, мастерство сатиры, и что есть цинизм»? Здесь такая же связь, как в творчестве и самовыражении.
Многие люди рисуют для себя, но не все висят в Лондонской галерее... Просекаешь?.. И вот однажды «господин случай» раскрыл мне глаза, что ли. Это довольно пикантный момент. Я не буду называть имен и место, хотя Йоко не будет ко мне в претензии...
Так вот, когда у меня был роман со своей секретаршей в середине 70-х, у нее на хазе бывали различные типы... Запомнился один хмырь. Это был уже «в годах» эдакий полуспортсмен-полулейбой, очень обходительный с дамами, просто по старомодному обходительный мерзавец. Нет, я не хочу его оскорблять, но бывают такие люди — мерзавцы «по призванию», от жизни. Его ничего не трогало и не интересовало, кроме своих научных проблем: как бы осчастливить человечество при помощи социальных прогнозов и применения всякого рода теорий о прибылях и рынках... Женщин он использовал только для «поддержания формы», но был разборчив... Короче, сидя на кухне этой хазы в Лос-Анджелесе, мы трепались о всякой ерунде. В том числе шла речь о юморе, сарказме, гротеске и т.п. И вдруг меня как молнией стебануло! Мысль вышла из меня, и я сказал: «Когда произведение цинично и бесчеловечно, оно перестает быть произведением искусства как такового, и превращается всего лишь в средство самовыражения...» Вот! Вот, что я так мучительно хотел знать! Вероятно, это кто-нибудь до меня и открыл, но для себя я понят такое впервые.
Смотри, сразу же становится ясно: одна вещь клёвая, другая — и сильная в оранжировке, и закомпанована грамотно, но — лажа лажей... Бесчеловечная, не наполненная тема, в общем-то, и безнравственна. Хочу быть правильно понятым: безнравствена — не значит жутко эротична. Разврат ведь тоже нечто утонченное, но я отталкиваюсь от классики: «Портрет Дориана Грея»... Возьмите эту книгу, друзья, и можно не читать мои интервью...
Сказать по правде, я не считаю себя совершенством в выражении мыслей вслух. В музыке я делаю это лучше... Может не столь часто, чем хотелось бы.
Ковальский: Джон, вопрос болезненный: каковы ваши отношения с Полом?
Джон: Нейтральные. Просто между нами заключено что-то типа негласного «Пакта о ненападении». Я думаю, со временем они станут лучше... Не знаю.
Ковальский: Но вы поддерживаете связь?
Джон: Да, периодически созваниваемся эдак часа в три ночи...
Ковальский: В народе долго ходила телега, что с Йоко тебя познакомил Пол... и что ты, дескать, испортил с ним отношения из-за ревности.
Джон: Это так.
Ковальский: А что было на выставке?
Джон: Это на «Незаконченных картинах и предметах»?
Ковальский: Да.
Джон: Я вел себя в своём стиле. Выставка ещё не открылась, и я забрел на неё «контрабандой». Я увидел работу в стиле концептуализма: доска с молотком и куча гвоздей. Мне до смерти захотелось всадить гвоздь в доску. Возникло такоё творческое либидо. В целом, этот «принцип» и определил наши отношения с Йоко: я настоял на своём!
Ковальский: Как ты представляешь себе будущее?
Джон: Когда слова «война» и «мир» будут забыты навсегда. И останется только одно слово — «единство». Есть и такая старая английская пословица: «Живут все вместе, умирают — в одиночку». Сегодня всё по-другому. Угроза войны, войны ядерной поставила мир перед фактом — погибнуть сразу всем вместе. Так не должно быть. Если мои песни вместе взятые могли бы повлиять на ситуацию, изменить её, то, наверное, я считал бы свою жизнь удавшейся соло-партией...
Ковальский: Твой прогноз музыкальных направлений в ближайшие годы.
Джон: Ренессанс популярности классической музыки. Снова взойдет звезда джаза и по-прежнему не сойдет — рок-н-ролла. В моду войдет национальная фольклорная музыка. В самое ближайшее время вижу расцвет и рок-музыки с речитативным стилем исполнения песен. Сегодня уже популярен скрэч (скрэч — от английского «царапать», «скрипеть», — прим. перев.). Завтрашний день за чистой рок-музыкой и рок-н-роллом.
Ковальский: Говоря о Джоне и Йоко, и о Поле и Линде, неизбежно возникает вопрос о распаде «Битлз». Никто до сих пор не знает, что же произошло на самом деле, каковы истинные причины распада?
Джон: Мне кажется, что однозначно на такой вопрос ответить невозможно — слишком много субъективных факторов сошлось одновременно. По-моему, всё началось с «Белого альбома» и перекинулось в 1970 год. Непонимание, нежелание, неестественность... Очень много слов, начинающихся с «не», и любое можно поставить перед «Битлз».
Нам стало трудно вместе, и наиболее остро это начало ощущаться во время работы над «Пусть будет так». Первым не выдержал Джордж, потом Ринго. Они ушли, но нам казалось, что ещё не все потеряно, и мы сумеем повернуть стрелки вспять. Какое легкомыслие! Сейчас всё в каком-то тумане, я не могу вспомнить точную хронику событий... Помню, что мы встретились в нашей студии «Эппл». Мы собрались для того, чтобы откровенно поговорить, и нам было что сказать друг другу. Но честно, я хотел на все насрать...
Наверное, у меня был жалкий вид: никогда не стоит играть шута при королевском дворе, если его играть не хочешь... Это противоречие я обильно заливал виски и джином...
Ковальский: Ты принимал наркотики?
Джон: Точно, и сильно рисковал тогда. Я видел людей, музыкантов, сторчавших в жопу... Ужасное зрелище...
Ковальский: А Йоко повлияла на тебя в этом смысле?
Джон: В смысле принимать или нет?
Ковальский: Да.
Джон: Едва ли. Скорее мы были соучастниками.
Ковальский: Какие самые «крутые» твои переживания?
Джон: Господи, думаешь, я всё запомнил? Достаточно того, что я наболтал в «Роллинг Стоун»... Этого хватит на десяток интервью... Мне не хочется вспоминать сейчас об этом. Не такая уж веселая тема.
Ковальский: Хорошо, не будем ворошить и вызывать монстров прошлого... Джон, мы слегка затронули вопросы музыки, давай продолжим... Собственно, это наша основная тема беседы.
Джон: Да, я хотел бы сказать о хард-роке... Это может показаться странным, но поклонником хард-рока я стал не сразу, меня привлекали такие группы, как «Джетро Талл» и т.д., — короче базовый авангард. По-настоящему я оценил хард-рок только после дебюта «Блэк саббет», тогда же появилось множество групп, играющих так называемый «тяжелый арт-рок»... На самом деле тяжесть — ощущение субъективное, скорее эту музыку можно было бы назвать «мрачной» в духе Вагнера. Для меня, например, нет большой разницы между Брукнером (Антон Брукнер — 1824—1896 — австрийский органист, — прим. переводчика) и, скажем, «Блэк саббет». Что же касается рок-музыки, то как слушателя, меня в равной степени привлекали — и продолжают привлекать — «Дип Пепл», «Джетро Талл», «Пинк Флойд»... Они играют в разных стилях, но уровень профессионализма у них одинаковый — очень высокий, в этом рок не отличается от классики. В то же время среди подлинных мастеров начали появляться и дельцы, типа «Бей Сити Роллерз»... кому-то они нравились, но лично на меня нагоняли скуку: они гнались за коммерческим успехом слишком откровенно.
Ковальский: А что ты думаешь о блюзе?
Джон: Был блюз, блюз и остался, только он изменился. Для меня блюз это не стиль и не жанр, это музыка, и ради этой музыки я пришел в рок. Законодателями моды в тяжелом роке и блюзе были «Лед Зеппелин». Но их манера меня не вдохновляла, так же, как и Джими Хендрикс — они слишком импульсивные, неуправляемые; и эмоциональность, по-моему, подавляла собственно музыку. Я вовсе не против импровизации, но она не должна заглушать мелодику, становиться самоцелью, а у «Цеппелина» и Хендрикса очень часто было именно так.
Ковальский: Что ты думаешь о своем нынешнем музыкальном составе? Достигли вы совершенства?
Джон: Хотелось бы верить, что мы представляем группу-конгломерат, которая за полминуты может раскрыть любую музыкальную тему, идею...
Ковальский: Но что есть «раскрыть музыкальную идею»?
Джон: Это значит не слажать, «потянуть» 12-ти аккордовую конструкцию... много что значит... добавь сюда «чувство локтя», хорошего звукорежиссера и оператора... В целом я доволен своим составом. Йоко мне очень помогает. Правда, в её композиции я стараюсь не влезать.
Ковальский: Что-то типа принципа?
Джон: Если хочешь...
Ковальский: Помимо удачной работы к вам приходят и деньги. Не испортили они вас?
Джон: Ха, столько времени иметь с деньгами... Думаю, что нет. Просто мы можем дышать свободнее, регламентировать записи в студии. Одно дело, когда финансовая необходимость гонит тебя с одного концерта на другой, ты по восемь часов трясешься в автобусе, со всех сторон зажатый аппаратурой. Потом как угорелый и полоумный вылетаешь на сцену, зная, что впереди обратный путь, и так каждый день. Если есть финансовая независимость, все несколько проще.
Ковальский: Успех и деньги отчасти компенсируют те неприятные ощущения, которые возникают при общении с околомузыкальной публикой...
Джон: Да, вообще-то, ты прав... Не в обиду будет сказано, но все эти журналисты, киношники ужасно надоедливы... Я от них устал еще за время работы над «Пусть будет так». Все им не подходит... постоянно какие-то истерики с персоналом, с менеджером, не говоря уже о нас... И всегда им подай транквилизаторы с молоком... Это почти маниакальное стремление к совершенству подминает абсолютно все, выходящее за рамки этого «совершенства», в том числе и музыку.
Ковальский: Но насколько я знаю, Маккартни обожал эту «мышиную возню»...
Джон: Обожал, обожал... он даже не представлял себе, насколько это лицедейство выглядело пошло и тупо. Мне всегда это напоминало сцену, когда резко поднимается занавес на сцене, а люди, оказавшись наедине с залом, напрочь забыли текст и, вообще, занимались чем-то тупозным: ковыряли в носу и т.п. И вдруг они обнаруживают себя актерами, от которых ждут неповторимой игры, виртуозного перевоплощения, этой палитры чувств и экспрессий! Хрен им, а не палитру! Всякий раз хочется запустить в камеру барабаном...
Ковальский: Своего рода гвоздь в гроб «Битлз»?
Джон: ...И начало баллады о Джоне и Йоко...
Ковальский: Берешь ли ты грех на себя за этот «барабан»?
Джон: Не беру... к тому времени мы подошли к такой грани, за которой всем четверым виделась независимость друг от друга. Каждый, будь то Пол, Джордж или Ринго, стремился к творчеству личному, индивидуальному. И, на мой взгляд, это было естественное, очень здоровое желание. Подчеркиваю — здоровое.
Ковальский: Наркотики и американская рок-культура?..
Джон: Они нашли друг друга в годы молодежного бунта 60-х... Тогда пытались таким образом «освободить» себя от условностей опостылевшего общества. «Мы» упивались мыслью, будто убиваем своё здоровье, чтобы не убивать детей и женщин во Вьетнаме. А сегодня даже такой «идеологической» мотивировки у наркомании нет. Протесту против ядерной бомбы нужна ясная голова.
Ковальский: Джон, возвращаясь назад, возможно, я опять наступлю на «больную мозоль», но давай пофантазируем: ты, допустим, не тот человек, который так хорошо знает и знал Пола. Всё же — какова, на твой критический взгляд, его музыкальная концепция? Я считаю этот вопрос серьезным.
Джон: Понимаю тебя. Кто-то из великих сказал: «Критика — это когда одни кретины ругают других». А Пол... Он один из немногих. Пол носится с идеей о совершенном звуке! Слава Богу, что ему везло на технический персонал... Иногда ему удается выжать нечто «презентабельное»...
Ковальский: А ты, конечно, не сторонник угождать фирмам и жертвовать звуком.
Джон: Я просто ненавижу всё то, что ограничивает и душит свободу, свободу творчества. Это, пожалуй, единственное, за что стоит бороться.
Ковальский: Будем считать, что ты боишься, делая звук престижным, показаться проданным?
Джон: Ты абсолютно прав! Но замечу, проданным — не значит растиражированным. Но это все специфика... речь не об этом. Я хочу сказать, что к музыке Пола люди относились как к вещи «фирменной», «кентовой». А жаль, он музыкант, заслуживающий чего-то большего. Правда, со временем это придет. Во всяком случае, не Полу быть в обиде на судьбу. Скажу ещё, что очень многим и многим исполнителям далеко до Пола... Что мне нравилось в нем, это то, что, работая над своими идеями, темами, он старался вкладывать душу, часть себя; не во всех подряд, конечно, но он жил ими, а это очень важно.
Ковальский: Считаешь ли ты себя лидером контр-культуры 60-х и 80-х?
Джон: Сказать да... значит взять большую ответственность. Сейчас я могу ответить только за троих...
Ковальский: Джон, Йоко и Шон?
Джон: Пожалуй. Отвечать за всех людей... это слишком. Что же касается моих амбиций: слушайте мои песни! Потом, не стоит забывать — есть ещё и Аллен Гинзберг и Боб Дилан... Были Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Хендрикс... В конце концов были «Битлз»! Время покажет. Мы никогда не слышим самих себя... И вопрос этот не сиюминутный, его нельзя решать в суете.
Ковальский: Ты говорил о том, что стараешься тщательно работать со словом. Что явилось отправным моментом? Ведь ты же не сразу начал писать проблемные, социальные тексты?
Джон: Лично я никогда не делал разделения на проблемные и безпроблемные тексты. Приходили слова, я подбирал музыку... Петь про любовь, одиночество, поиски истины... Это все человеческое: это глубокое «наше». Что касается отправного момента... Дилан однажды сказал мне: «Ты слишком много вкладываешь в слова, парень, или ты не вкладываешь в них ничего? Можно вложить в слова всю жизнь? Подумай об этом...»
Ковальский: Он как всегда аллегоричен...
Джон: Дело в другом, он меня насторожил, и после него я начал работать над словом.
Ковальский: Да, формой твоих стихов — я не боюсь этого слова: не текстов, а стихов — восторгаются многие корифеи словесности. Я знаю, кое-кто уже начинает серьезно анализировать твоё творчество в этом смысле... Питер Браун, Стивен Гейнс...
Джон: Надо бы подкинуть им идею о защите...
Ковальский: Не исключено, что скоро в обязательную программу университетов включат твои литературные опусы.
Джон: Признаться, я не считаю их чем-то выдающимся... не надо искать того, чего нет. А наши многие критики именно этим и страдают. Я вовсе не требую столь пристального внимания к своей «литературе». В данном случае подошло бы высказывание типа: «Я ненавижу аплодисменты: я их не заслужил, я хочу быть свободным!»
Ковальский: Ты часто употребляешь слово свобода...
Джон: Понимаю, что ты хочешь этим сказать! Еще Камю писал в «Падении» («Падение» — роман Альберта Камю, французского писателя, представителя авангардного направления в литературе 50-х годов, — прим. переводчика) что-то типа: «Свобода — это бег на длинную дистанцию в одиночку длиною в жизнь».
Ковальский: Да, да...
Джон: Сейчас на ум ничего не приходит, но в сексе я буду вечным «заложником»!
Ковальский: А что ты думаешь по поводу такой мысли — западное общество лишено цельной духовной концепции?
Джон: Песенка довольно старая... Я не могу констатировать, что мы в духовном и нравственном тупике. «Тупика» как такового не существует вообще. Есть невозможность выхода на другой уровень. Самое главное это не дать себя увлечь все более популярной модуляции разрушения в искусстве; может, я говорю сейчас тривиальные вещи...
Ковальский: Нет, нет... Это весьма любопытно!
Джон: Когда я вижу картины ли, фотографии ли, слышу музыку, в которых прославляется уродство и ничего более, мне хочется растоптать все и наплевать тут же. Лучше уж ничего не делать, чем клепать гадость, которой и так хватает в нашей жизни... Если тема недостаточно красива, для себя я её считаю незавершенной. У меня не так уж много гармоничных законченных песен, которые я люблю.
Ковальский: Ты можешь назвать какие-нибудь?
Джон: Ну, вот — «Бог», «Представь себе», «Я догадался», «Это так трудно», «Мгновенная карма», «Начиная все сначала» Я всегда в своих темах пытался найти ту глубину, которую не выразишь словами; находя ее, я разрабатывал идею до ее логического завершения. Где это выходило и где не было ничего лишнего, ничего не диссонировало — получалось произведение, нравившееся мне от первой ноты до последней.
Ковальский: Когда ты делаешь дорожку, ты можешь заранее предугадать отношение слушателей?
Джон: Как правило, да... но нельзя весь альбом пичкать шедеврами! После каждой удавшейся мне на сто процентов, — будем говорить так, — песни наступает временное опустошение. Мне бессмысленно сейчас это объяснять популярно, потому что жизнь популярно не объяснишь... Кстати, у Пола совершенно другой подход... однажды он поведал мне свои принципы «гармонизации», не все, конечно... у любого художника есть свои секреты, тем более у больших мастеров! Пол старается схватить «ощущение» целой «пачкой» быстро сменяющихся тональных построений; еще он любит «классицировать» аранжировку при помощи скрипок, фаготов и пр. Но бас он кладет виртуозно! Черт, но похоже, что у него это от Бога! Мне иногда представляется, что если Маккартни очень попросить сделать аранжировку самого расхожего «блатняка» при помощи двенадцатиаккордовой блюзовой конструкции, то он это сделает... Вспоминая времена «Битлз» и как каждый из нас играл, то Пол был всегда на уровне... Это я могу заявить даже под присягой! Нам мешали более всего личные амбиции; как гитаристы мы друг другу не мешали никогда.
Ковальский: А если бы тебе предложили своего рода выбор нужного тебе бас-гитариста, на ком бы ты остановил свой взгляд?
Джон: Этот вопрос связан с Полом?
Ковальский: Можешь думать, как ты хочешь...
Джон: Если с Маккартни, то ведь он не только гитарист... Я не знаю... То, что я его здесь хвалю, ещё особенно ничего не значит.
Ковальский: Джон, расскажи что-нибудь о работе над «Фантазией».
Джон: Я не могу сказать, что работа над ней была легкой... На некоторых темах чуть не сдох... Это «Теряю тебя», «Женщина»... Приходилось по пятнадцать раз бегать из «будки» к пульту и обратно... были скандалы где-то под конец монтировки альбома. Я наорал на всех буквально... при выходе из студии, знаешь, там всегда пасутся репортеры, разбил кому-то камеру и чуть не дал по морде самому наглому... из «Ньюсуик»... Вот такие бывают казусы... закулисная жизнь рок-звезды. Это еще мягко сказано... конечно, это не Гамбург... но вся эта «информация» лучше подойдет для журнала домохозяек...
Ковальский: При работе, ты с Йоко стимулировал свою творческую мысль?
Джон: Единственное, что мы себе позволяли — «Дигонэ» 30-летней выдержки...
Ковальский: Что касается текстов, у тебя появилась некоторая символика... Вообще, как дела с текстами? Ты упрощаешь их или усложняешь?
Джон: С шестьдесят восьмого года я принципиально стал усложнять аранжировку и упрощать текст. В конце концов, сколько можно лабать на уровне дворовой команды... Да, да, это вызовет некоторые возмущения... Я любил наш стиль «Вчера» и «Помогите»... но после пятилетней паузы ко мне пришли мысли о профессионализме, знаешь ли... Не знаю, возможно ли это, но мне видится своя «песня», песня как «образец», с одновременно тонкой и сильной символикой, с пронизывающей до костей болью и красотой... с чувством чего-то родного и в то же время потерянного... щемящего душу и сердце. Я это говорю, потому что считаю, что не все мои песни отвечают этим требованиям, к сожалению...
Ковальский: Но ведь ты сам говоришь, что нелепо составлять весь альбом из шедевров! Я думаю, если бы Рафаэль знал наперед об успехе своей «Мадонны», он бы нарисовал еще штучек пять-шесть…
Джон: О чем ты говоришь! Абсурд! Чем все же лучше заниматься музыкой: свой «шедевр» ты можешь выпустить в тираж! И это нормально. Для технически развитого общества, по крайней мере...
Ковальский: Ты утешаешься этой мыслью?
Джон: Признаться, да!
Ковальский: А что тебе лучше по душе: работать в студии или давать концерты? Что тебе приносит больше удовлетворения?
Джон: Удовлетворения мне больше приносит брачная постель!
Ковальский: С тобой не соскучишься...
Джон: Сколько времени трепаться, а ты до сих пор так этого и не понял?! После выхода в свет этой миленькой беседы Королевское семейство будет в возмущении...
Ковальский: У меня уже голова кругом идет от твоих шуточек...
Джон: Сейчас мне больше нравится работать в студии. Раньше, наверное, тоже. Не случайно после концерта перед пятьюдесятью шестью тысячами человек мы решили уединиться в аппаратных... Это было не позой. Мы ужасно устали: от бесконечных пресс-конференций, идиотических приемов... и концертов. Да! Какой сумасшедшей должна быть твоя жизнь, если ты не можешь как следует выспаться! И не только это. Я тогда почти забросил семью, сына... О чем тут можно говорить... В то время у нас уже было достаточное количество денег. Мы могли себе позволить роскошь не давать концертов вообще. Мы даже не догадывались, что заложим еще один стиль творческой работы в музыке — студийной работы.
Есть еще один немаловажный момент. Если приглядеться внимательнее — на каждой съемке, на каждом выступлении мы вели себя нервно. Не уверен за остальных на сто процентов, но я и Джордж сильно психовали. Я был застенчив, а уж что говорить о Харрисоне? Эта нервозность, она передается, как паника на корабле... Я думал, когда же наступит конец? И с ужасом обнаруживал, что он не наступит никогда... Нас и в гроб, наверное, положили бы с гитарой... Нам не хотелось быть заложниками собственного успеха. И в то же время нужно было обойти Элвиса и «Роллинг Стоунз»... И мы их обошли! Как только это произошло, мы решили — сгинуть со сцены. Эту тонкость тоже надо учитывать. А многие журналисты трепались, что, дескать, «мыльный пузырь» лопнул! Дескать, эта великолепная четверка опустошила себя духовно и физически… Когда это действительно произошло в шестьдесят восьмом году, никто не хотел и верить... Спрашивается, кто из нас более нормальный?
Ковальский: Можно сказать, что вы успешно закончили «кампанию» на два фронта?
Джон: Вполне. Это тоже составило прецедент в мировой практике...
Ковальский: Справедливости ради скажу, что ваша отсидка в «блиндаже» аппаратных просто привела в смятение... Я имею в виду «Сержанта».
Джон: Неплохо, значит, посидели!
Ковальский: Видит Бог, что так!
Джон: Ну, что ж... Этому же «Богу» было угодно чуть позже произвести ошеломляющий разрыв 4000-мм снаряда над этим «блиндажом» в виде Йоко!
Ковальский: Значит ли подобное высказывание, что именно Йоко развалила «Битлз»?
Джон: Да нет, конечно... Просто один арабский мудрец сказал, что «Бог — это сумма всех случайностей...» Как всё гениальное просто! Прожив сорок лет, я не жалею ни о чем.
Ковальский: Пару слов о еще «засекреченном» альбоме «Молоко и мед»...
Джон: Извини, старина, но ничего говорить я не буду. Существуют некоторые этические барьеры; ты сам знаешь, как это все завязано. Опять же реклама... еще кое-какие обязательства...
Ковальский: А что ты думаешь о волне авангарда в живописи?
Джон: О! Я ждал этого вопроса. Не сладко придется художникам читать это. Но так, как я не могу удержаться от критики, то придется потерпеть... Рубеж, разделяющий людей (не только художников) по их отношению к красоте, предельно прост: они либо чувствуют ее, либо нет. Либо восторг, упоение, безоглядное отдавание себя во власть красоты, либо абсолютная глухота к ней, неспособность на нее отозваться. Третьего не дано. Не дано везде, будь то рок, живопись, скульптура... Навязать это чувство нельзя, учить ему бесполезно. Тут изначальное что-то заложено, природное. На мой взгляд, большая часть наших современных художников просто не умеет рисовать... Но я встречал и нечто противоположное. Художник с весьма скромным эстетическим кругозором мог творить на полотне чудеса. Даже если и слышался ему вослед ревнивый кулуарный шепоток «самоучка». Меня всегда поражали Кентон, Ф. Мартени, Торнхилл...
Ковальский: Как ты думаешь, есть здесь какие-нибудь параллели с поп- и рок-музыкой?
Джон: Рядом с подлинным искусством существует другой мир, более прозаичный и практичный: псевдо-рок, пустая и развязная поп-музыка, где эстетическое превращается в свою противоположность. Там царит ремесло, условия диктует коммерция. Пиши стандартно — так легче играть и «привычнее» клиентам... Метроритм, разумеется, четыре четверти с четкими акцентами... Мотив один и тот же, из нескольких нот длиною не более такта. Бас-гитара и ударные жирно выделены... Или иной антураж: тихий водянистый рисунок «звуковых обоев», как фон для текста. Так-то, брат... Такого рода «популярная» музыка производится и потребляется в массовом масштабе. Её буквально вдалбливают в наше сознание звукоустановки в поездах и самолетах, в квартирах, где живут спешащие за модой, озабоченные проблемой «быть как все» молодые люди от 15 до 25—30 лет. Это страшно — ежедневное привыкание к агрессивно-рефлекторному фону жизни. Оно не лучше привычки к наркотикам и алкоголю, опаснее курения. К сожалению, радио и телевидение отнюдь не гнушаются музыкальными допингами подобного рода, ошибочно считая их синонимами оптимизма. Здесь часто продуцируется однообразный звуковой поток, приучающий к восприятию музыки, как приятно булькающего, предсказуемого в каждом звене секвенции, сентиментального пустяка. Хороший рок на радио и телевидении — редкий гость. А ведь это настоящее, высокопрофессиональное искусство резко противостоит банальности, музыкальному «общему месту», штампу, которыми заполнен наш быт. Я не считаю себя специалистом или знатоком нынешнего рока. Поэтому высказываюсь о нем, исходя лишь из собственных наблюдений, из своего опыта. Рок — важная часть моего музыкального мироощущения. Я люблю его слушать, размышлять о нем, и это по-своему отражается на моей композиторской работе.
Ковальский: Джон, безумный интерес представляет твое отношение к джазу.
Джон: Мои представления о джазе расширились после концертов замечательной певицы Крис Коннор. Когда я увидел на сцене немолодую, усталую женщину, я не мог представить, что она способна захватить искушенную в джазе публику. Но вот она запела, лицо ее озарилось, помолодело — и душа моя распахнулась навстречу удивительному тембру ее голоса, не уступающему красотой голосам прославленных певцов «Метрополитен-опера». Меня буквально бил озноб, когда я слушал, как пела Крис непритязательные мелодии популярных джазовых песен.
Ковальский: Каких еще женщин-певиц ты мог бы отметить? Не считая Йоко, разумеется...
Джон: Дженис, конечно, в блюзе, в «белом блюзе»... Ещё, наверное,.. сейчас трудно сказать сразу...
Ковальский: Надо полагать, сюда стоит добавить блюз, соул, рок-н-ролл и шотландский фольклор?..
Джон: Ты забыл ритм-энд-блюз...
Ковальский: Виноват...
Джон: Вообще-то я не могу долго говорить о структурах и проч. Мне это начинает действовать на нервы: Пол, чуть что, сразу начинал говорить о структурах... там... о Стравинском... это был его излюбленный маневр, когда речь заходила об «Эппл» или еще о чем-то серьезном.
Ковальский: Тогда поговорим о женщинах... о женщинах-певицах.
Джон: Стоящих их немного. Дженнис Джоплин, Йоко Оно, — да простят мне читатели... Кейт Буш... она очень хороша! Такой голосище! Просто восторг. Мне очень нравится, что он не просто мощный, но и эротичный... С таким голосом я знаю двух дам: Йоко и Буш.
Ковальский: Надо отдать должное Гилмору: ведь открыл же!
Джон: Не знаю, он ли сделал из неё звезду, но «Темная сторона...» не состоялась бы без нее...
Ковальский: Кстати, «Пинк Флойд»? Как он тебе?
Джон: Да, я уже упоминал о нем. Уотерс, на мой взгляд, перевесит всех остальных. Я никоим образом не умаляю достоинств остальной части группы, но его фортепианные пассажи — это просто эйфория! Легкость и равновесие; какая устремленность ввысь... Каждая их работа — фундаментальное полотно. Видимо, окончательно их оценить сейчас нельзя... Ха, «...и который из них Пинк?»
Ковальский: «Роллинг Стоунз» для вас представляли серьезную конкуренцию, или они всегда были вторичны и плелись в хвосте?
Джон: Нам надо было побить Элвиса, а что касается «Стоунз»... Целиком как группу мы их никогда не воспринимали. Был Мик Джэггер, и некоторую «опасность» он представлял. Но опять же я заявляю: не ему (Мику — прим. переводчика) было ругать «Битлз». Собственно, размолвка с ним и получилась из-за этого. Мы с Полом после его заявления сочинили и отправили послание; не очень обидное, но всё же... Оно гласило следующее: «Мик, хрюшка ты неумытая, сучок еловый, мы видим тебя насквозь! Неужели в твою головенку пришла мысль посягнуть на наши «бриллианты»?! Берегись, Мик, хороший расклад по малому квадрату есть только на «творческом кладбище»... и тогда уже никто, старина, не вспомнит о тебе...»
Ковальский: Ха, ха... отличная телега! Я что-то слышал про это...
Джон: Мы просто решили нигде не оговариваться о ней, видимо, Джэггер обиделся... И нам было бы вдвойне неприятно напоминать себе о собственном скотстве. Я говорю, мы тогда были большие свиньи... А теперь представь, как мы могли пинать друг друга! Правда, ведь не скажешь, что такие милые ребятки, как Пол и Джон, могут сказать тебе нечто такое, что выведет тебя из строя на несколько месяцев?..
Ковальский: Коварные интриганы!
Джон: Еще какие...
Ковальский: А что ты можешь добавить к общему «содержанию» «Стоунз», которые объявили себя «демократической альтернативой» «Битлз»?
Джон: На всякое «битлз» есть свое «стоунз»... Дело в другом... Мне сдается, что они просто прикрывали «пустые места». Иногда наступают такие периоды, когда хочется уйти в оппозицию. Чем, на мой взгляд, страдает сейчас антивоенное движение и молодежное: большая часть людей, составляющих их, просто ушли в оппозицию таким методом, из-за невозможности что-то сказать новое, или реализоваться в этой жизни. Не всякий из них со значком — пацифист... Не всякий, кто слушает Леннона или Дилана — демократ... Мне всегда были противны ложь и лицемерие... в особенности лицемерие внутреннее. Однажды настал момент, когда я понял, что длинные волосы меня раздражают... «они просто бесят меня и делают уродом!» — пронзила такая мысль. И я засмеялся: я представил себя со стороны... как в зеркало посмотрел на улице... Я хочу сказать: то, что я делаю теперь — не противоречит моим внутренним желаниям. Это важно для любого человека. Большинство вещей в нашей жизни — стереотипы, рефлексы, матрицы... В Америке демократия, отчасти — рефлекс. В Англии добропорядочность — стереотип.
Ковальский: Скажи, твое пятилетнее «молчание» это нежелание показаться «раздраженным ребенком»?
Джон: Да, этого я боялся: выглядеть как выведенный из себя капризный ребенок. Я не хотел ругать постоянно Маккартни, хотя его было за что ругать, — только потому, что буду выглядеть как человек, занимающийся мелкой местью от творческой импотенции... Потом, не хотелось опускаться до уровня дежурного производителя альбомов и хитов. Но за эти пять лет я накопил столько музыкальных идей! «Фантазия» — малая толика... Но я не собираюсь «заряжать эту обойму» и опустошаться сразу... Нужно пропорционально дозировать, а не жать без передыха на «железку».
Ковальский: Таким образом, ты опять запрешься в студии, и будешь там «колдовать», экспериментируя со звуком?
Джон: Что-то в этом духе... Мы с Йоко уже записали кое-какие темы... с её голосом можно экспериментировать до бесконечности!
Ковальский: Новых музыкантов ты не хотел бы пригласить?
Джон: Мы думали над этим... Нужно в данном случае что-то особенное... Возможно, на соло-гитару мог бы претендовать сейчас, как мне кажется, Марк Кнопфлер... его манера меня завораживает. Он может вдохновить на что-то стоящее. На фоно буду, конечно, я! Йоко — вторым голосом, или первым... не знаю... не знаю... Интересно было бы создать такой винегрет! Одна трудность — амбиции...
Ковальский: Неужели на пути создания произведения искусства могут оказаться такие «капониры» условностей... Многие критики считают, что «Бог» — одна из лучших твоих тем. Ты не изменил свою «религию»?
Джон: Моя религия такова: служить КРАСОТЕ...
Ковальский: Можно считать это твоим творческим кредо?
Джон: Можете считать, как хотите... красота — это сильное оружие, оно сильнее бомбы: посмотрим, сильнее ли оно во времени...
Ковальский: Джон, напоследок: какое-нибудь крылатое высказывание для нашего журнала...
Джон: С удовольствием: когда мечта одна на всех, она реальность.

Лето-осень 1980 года, “People”.