В 1989 году британский продюсер Джон Мидвинтер всего за 2500 фунтов купил на аукционе Кристи 15-килограмовый музыкальный автомат для проигрывания пластинок, принадлежавший Джону. В автомате находилась 41 пластинка бережно отобранных Ленноном вещей, среди которых были Wilson Pickett, Bob Dylan, Donovan, Buddy Holly и многие другие.
Многие из исполнителей повлияли на битлов как композиторов. Например, звук гитары блюзового музыканта Бобби Паркера слышен на песне “I Feel Fine”, губная гармоника Делберта Макклинтона на “Love Me Do”, вокальное многоголосие Isley Brothers можно услышать на “Twist and Shout” и т.д.
Сейчас вещи, которые находились в личном «плей-листе» Леннона собраны в сборник и изданы компанией EMI в виде двойного CD.


Любимые песни Джона Леннона

(John Lennon Juke-box)

Disk 1
1.Wilson Pickett — In the Midnight Hour
2.Fontella Bass — Rescue Me
3.Smokey Robinson — Tracks of My Tears
4.Otis Redding — My Girl
5.Len Barry — 1, 2, 3
6.Tommy Tucker — Hi Heel Sneakers
7.Jimmy McCracklin — Walk
8.Timmy Shaw — Gonna Send You Back to Georgia
9.The Contours — First I Look at the Purse
10. Gary "U.S." Bonds — New Orleans
11. Bobby Parker — Watch Your Step
12. Derek Martin — Daddy Rollin' Stone
13. Larry Williams — Short Fat Fannie
14. Little Richard — Long Tall Sally
15. Barrett Strong — Money (That's What I Want)
16. Bruce Channel — Hey! Baby
17. Bob Dylan — Positively 4th Street
18. The Lovin' Spoonful — Daydream
19. Donovan — Turquoise
20. Buddy Holly — Slippin' and Slidin'

Disk 2
1.Gene Vincent — Be-Bop-A-Lula
2.Chuck Berry — No Particular Place to Go
3.Paul Revere — Steppin' Out
4.The Lovin' Spoonful — Do You Believe in Magic
5.Some Other Guy
6.The Isley Brothers — Twist and Shout
7.Larry Williams — She Said "Yeah"
8.Buddy Holly — Brown Eyed Handsome Man
9.Richard Wayne Penniman — Slippin' and Slidin'
10. Gary "U.S." Bonds — Quarter to Three
11. Little Richard — Ooh My Soul
12. Gene Vincent — Woman Love
13. The Miracles — Shop Around
14. The Animals — Bring It on Home to Me
15. James Ray — If You Gotta Make a Fool of Somebody
16. The Miracles — What's So Good About Goodbye
17. Larry Williams — Bad Boy
18. Edwin Starr — Agent Double O Soul
19. The Miracles — I've Been Good to You
20. Barrett Strong — Oh I Apologize
21. The Miracles — Who's Lovin' You

Трагический секрет Ингрид
Джейми Пьятт.


Газета “The Sun” сегодня рассказывает об одной из загадок века по части шоу-бизнеса. Мы расскажем о пропавшей сестре Джона Леннона, которую он не смог разыскать. У нас есть документальное доказательство того, что скромная служащая больницы, Ингрид Педерсен — это Виктория Элизабет Леннон, родившаяся 53 года назад. Но эти доказательства и не нужны: достаточно взглянуть на фотографии на этой странице. Сходство между Ингрид и убитым Битлом, который потратил несколько лет на её поиски, очевидны для всех. Открывается новая глава невероятной истории Леннона. Ингрид (которую мать Леннона Джулия отдала на удочерение в младенчестве), волнуясь, сказала вчера “The Sun”: «Как жаль, что Джона больше нет!» Ингрид из Чандлерс Форд (Хантс) добавила: «Больше всего мне хотелось бы обнять его и сказать: «Ну здравствуй, братик мой милый!»

Запутанная семейная история Виктория Элизабет была удочерена в младенчестве во время драматических перемен в семье Леннонов в 40-х годах. Джон родился в 1940 году, а через три года его мать Джулия рассталась с его отцом Альфредом, поскольку тот перестал поддерживать семью материально. В 1944 году у Джулии начался шестимесячный роман с офицером артиллерии, валлийцем по имени Таффи Уильямс. В итоге она забеременела и в 1945 году родила Викторию Элизабет. После ссоры между Джулией и Таффи Викторию Элизабет отдали на удочерение. Тётя Джона Мими, обеспокоенная бесшабашным образом жизни Джулии, вызвала для этого социальных работников. Мими и её муж Джордж, не имевшие детей, сами вырастили Джона. Позже, в 1945 году, мать Джона влюбилась в официанта по имени Джон Дайкинс и 5 марта 1947 года родила сестру Джона, Джулию. Через 2 года, в 1949 году, у Джулии и Дайкинса родилась вторая дочь, Джеки Гертруда. И Джулия, и Джеки первоначально были зарегистрированы в свидетельствах о рождении под фамилией Леннон, но потом их фамилии были заменены на Дайкинс.

Поп-легенда Джон Леннон искал свою пропавшую сестру по всему миру в течение многих лет, но всё это время её тайна была скрыта в старой оловянной коробке, спрятанной в платяном шкафу.

Ошеломляющие факты Но он так и не успел найти Ингрид Педерсен до того, как он был застрелен сумасшедшим фанатом. Удивительнее всего то, что Ингрид (которую её родная мать Джулия отдала на удочерение, не будучи в состоянии сама заботиться о малышке) выяснила, что она является сестрой «звезды» ещё в 1966-м году, за 14 летдо убийства Джона. Ингрид рассказывает, как её приёмная мать, Маргарет, ошеломила её признанием: «Я должна сказать тебе, что ты — приёмная дочь. Ты сестра Джона Леннона». Однако Маргарет боялась, что Ингрид соблазнится славой Битлз и покинет дом. Не желая обижать любимую «маму», Ингрид не стала ничего предпринимать. Приёмным отцом Ингрид являлся норвежский моряк, Педер Педерсон. Вчера Ингрид рассказала газете “The Sun”: «Я не могла обидеть маму, поэтому осталась в тени». Ингрид торжественно поклялась себе, что ничего не предпримет, пока Маргарет жива. Маргарет умерла пять недель назад от сердечного приступа.

И теперь Ингрид говорит: «Сейчас наконец-то я могу признаться, что я та самая младшая сестра, которую Джон любил, но так и не нашёл. Я никому не рассказывала об этом ради мамы. Но теперь она умерла, и я хочу найти свою настоящую семью». В 1945 году в общежитии Армии Спасения Джулия Леннон тайно родила свою первую дочь, Викторию Элизабет, Джону было тогда четыре года. Но во время своих поисков сестры Джон так и не выяснил, что приёмные родители сразу же дали новорожденной другое имя — Ингрид Педерсен. Ингрид говорит: «Вот поэтому меня и нельзя было отыскать». Ингрид сейчас 53 года, и она разведена. Она узнала о своей родственной связи с Ленноном. Когда ей было 21 год. Но только два года назад она решила искать неопровержимые доказательства этой связи. После неудачного замужества Ингрид вернулась к своим приёмным родителям в Чандлерс Форд, Хантс. Она знала, что Маргарет хранит семейные документы в оловянной коробке, спрятанной в платяном шкафу в спальне. Улучив момент, когда рядом никого не было, она, вся дрожа, открыла коробку и стала быстро перебирать бумаги в поисках заветного документа, пока не нашла его. Пожелтевшая от времени бумага с оборванными краями оказалась документом об удочерении, выданным Ливерпульским Окружным Судом приёмным родителям Ингрид — норвежскому моряку Педеру Педерсену и Маргарет, уроженке Ливерпуля.

Ингрид говорит:
«Всё было ясно написано. Моё имя и дата рождения — Лилиан Ингрид Мария Педерсен, родилась 19 июня 1945 года. И над этим были написаны три слова, которые я искала — Виктория Элизабет ЛЕННОН! Эти три слова сразу бросились мне в глаза. Из этих судебных документов явствовала формальная истина о том, что моё имя было изменено, а также было указано имя моей настоящей матери — Джулия Леннон». Ингрид, которая сейчас работает в регистратуре роддома в Саусхэмптоне, рассказывает: «Меня бросало то в жар, то в холод. И слёзы просто лились рекой».
Найденный клад «Наконец-то я узнала правду. ТОТ САМЫЙ Джон Леннон был моим старшим братом! Я — сестра самой знаменитой рок-звезды в мире! Бедная родственница, простая регистраторша в больнице. Для меня это было словно найденный клад». Ингрид спрятала документ под свитером и сняла с него копию на работе, прежде чем положить его на место. Её мысли возвращались вновь и вновь к её несостоявшейся жизни сестры Битла, тем более теперь у неё были доказательства, что она — его кровь и плоть, а не самозванка. Смерть её матери дала ей возможность выйти из тени. Оловянная коробка, которую открыла Ингрид, стала настоящим ящиком Пандоры. Эта находка рассказала примечательную историю жизни, начавшуюся, когда Джулия родила Ингрид в больнице Армии Спасения (в миле от её дома на Ньюкэсл Стрит в Ливерпуле). Это произошло 19 июня 1945 года. Четырёхлетний сын Джулии, Джон, ничего не знал о рождении сестры. Джулия рассталась с взбаломошным отцом Джона, корабельным стюардом Альфредом, уехавшим на корабле в Америку в 1943 году. А в следующем году она закрутила роман с валлийским военным, красавцем Таффи Уильямсом. Офицер артиллерии, Уильямс (он был родом из Моретона, Виррал) стал с ней встречаться, когда она работала официанткой в чайной на Пэнни Лейн. Предположительно, он и был отцом девочки, которую он собирался вырастить вместе с Джулией. Но тогда он отказался принять Джона, и Джулия поставила его перед выбором. Он исчез, и с тех пор о нём ничего не было слышно. Строгий отец Джулии, Джордж Стенли, обеспокоенный бесшабашным образом жизни дочери, предложил отдать её ребёнка на удочерение. Джулия тогда работала билетёршей кинотеатра и подружилась с постоянной посетительницей Маргарет Педерсен, которой в то время было 25 лет и которая год была замужем за 38-летним норвежским моряком Педером.
Использованый шанс Но Маргарет не могла иметь детей, и когда Джулия рассказала ей, что отдаёт своего ребёнка на удочерение, она использовала этот шанс. Педерсены забрали девочку и изменили её имя. Поразительно, но Ингрид и Леннон 11 лет жили в Ливерпуле совсем рядом — всего то в нескольких милях друг от друга. А потом Педерсены переехали на юг. Джулия Леннон погибла в 1958 году, когда её сбила машина. Джон узнал о существовании сестры только через 6 лет после этого, когда его тётя рассказала ему о родах в Армии Спасения и об удочерении. К тому времени Битломания охватывала весь мир. И Джон, знавший о существовании двух других своих сестёр, которые появились у его мамы после его рождения, принялся разыскивать пропавшую сестру. Он раздобыл её свидетельство о рождении и выяснил факт удочерения сестры Педерсенами. Однако Ливерпульский Окружной Суд отказался показать ему документы об удочерении, поэтому Джон так и не узнал, что имя Ингрид было изменено. С помощью менеджера Битлз, Брайана Эпстайна, Леннон нанял несколько команд частных детективов, чтобы провести поиски в Великобритании и Норвегии. Он опубликовал множество объявлений, в которых просил сестру откликнуться. Истории об его поисках также были опубликованы по всему миру. Но всё это время сыщики пытались найти ВИКТОРИЮ Педерсен, хотя фамилии с таким именем не существовало. Джон (ему было 40, когда его убили) упорно продолжал поиски два года, но несмотря на всю мощь битловской империи, они не увенчались успехом.



Признание.
А тем временем Ингрид собиралась замуж за своего любимого, механика Дэвида Денниса. Трудность была в том, что ей при заключении брака потребовалось свидетельство о рождении. Она тогда жила в съёмной комнате из-за ссоры с мамой, которой не нравился Деннис. Но мать узнала о планах Ингрид и в панике потребовала немедленной встречи с ней. Она поведала поражённой девушке, что та является сестрой Леннона. Впрочем, Ингрид признаётся: «Если честно, это не имело для меня большого значения тогда. Ведь я даже не была поклонницей Битлз. Мне нравились Пресли, Билли Ферри и даже Дэйв Кларк Файв. Меня больше тогда поразил факт, что я оказалась приёмной дочерью, а мне об этом никто не говорил раньше». Но Ингрид многие годы размышляла об этом, и сегодня она может рассказать миру свой секрет. Она говорит: «Когда я призналась, кто я такая, моя душа освободилась от тяжкого бремени». Газета “The Sun”, 1998. Все права защищены. Я плакала и плакала, когда узнала о его смерти Дебил с пушкой не дал нам встретиться, и теперь я могу только представить себе, что у меня есть брат.

Она может унаследовать состояние Возможно, Ингрид унаследовала бы состояние в несколько миллионов фунтов по секретному завещанию Леннона. Звёздный Битл оставил два с половиной миллиона фунтов в завещании в Англии, но в Америке его состояние насчитывает, вероятно, около 125 миллионов фунтов. Согласно некоторым источникам, это состояние увеличивается на 100 000 в день и сейчас может составлять 500 миллионов фунтов. Детали завещания Леннона не были опубликованы. Известно, что он переписал собственность на несколько человек и часть денег оставил на благотворительность, но только его вдова Йоко со своими юристами точно знает, кому и сколько было завещано. Ей самой принадлежит львиная доля состояния, хотя сыновья Леннона, 35-летний Джулиан и 22-летний Шон, тоже включены в завещание. Писатель и битлз-эксперт Джеффри Джулиано был проинформирован менеджером группы, Брайеном Эпстайном, о том, как Джон хотел оставить наследство Ингрид.По словам Эпстайна, Джон признался ему: «Хотелось бы что-нибудь сделать для неё, если возможно. Может быть, я перепишу на её имя собственность, когда наконец-то найду её». Если бы Леннон реализовал свою идею 34-летней давности, тогда Ингрид досталось бы солидное состояние. Вчера вечером Ингрид сказала: «Я объявилась не ради денег. Я могла так поступить в любой момент все эти 30 лет после того, как выяснилось, что Джон меня ищет».

Спор «И вообще, поздновато становиться миллионершей в 53 года — но кто знает. Только Йоко и её помощники могут знать». Леннон поместил неоспариваемый пункт в своём завещании, предусматривающий, что любой из его наследников, который оспорил его пожелания, утратит какую-либо часть своего наследства. Это означает, что Йоко рискует потерять свои миллионы, если она не выполнит законные требования по наследству, выдвинутые Ингрид. Ингрид добавила: «Надеюсь, мы встретимся с ней, а если Джон что-либо мне оставил, то мне не придётся беспокоиться о государственной пенсии. Если же нет — то мне всё равно, я и так счастлива. У меня хорошая работа, красивый дом, два кота и собака, я здорова. И мне пришлось бы нелегко, если бы для меня началась та жизнь, о которой мечтают играющие в лотерею».


Песня о душевной боли Джон Леннон написал трогательную песню «Ты должен скрывать свою любовь» (You've Got To Hide Your Love Away) во время своих безрезультатных поисков пропавшей сестры Ингрид. Песня, появившаяся на невероятно успешном альбоме «На помощь!» (Help!) в 1965 году, явно констатирует то состояние душевной боли, в котором находился Битл, который даже не знал, жива ли ещё его сестрёнка.

Джона убили 8 декабря 1980 года, когда он возвращался в свою квартиру в Нью-Йорке, где он жил со своей второй женой Йоко Оно. Сумасшедший фанат выстрелил в экс-Битла пять раз спустя несколько часов после того, как Леннон поставил ему автограф на обложке пластинки. Ингрид было тогда 35 лет, и она с ужасом смотрела теленовости об убийстве.

Оцепенение Она рассказывает газете “The Sun”: «Я оцепенела от ужаса. Но моя мама лишь вышла из комнаты, бросив: «Бедный парень». Не знаю, то ли она испугалась эмоционального всплеска, то ли она просто хотела уйти от любых распросов. Но я чувствовала, что из моей жизни ушла её часть — она унеслась далеко и я не найду её больше».

53-летняя Ингрид добавляет: «Я плакала и плакала без остановки. Какой-то дебил с пушкой 38-го калибра лишил нас шанса вновь обрести друг друга. Старший брат, по которому я так тосковала, был убит. Я чувствовала боль из-за того, что так и не встретилась с Джоном.

Но он был очень духовным человеком, и мне приятно думать, что он там, наверху, и смотрит на нас. И когда-нибудь мы с ним всё же встретимся».

О том, что Ингрид — сестра Леннона, ей в 1966 году рассказала её приёмная мать, Маргарет. Но после этого в доме ни разу не упоминалась эта родственная связь. Помимо этого, когда Ингрид с родителями смотрела выступления Битлз по телевизору, никто ничего не говорил. Ингрид рассказывает: «Было так принято. Мы все знали, что это — мой брат, но никто ничего не говорил. На эту тему был наложено негласное табу. Но однажды в гости пришла моя тётя, которая отличалась некоторой болтливостью. По телевизору как раз показывали интервью Джона, и она ляпнула: «Ты так похожа на брата!»

Ингрид рассказала о странном вечере, когда одна из двух других сестёр Леннона, разведённая мать троих детей, Джулия Бэйрд, участвовала в чат-шоу Терри Вогана. Она вспоминает: «Я сидела на стуле, а мама с папой сидели на диване. Мы все знали, что по ящику показывают мою сестру, но никто ни словом не обмолвился. Это было что-то нереальное — словно у меня нет прошлого». Вспоминая пережитое, Ингрид может припомнить только один намёк на её происхождение, который позволила себе её приёмная мать до того, как вся правда стала известна Ингрид. Она рассказывает: «Я помню, как мама спросила меня, кто из Битлов кажется мне самым симпатичным, и нравится ли мне Джон Леннон. Я ответила: «Не-а...», потому что Пол Маккартни нравился мне больше». Но выяснив, кто она такая, Ингрид стала собирать газетные вырезки о Джоне. Она восстанавливала для себя его историю посредством газетных статей, книг и интервью по телевизору.

И она заявляет: «Меня просто распирает от гордости за то, чего он достиг».

Ингрид сейчас жаждет увидеть своих ныне здравствующих родственников и вдову Леннона, Йоко Оно. Она говорит: «С удовольствием поговорила бы с Йоко или с двумя мальчиками Джона, Шоном и Джулианом. Я бы расспросила бы их об их отце. Мне хотелось бы знать, говорил ли он обо мне, и что он говорил». Местонахождение двух сестёр Ингрид, Джулии Браун и Джеки Хиггинс, нам неизвестно. Они родились соответственно в 1947 и 1949 годах во время романа их матери с официантом по имени Джон Дайкинс. Последняя информация о Джулии — она работает преподавателем в Честере. У Джеки есть сын, Джон, но она живёт одна. Обе очень просили свою пропавшую сестру объявиться, а Джулия говорила: «Мы встретим её с распростёртыми объятьями».


Секреты
Ингрид обращается к ним через “The Sun”: «Пожалуйста, свяжитесь со мной. Кроме Йоко, только вы знаете о Джоне больше, чем кто-либо. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о моём брате — каким он был, что заставляло его смеяться, все ваши воспоминания, все его секреты. А ещё я очень рада узнать, что у меня есть две сестры».

Также она добавила: «Вы мне необходимы, вы мне нужны. Я не претендую ни на что, кроме вашей дружбы. И Джон тоже бы этого хотел».

Она очень трогательно переживает, что её могут отвергнуть как «неугодную», несмотря на кровные узы. И она просит передать сёстрам: «Я пойму, если вы не захотите встречаться со мной. Если вы не хотите меня знать, если я придусь не ко двору, вы можете просто уйти».

ДЖУЛИЯ И ДЖЕКИ, откликнитесь! Просим вас или тех, кто знает о вашем местонахождении, позвонить в “The Sun” по телефону 01 717 824 182. Мы можем перезвонить.

Объединенная Поп-фирма: Леннон-Оно.

Под комфортабельной, незастеленной кроватью Битла Джона — дощатый пол с утыканными по краям гвоздями с широкими шляпками. Что это за гвозди? Джон объясняет, что однажды сюда пришли его жена и теща и выдернули устилавшее весь пол, от стены до стены, ковровое покрытие. Разумеется, этот «акт» был совершен в отсутствие мужа/зятя, ибо подобные акты творческой ярости не требуют присутствия свидетелей. Надо просто тихонько войти, сохраняя достоинство, присущее культурным людям, и содрать ковер с пола (еще лучше привести с собой ковровщика, который сделает это с профессиональной ловкостью). Всё очень просто — вы сдираете с пола ковер, а гвозди остаются.

Конечно, от такого акта ярости страдает прежде всего сам объект ярости. Но Джон спокоен; он даже находит, что это очень забавно, когда пол утыкан гвоздями, а Йоко даже не знает, что они там есть.

Вообще-то Джону противен этот дом — огромный псевдо-тюдорский особняк в пригороде Лондона Вейбридж (район этот Джон называет «Биржевым поясом»), и они с Йоко собираются в скором времени перебраться в более скромное жилище неподалеку. «В лондонской квартире я жил, как в осаде, поэтому выбрал третий попавшийся мне дом — тот самый, где вы сейчас находитесь», — говорит Джон со знакомой певучей ливерпульской интонацией, глядя во все свои четыре глаза-бусинки на беспорядок вокруг. А беспорядок образуют четыре рода вещей: то, что оставила его жена; то, что успела испортить теща; то, что принадлежит ему лично, и то, что принесла с собой его подруга. То, что оставила Синтия Леннон, в беспорядке разбросано по гостиной. В основном это садовая мебель. Еще она оставила акр фиолетового войлока, которым обиты стены столовой. «Чистка», произведенная тещей, не ограничивается только ковром. Джон клянется, что теща опорожнила все бутылки с хересом и «сжевала» все столовое серебро. Личная собственность Джона распадается на две категории: оборудование для высококачественного воспроизведения звука («хай-фай») и разные причудливые вещицы, вроде часов на подставке, со стетоскопом, обрамляющим их наподобие галстука, Йоко, только что вышедшая из больницы, принесла с собой, кроме самой себя, кучу макробиотиков (вегетарианской пищи) и засохшую орхидею, которая с обреченным видом стоит в темной «мавританской» прихожей.

«Добро пожаловать в Беверли Хиллс» (пригород Лос-Анжелеса, где находятся виллы голливудских звезд), — говорит хозяин, приглашая нас (меня и фотографа Сюзен Вуд) на кухню. Это просторное помещение с раковиной посредине, действительно напоминающее виллы в Беверли Хиллс. Только вместо позолоченной полки для хранения пряностей на стене висит «кемповый»[1] портрет королевы Виктории, а на месте роскошного календаря красуется надпись: «Пьяниц и обжор ждет нищета». А вместо Сандры Ди здесь Йоко Оно. Йоко не то что невысокого роста, а вообще коротышка. Еe лицо (вернее, та часть его, что не закрыта густой копной черных как смоль волос) имеет почти свирепое выражение, а грудь выпячена, как бочка. Только пальцы у нее крохотные и нежные, а в остальном она так же «хрупка», как, скажем, Эрнест Бергнин. Да и сама Йоко не считает себя японским цветком. Она говорит, что когда Джон беспокоится о том, что она может умереть раньше него, она успокаивает его, говоря, что «крепка, как лошадь».

Итак, вот они перед нами — она, хлопочущая над каким-то овощным блюдом, и он, бегающий взад-вперед в поисках чего-то (он всегда что-то ищет). У обоих волосы пахнут шампунем, и оба восхваляют достоинства и прелести «чистой» вегетарианской пищи, которая, как уверяет Джон, дает ему кайф посильнее наркотиков. Через некоторое время мы все сидим, поджав под себя ноги, на полу солнечной комнаты вокруг персидского столика и уплетаем приготовленное Йоко блюдо. Действительно очень вкусно, я спрашиваю, где они познакомились? «В галерее «Индика», — отвечает Йоко. — У меня там была очень важная выставка. Она имела огромный успех. Джон пришел за день до открытия». Джон: «Директор галереи был моим старым приятелем. Он всегда сообщал мне, если было что-то интересное».

Йоко:«Джон подошел к экспонату, который называется «Вбейте гвоздь молотком». Знаете, это очень символично, когда мужчина вбивает гвоздь в девственную доску... Я решила за каждый вбитый гвоздь брать по 5 шиллингов. Но когда хозяин галереи сказал Джону, что надо платить, он на мгновение задумался, а потом спросил, нельзя ли вбить воображаемый гвоздь?! Фантастика! Как раз в этом смысл моего искусства. Это моя игра. Мы оба играли в одну и ту же игру. Я понятия не имела о том, кто он такой, а когда узнала, мне было все равно, потому что в мире искусства Битл... в общем, вы знаете, и потом, он был такой, как все — в костюме...»

Джон:«Вот и нет! Я был небрит и в лохмотьях. Я не спал три ночи кряду. В то время я всю дорогу был на ногах. Я был под кайфом. Никакого костюма на мне не было! То был мой психоделический период. Это отвратительно, что ты принимаешь меня за чистенького буржуйского сынка».

Йоко:«Ну ладно, беру свои слова назад».

Джон:«Я вообще не помню, чтобы она там была в тот день. Я был под крутым кайфом. Потом она мне позвонила. Ей нужны были партитуры моих песен для Джона Кейджа... для какой-то книги».

Йоко:«Ты всегда все перевираешь».

Джон:«А партитур у меня не было».

Йоко:«Ты начинаешь меня нервировать».

Джон:«Что тебя нервирует? То, что я не помню тебя на той выставке? И поделом тебе — за то, что ты сказала, будто я был похож на чиновника из банка».

Мы с фотографом переглядываемся. Джон встает с пола и прыгает на желтую кушетку. Мелькают его голые ноги в тапочках, я ловлю себя на мысли, что, будь я его матерью, я бы стала волноваться. Но я не его мать, поэтому я просто слушаю дальше.

«Мы были друзьями, — продолжает он, — Я приводил ее сюда, когда жена была дома. То-есть мы были просто друзья. Я уважал ее работу. У нее были нелады с мужем, и я пытался научить ее медитировать».

Йоко разливает чай из чайника, который всем своим видом, кажется, говорит: «Я очень красивый чайник, как раз для послеобеденного чая».

«Я приобретала все большую известность, — напоминает нам Йоко, — Моя карьера развивалась превосходно, но с мужем мы не ладили. Мы вечно ссорились из-за того, кто должен первым подходить к телефону. Муж хотел сам отвечать на все звонки, чтобы быть в курсе всех моих дел. Видите ли, я всегда смотрела на него, как на своего помощника, а он хотел, чтобы всё было, как у Джудит Малина и ее мужа (из «Живого театра»). Тогда мне нужно было только одно: чтобы был человек, который понимал бы мое искусство. Мне нужен был продюсер. Любовь — это прекрасно, но — она искоса смотрит на Джона в лукавой усмешкой — она отнимает столько времени! А работа страдает. Я сейчас так мало работаю».

«Что ты хочешь этим сказать? — взвизгивает Джон, вскакивая, как будто его внезапно толкнули. — Тебе еще никогда не было так легко работать, как сейчас, потому что если не найдется продюсер, то им буду я сам. Я буду делать свою битловскую работу и одновременно заниматься твоей работой. Тем более, что битловской работы сейчас не так много».

Я тянусь за курагой и спрашиваю Джона, когда он думает прекратить свою битловскую деятельность.

«Когда надоест», — отвечает он. Позднее в комнате появляется высокая девушка, круглолицая и суетливая. Она пришла наниматься в секретарши. Но Джон и Йоко к этому времени куда-то исчезли. Девушка объясняет нам (потому что больше некому), что потратила всё утро, чтобы добраться сюда на поезде. Бедняжка стоит посреди кухни в своей мини-юбке и городских туфлях и не знает, что делать.

Наконец появляется Йоко и уводит девушку куда-то в другую комнату, а Джон опять прыгает на желтую кушетку. Он очень бледен. Но он кажется таким умиротворенным, таким «домашним», что я начинаю думать, что, может, и не стала бы волноваться за него, будь я его матерью.

«У нас одинаковые взгляды, — говорит он, — и мы оба так одиноки. Мы мечтали об одном и том же, видели одни и те же сны. Мне часто снилось, что я встречаю эту женщину. Я знал, что она будет не из тех, кто покупает пластинки «Битлз»... А как было с Син? Она забеременела, вот мы и поженились. У нас с ней было мало общего. Но это меня не беспокоило, потому что она была такой спокойной, а я редко бывал дома. Иногда мне всё надоедало, и тогда я начинал думать: «Где же она, моя настоящая любовь?» Надежда никогда не покидала меня. Потом все это проходило, и я успокаивался. Наверно, у всех есть такие моменты, когда мечтаешь о той, единственной. О какой «той»? Ну, если говорить обо мне, то я мечтал о женщине, которая давала бы мне не только физическое, но и интеллектуальное удовлетворение. Мне нужна была женщина, с которой я мог бы быть самим собой. Конечно, с Син я поступил, как трус. Я не мог просто уйти от нее и жить один. А теперь Син говорит в газетах, что мы жили хорошо и она ничего такого не подозревала. Не могу этого понять... Вначале мне просто нравилось общество Йоко. Я не подозревал, во что это может вылиться. Вскоре после того как мы познакомились, я перестал мечтать о «той единственной». А потом я поехал к Махариши. Йоко осталась здесь. Я продолжал склонять ее к медитациям, но все это было еще не то. Потом, в Индии, я получал от нее такие письма: «Я облако. Посмотри на небо, и ты увидишь меня!» Читая эти письма, я приходил в страшное возбуждение. В них не было ничего, что обычно пишут жены и тещи; они бы ничего там не поняли. В Индии я начал думать о Йоко как о женщине, а не просто как об умном человеке. Конечно, я не отвечал на ее письма. Знаете, всё, что пишет Битл, сразу попадает в Америку на страницы «Конфиденциала». Потом я вернулся, вот тогда-то все и началось...»



Тремя днями раньше...

Комната в конце коридора на третьем этаже лондонской больницы «Королева Шарлотта». Стены увешаны фотографиями: Ринго танцует с Элизабет Тэйлор; Боб Днлан на траве; фото обнаженных Джона и Йоко с обложки их совместного альбома «Два девственника»; Эд Салливан, вполне одетый, на дверце буфета. «Полно еды в этом буфете», — орет Джон голосом гида-кокни. — Битл Джон не скупится на расходы!»

Позавчера у Йоко был выкидыш. Она обвиняет в этом «нервное напряжение из-зa наших двух разводов». Но сегодня обычный деловой день. Йоко сидит в своей постели. Она поглощена работой: ее пальчики, как маленькие молоточки, ударяют по клавишам пишущей машинки. По кровати разбросаны газетные вырезки про нее и Джона. По ним она сочиняет песни. Тем временем Джон мечется по комнате. Глаза его дико сверкают. Как всегда, он что-то ищет. «Где же оно? Где?» — кричит он, ползая под кроватью. Записанный на пленку голос Йоко поет одну из ее «газетных» композиций: «Е-э-э-э-го подру-у-угу Йо-о-о-о-ко Оно держа-а-а-а-а-ли под наблюдением», — монотонно тянет пронзительный магнитофонный голос. Внезапно раздается осторожный стук в дверь. Дверь приоткрывается и показывается голова испуганной женщины. «Счет для мистера Леннона», — шепчет женщина, показывая на бумажку, которую держит в руке. «Бадшoe спасибо», — гнусавит Джон.

Он весь сияет. Затем, уткнувшись носом в бумажку, произносит: «Откуда им известно, куда мы пойдем, до того как мы действительно пойдем?» Ему никто не отвечает, он не настаивает, потом подходит к Йоко, склоняется над ней и говорит: «Ты поправляешься». «Я знаю, дорогой», — говорит она, не совсем одобряя его несерьезный тон.

Сидя на полу у кровати, я изучаю толстую квадратную книжку Йоко под названием «Грейпфрут». Некоторые «стихи-инструкции» мне очень нравятся, например: «Ведром выкрадите луну из воды. Продолжайте выкрадывать, пока луна не исчезнет из воды». Йоко то и дело отрывается от своей работы, чтобы объяснить мне свое искусство — и все это для моей статьи в «Луке», на которую Джон дал согласие, «чтобы мир узнал, что Йоко изобрела концептуальное искусство», а Йоко дала свое согласие, «чтобы мир узнал, что я изобрела концептуальное искусство». Мне не совсем ясно, что значит «концептуальное» искусство, поэтому на другой день я иду к одному критику-искусствоведу, который, как утверждает Йоко, сможет все мне растолковать.

«Это искусство, существующее в вашем воображении», — объясняет критик. Потом я расспрашиваю его о фильме Йоко, где показывается 365 голых ягодиц. Критик оживляется: «В человеческих задницах столько разнообразия, что это просто потрясающе. А возьмите ее сценку с обрезанием платья: она вышла в своем лучшем платье и предложила публике порезать его ножницами. Сначала была гробовая тишина, а потом... началось что-то страшное. Начав, люди не могли остановиться. Они обезумели. Ясно, что от платья ничего не осталось, и она осталась на сцене голая».

Йоко, как будто покинутая двумя другими колдуньями (намёк на пролог из «Макбета»), стоит у плиты и помешивает ложкой в кастрюле. Прижимая волосы к груди, она подается вперед я деревянной ложкой пробует свою стряпню.

Вот уже третий день как мы собираем материал для нашего рассказа. За это время мы обе — я и Сюзен — полюбили Джона. Его нельзя не полюбить. Он похож на взрослого ребенка — такой бесхитростный, милый и забавный. Нет, не забавный, вернее сказать — с причудами. Егo причуды изобретательно-детски озорные, милые и такие «желтосубмаринные», что ли. Кажется, и мы ему нравимся. «Добрые флюиды», — говорит он. С самого начала то глупое совпадение, что мы трое — Йoкo, Сюзен и я — все ходили в школу Сары Лоуренс, привело его в страшный восторг своею абсурдностью. В нем сильно развито чувство абсурда. С тех пор он не перестает шутить по этому поводу. Всякий раз, когда кто-нибудь из нас вспоминает очередную школьную подругу, он вставляет: «А что стало с Сэйди Фуц, хотел бы я знать?»

Сюзен, кажется, в восторге от Йоко. Но не я. По правде говоря, Йоко меня раздражает. Не по моральным соображениям. И не потому, что я не уважаю ее искусство. Я уважаю его. Может, это и не искусство, но, как бы это ни называлось, это творчество, и она серьезно к нему относится. Да и вообще я считаю, что искусство «фар-аут» или «нон-арт» расширяет нашу осведомленность, позволяя разобраться в том, что у нас глубоко внутри («фар-ин»). И потом, иногда так приятно заниматься глупостями, — вы не находите? Но беда Йоко в том, что когда она делает глупость, она не считает это глупостью. У Джона бесконечно больше юмора в этом отношении. Кроме того, он не «прет» вперед так нагло, как это делает она. Я сомневаюсь, что он когда-либо «пер». А Йоко... Сказать, что она честолюбива, значило бы сделать ей комплимент. Она действительно «прёт вперед», как это делают 20-летние актрисы. Но ей 34. А Джону, между прочим, 28.

К тому же, Йоко любит командовать. Она покрикивает на сотрудников фирмы «Битлз» «Эппл», а они мстят ей за это ненавистью. Она пытается командовать и нами. «Пишите вот так», — кричит она. В общем, она мне не нравится. А сегодня она меня просто раздражает. Наш разговор начался с выговора, который я получила от нее за то, что в прошлый раз просыпала немного сахара на скатерть и забыла смахнуть его. Через минуту она оправдывается: «Мы действительно тяжелые люди». Потом она немного «отходит» и начинает говорить о предмете, который занимает ее больше всего — о себе самой.

Я спрашиваю Йоко о ее родителях (я смутно припоминаю по школе, что она происходит из семьи видного токийского банкира). «Мои родители любили друг друга, — говорит она, — но меня они не любила. Отец был очень далек от меня. В детстве, если мне хотелось его увидеть, я должна была звонить ему на работу и договариваться о встрече. А у матери была своя особая жизнь. Она была очень красива и молодо выглядела; помню, она говорила мне: «Ты должна радоваться, что твоя мать так молодо выглядит». А мне нужна была мать, которая не употребляет косметику и сидит со мной дома. Я была страшно одинока. В школе я опережала всех по умственному развитию, но друзей у меня совсем не было...»



Рассказ продолжается: семья Йоко переехала в Скарс-дэйл. Йоко поступила в школу Сары Лоуренс и вскоре вышла замуж за скрипача, своего соотечественника. Родители, не одобрявшие этот брак, лишили ее финансовой поддержки за то, что она вышла «за человека из средних слоев».

Этот брак продолжался недолго. Тем временем Йоко сняла комнату в нью-йоркском богемном квартале Гринич-Виледж, в чердачном помещении, и стала любимицей мира подпольного искусства. Вскоре она вышла замуж за американца по имени Тони Кокс. У них родилась дочь Киоко. Сейчас ей 5 лет. Она живет в Америке вместе в отцом. (Сыну Джона, Джулиану, тоже 5 лет). Йоко говорит о своей дочери одобрительным тоном, но не слишком тепло. Я спрашиваю, не угнетает ли ее разлука с дочкой? «Сейчас так надо», — говорит она. Не боится ли она, что поступает с Киоко точно так же, как ее собственные родители поступали с ней самой? Психологи, говорит она, считают, что люди обычно относятся к своим детям так же, как в свое время их собственные родители относились к ним самим. С этими словами она обрывает головку салата, моет ее и затем тщательно высушивает.

Раздается телефонный звонок. Он повторяется снова и снова, но Джон как будто не слышит его — он о чем-то задумался, вперив остекленелый взор в одну точку. Внезапно он вскакивает и рывком бросается к телефону. Следует типично ленноновский разговор: «Алло, Что? Чего? О чем? Я забыл. Про что? А, ну да. О'кей. Пока». Затем он снова прыгает на кушетку и лежит, свернувшись калачиком, как будто он и не покидал ее.

Наш визит подходит к концу. Йоко всё еще на кухне — готовит очередное вегетарианское пиршество, — а Джон болтает обо всем понемногу, как всегда, перескакивая с одного на другое: «...значит, когда пришел рок-н-ролл, я ушел в него с головой. Отвратить всех этих снобов oт джаза — вот в чем была моя цель. Потом я написал эти две книжки — “John Lennon. In His Own Write” и“A Spaniard In The Works”. Я вращался в мире искусства. Потом я решил: если искусство — это то, что я видел в школе (бородатые типы и прочее), то я не художник. Меня выгнали из колледжа. Но тогда мне уже было наплевать, потому что я был Битлом, и наши дела шли всё лучше».

«...Сначала я не хотел жениться. Я и Йоко — мы ловили такой могучий кайф от того, что просто любили друг друга, как молодые влюбленные. Но потом, когда мы узнали, что у Йоко будет ребенок, мы сели, подумали и решили пожениться. Да, мы ведем богемную жизнь, но если бы у нас родился ребенок, ему было бы весело с нами, не правда ли?»


Бетти Роллин
«Лук», 18 марта 1969 г.
__________________________________________________________________________________


Интервью Джона Леннона и Йоко Оно
Дэвиду Уиггу, газета “Daily Express”

Этот материал, составленный из двух интервью David Wigg (данных 8 мая 1969 и в период с февраля по апрель 1970), был включен в альбом “The Beatles Tapes”.

Уигг: Джон, чего вы с Йоко желаете добиться? Видимо, вы вкладываете много труда в ваши проекты?
Джон: Главное, чего мы хотим, — это сохранить мир. Все делается ради этой великой цели. Мы делаем, что можем.
Уигг: Ты считаешь, что недельным «бед-ин» в Амстердаме вы чего-то достигли? Были ли какие-нибудь обнадеживающие результаты?
Джон: Их было много. Прежде всего, мы посмешили людей, и это уже хорошо. Мы — как ветер, нас не видно, но когда ветер дует — деревья гнутся... Кроме того, на основе этого мы создадим хороший фильм и альбом. Многие люди нам писали, и не только из Америки и Англии, а со всего мира. Один парень написал: «Сейчас, после того, что вы сделали в Амстердаме, я не пойду в армию и хочу отпустить длинные волосы...» То, что мы хотим сказать, символично и действенно. Сделай что-нибудь для мира, хотя бы отрасти длинные волосы или лежи в постели. Сделай что-нибудь, как я, чего никто не сможет уничтожить.
Уигг: Вы считаете это позитивной программой? Может быть, можно сделать нечто более существенное?
Джон: Наша акция — это стимул для других людей. Сделаем хоть что-нибудь хорошее для мира, мы это начали...
Йоко: Сейчас наша очередь. Если мы были вдохновителями хотя бы для одного жеста — уже хорошо. Если вы думаете, что можно что-то сделать лучше, то сделайте это! Превзойдите нас! А мы постараемся продолжить игру и превзойти вас! Таким образом наши дела будут развиваться все лучше и лучше. Это свое-образное соревнование за мир.
Уигг: Многие ли думают, что война остановится, если все неделю будут лежать в кровати, протестуя так против войны?
Джон: Разве это не лучше, чем производство оружия и бомб? Представьте себе, что американская армия неделю оставалась бы в постели! А если бы весь мир это сделал — не было бы войны целую неделю. Может быть, только тогда многие бы поняли, что это значит.
Уигг: Если бы пришлось воевать, Джон, сражался бы ты за свою страну?
Джон: Я бы никогда не напал первым. Вероятно, я бы оборонялся, я — пацифист.
Уигг: Если бы с тобой что-нибудь случилось, как бы ты хотел, чтобы тебя вспоминали?
Джон: Как великого борца за мир.
Уигг: Если бы можно было вернуть прошлое, хотел бы ты оставить все как есть, быть Джоном Ленноном, участником группы «Битлз»?
Джон: Я не жалею ни о чем, особенно с тех пор, как встретил Йоко. Это придало смысл моей жизни.
Уигг: Что тебе особенно привлекло в Йоко?
Джон: Я просто попал в точку.
Йоко: Я была очарована, когда встретила Джона. Мы во многом схожи, и в тоже время совершенно разные; это особенное, волшебное ощущение. Я была сама с собой, одиночество было моей наибольшей проблемой, ибо я боролась сама с собой, а сейчас мы вместе, и это самое большое счастье в моей жизни.
Уигг: Джон, ты выглядишь сейчас самоуверенным, раньше ты был каким-то испуганным... Чем ты это объяснишь?
Джон: Это сделала Йоко. Она выделила во мне мое настоящее «я». Я был в напряжении и нервничал, как и все другие, но сейчас я стал более уравновешен-ным, чем когда-либо со времен детства.
Уигг: Ты хочешь сказать, что это самый счастливый период в твоей жизни? Думаешь ли ты, что все твои предыдущие поступки, такие, как путешествие в Индию, были поисками помощи?
Джон: Да, да. И поэтому я не жалею ни о чем. Я всё ещё верю в медитацию и временами упражняюсь в ней. Я встретил Йоко до путешествия в Индию и имел достаточно времени обо всем хорошо подумать. Три месяца медитации и размышлений... А когда вернулся, то влюбился в Йоко, и это был конец.
Уигг: Джордж однажды сказал, что англичане не очень-то жалуют «Битлз». Согласен ли ты с этой оценкой?
Джон: Это было и раньше. С нами всегда так поступали. «Битлз» всегда считались детьми Англии, и когда на вас нападает своя семья — это в порядке вещей, но когда это делает кто-то другой, то британцы встают на нашу защиту. На самом деле как в семье, и Джордж этим очень задет. Это очень ранит, когда на вас ополчится вся семья, хотя бы даже обоснованно. Мы чувствовали себя задетыми, потому что знали — англичане нас любят, но я не верю в этот метод. Не верю, что детей надо бить, этим многого не достигнешь.
Уигг: Ты не веришь в силовые методы?
Джон: Не верю, что детей нужно бить, чтобы их исправить. Думаю, телесные наказания — это не ответ. Убийце мы не поможем тем, что убьем его. Конечно, мы не можем рассчитаться со всеми убийцами, потому что тогда пришлось бы убрать много политиков.
Уигг: Воспринимаешь ли ты серьезно то, что делаешь?
Джон: Да, но я люблю этакую сумасшедшинку.
Уигг: Многие люди не относятся к вам серьезно...
Джон: Это хорошо, ведь это часть наших принципов: не быть понятыми слишком всерьез. Думаю, наши противники, кем бы они ни были, лишены чувства юмора. Мы — юмористы, и наши шансы намного лучше, потому что все серьезные люди — Джон Кеннеди, Мартин Лютер Кинг, Ганди — все в конце концов были убиты.
Уигг: Это интересная мысль. Значит, вас не волнует, что вас называют шутами?
Джон: О, нет. Мы готовы быть клоунами всего мира.
Уигг: В одном интервью французскому радио ты сказал, что считаешь себя богом. Ты в самом деле так думал?
Джон: Мы все — боги. Иисус говорил: «Царствие Божие — в тебе самом», в Индии говорят то же самое. Это основа любой религии. Я — не бог с большой буквы, но в каждом из нас есть потенциальный бог и потенциальный дьявол.
Уигг: Значит, ты веришь в жизнь после смерти?
Джон: Несомненно, я верю в это.
Уигг: Что значит для тебя жизнь? Тебе было бы все равно, если бы она закончилась завтра, или ты хотел бы дожить до глубокой старости?
Джон: Я хотел бы дожить до старости вместе с Йоко. Смерти не боюсь. Не знаю, как она выглядит, но готов к ней, потому что не верю, что она существует. Думаю, это как переход с одного поезда на другой.
Уигг: Ходишь ли ты в церковь?
Джон: Я не ощущаю потребности в этом. Уважаю церковь из-за святости традиций, из-за людей, которые верят ей столетиями. Однако избегаю её, потому что много плохих дел совершалось именем Христа и церкви. Донован как-то сказал, что посещает свой собственный храм ежедневно. Кому необходимо по-сещать церковь — пусть в неё идут, а те, у кого все святыни в голове, должны заниматься своим делом.
Уигг: Говорят, ты хочешь опять вернуться на сцену и снова будешь выступать, это правда? Хотел бы ты видеть себя в составе «Битлз»?
Джон: Да, я думаю выступать, но снова выступать вместе с битлами — это намного большая проблема, чем с «Пластик Оно Бэнд», ибо «Битлз» окружены ореолом славы и таинственности. Люди неизменно будут сравнивать нас и говорить: «Это не то, что было когда-то...»
Уигг: Значит, так вопрос не стоит?
Джон: Не то, чтобы не стоит, но это огромная ответственность, учитывая ту атмосферу вокруг «Битлз», когда все ожидают появления на сцене чуть ли не Господа Бога...
Уигг: Стремишься ли ты поддерживать эту мистичность?
Джон: Может быть. Возьмите Элвиса — он всегда на месте. Несмотря на постоянные слухи о его гастролях в Англии, он еще не дал здесь ни одного концерта.
Уигг: Каково твоё желание относительно будущего «Битлз»?
Джон: Я бы, конечно, хотел, наконец, получить деньги, которые мы заработали, и наш хороший друг мистер Кляйн заботится об этом. Хотел бы, чтобы все члены группы были счастливы и осуществили все, что захотят. И что бы с нами ни произошло, мы всегда будем друзьями. Следовательно, мы желаем счастья каждому в отдельности, а будет ли это в виде группы — время покажет.
Уигг: Многие отмечают, что внешний вид и поведение «Битлз» постоянно меняются. Это последствия взросления?
Джон: Когда мы только появились, то выглядели иначе, чем другие, и тогда наши прически считались необыкновенно длинными. Сегодня длина волос, которые мы раньше носили, считается невероятной — значит, люди говорят о нас то же самое. Прически, которые были у нас в начале 60-х, позднее переняли люди с телевидения и из деловых кругов, но когда они впервые их увидели, это считалось невероятным. Нельзя судить о книге по её обложке. Нельзя судить о людях по их виду, знаю это из своего опыта. Я пережил много неприятностей, думая, будто все, кто не имеет длинных волос, — не борются за мир и не могут быть настоящими людьми. А сейчас среди моих самых лучших друзей немало людей с короткими прическами.
Уигг: Когда ты планируешь записи с «Битлз»?
Джон: Вообще, таких планов сейчас нет, но если кто-нибудь из нас начнет какую-либо вещь, то, возможно, к нему присоединятся другие. Такова сейчас ситуация. «Битлз» нужно вскрыть. Может быть, мы решим сделать что-то, что будет являться альбомом «Битлз». Впрочем, мы разошлись только в сентябре.
Уигг: А хочешь ли ты записываться с группой?
Джон: Думаю, «Битлз» — хорошее средство общения, и я бы не разрушал его необдуманно.
Уигг: Я спрашиваю тебя об этом потому, что говорят, будто бы вы между собой ссоритесь, что ты и Пол не разговариваете друг с другом, что это конец «Битлз»?
Джон: Я послал всем около двадцати открыток из Дании. Я не разговаривал с ними о работе, только с Джорджем. Я был на отдыхе и дал им знать о себе. Мы так общаемся, когда не можем физически быть вместе. Все эти разговоры были вызваны в основном появлением Аллена. «Битлз» были подвергнуты нажиму со всех сторон, и мы просто были вынуждены проводить время в ссорах. Это трудно выдержать, но во время всей этой суматохи мы записали “Get Back”, “Abbey Road” и ещё несколько синглов. Сейчас мы отдыхаем друг от друга поодиночке, и ставить крест на нас не стоит...
Уигг: Джон, без сомнения, ты поддерживаешь какие-либо политические действия, потому что искренне веришь в них. Но изучаешь ли ты людей, проводящих ту или иную кампанию, прежде чем присоединиться?
Джон: Я тщательно изучаю их, общаясь с ними долгое время. Например, я ничего не знал о Майкле из движения чёрных до того, как он обратился ко мне. А когда мы встретились, мы говорили, и говорили, и говорили, и он разъяснял мне свою позицию по поводу насильственных и ненасильственных методов борьбы за права чёрных, рассказывал, что у него столько же врагов в движении чёрных, как и среди белых, из-за его выбора мирных методов. То же и с кампанией Ханратти, — мы провели много часов с его родителями, юристами и свидетелями, так что у нас нет ни тени сомнения в справедливости того, за что мы выступаем. Конечно, лучше всего можно изучить людей, общаясь с ними. Я предпочитаю судить о людях не на основании того, что о них пишут, а на основании того, каковы они на самом деле, и я убеждён в искренности как Майкла Экс, так и защитников Ханратти.
Уигг: А ты пытался разобраться в причинах действий тех или иных людей, а не просто делать выводы по тому, какими они кажутся?
Джон: Я всегда пытаюсь разобраться в причинах действий.
Уигг: Я задавал вопрос, изучаешь ли ты людей, которым оказываешь политическую поддержку, так как, когда я готовил материал о твоей поддержке родителей Ханратти, мне позвонил один человек и заявил: «Джон Леннон хочет посмотреть, что его ожидает, и ты тоже!» То есть это была прямая угроза... и вы-слушивать это было очень неприятно. Но ты, кажется, занимаешься многими вещами, которые имеют не только приятные стороны?
Джон: Жизнь вообще имеет не только приятные стороны. Например, наша кампания неприятна для тех, кто в ответе за судебную ошибку с Ханратти. А кому-то неприятна нагота, кому-то — длинные волосы, и кому-то всегда будет неприятно даже то, что мы будем вместе.

Любить Джона Мэй Пэнг,Генри Эдвардс.


Глава 1


В то августовское утро, едва зазвенел будильник, я вскочила с кровати и пошла принять душ. Был понедельник, которого я никак не могла дождаться весь уик-энд, потому что больше всего я любила наблюдать за Джоном во время записей, и вот он после более, чем года безделья готовился провести свою вторую неделю в студии. Всего тринадцать дней назад он преподнес нам удивительную новость. «Мне нужно заставить себя работать», — сказал он и на моих глазах заперся в соседнем со мной кабинете апартаментов Джона и Йоко в Дакоте и начал неистово писать. Через два дня он появился с законченным набором новых песен. По совпадению, Йоко только что закончила свой новый альбом «Feeling The Space» («Чувство Космоса»). Она использовала новую группу. «Не отпускай их, — распорядился Джон. — Я хочу в этот раз поработать с новыми музыкантами».
И тогда Йоко сказала мне, что я должна быть ЕДИНСТВЕННЫМ ассистентом Джона в студии для работы над новым альбомом.

Я любила Джона и Йоко. Я работала на всю катушку, порой круглые сутки, исполняя обязанности их личного помощника с конца 1970 года, делая все, что от меня требовалось. И теперь мне предстояло быть рядом с ним каждый вечер в студии.

Когда мы отправились в студию в первый раз, Джон очень нервничал, но все равно начал работать. К концу той недели он записал основные партии всего альбома. Несмотря на свою нервозность и годовое отсутствие, Джон показал, что способен работать в своем обычном изумительном темпе.

«Так продолжайте играть в те игры сознания бесконечно», — напевала я чуть слышно в то время, как мы подъезжали к Дакоте в то прекрасное летнее утро. Это была строка из «Mind Games» («Игры Сознания») — песни, которую Джон записал на предыдущей неделе. В этой песне он хотел продержать слово «mind» пять долгих тактов, но ему не хватало дыхания. «Я соединю два куска вместе», — решил он после нескольких попыток и продолжил работу. В течение той недели мы увидели результаты той и других бесчисленных проб и эффектов.

Дождь ли, солнце ли, ночь или день — у Дакоты всегда ктонибудь околачивался в ожидании божественного появления Джона. В то утро это была какая-то безликая женщина. Я быстро прошла, замедлив шаг только для того, чтобы взглянуть в суровое лицо индейца, охранявшего главный вход. Было так солнечно и радостно, что индеец не выглядел столь свирепо, как обычно. «Отличный денек сегодня», — сказал охранник, когда я проходила мимо него через ворота.

Дакота состоит из четырех секций, и Джон с Йоко жили в секции А. В каждой секции есть главный вход и вход для прислуги. Я прошла через двор к секции А, вошла во вход для прислуги и поднялась на лифте на седьмой этаж. Взяв почту, что лежала перед входной дверью апартаментов Леннонов, я открыла двери из розового дерева, ведущие прямо в кухню. Когда я прошла в свой кабинет и села за стол, в дверях появилась Йоко.

«Мэй, мне нужно поговорить с тобой», — сказала она. Босая, в свисающем до пола голубом в клеточку фланелевом халате, со спутанными вокруг лица черными волосами, в то утро она походила на маленького несчастного ребенка.

Йоко закурила «Кул», после чего села передо мной. Я автоматически достала свой стенографический блокнот, готовясь записать задание на день. Ей, похоже, было трудно начать.

«Послушай, Мэй, — наконец выдавила она, — у нас с Джоном что-то не ладится. Мы поссорились. Мы расстаемся».

Я положила блокнот и с удивлением посмотрела на нее. Йоко редко бывала со мной откровенна, и я была удивлена. До меня доходили разговоры о том, что Джон и Йоко будто бы проходили курс секс-терапии Мастерса и Джонсона в Сент-Луисе по причине своих сексуальных проблем.

В течение предыдущих двух недель, предшествовавших тому дню, я отметила, что они избегали находиться вместе в одной комнате, а если встречались, то не разговаривали. Я предположила, что Джон и Йоко переживают такую фазу — они были женаты уже четыре года и были вместе уже пять лет. Прожив пять лет, считала я, любая пара начинает испытывать проблемы, особенно когда они так активно вовлечены в дела друг друга, как это было у Джона и Йоко. Я была уверена, что они преодолеют это и игнорировала все эти слухи.

«Джон, наверное, начнет гулять с другими, — продолжала Йоко. — Кто знает, с кем он свяжется?» Она пожала плечами. Потом улыбнулась мне. «Мэй, я знаю, ты очень нравишься ему».

Я не могла поверить своим ушам. О чем она говорит?

«Я? Нет, Йоко, не может быть», — сказала я. Мне не хотелось, чтобы Йоко думала, что ее проблемы с Джоном как-то связаны со мной.

«Мэй, все нормально. Я знаю, ты нравишься ему. Если он попросит тебя пойти с ним, — иди.» Йоко посмотрела мне прямо в глаза. «Я действительно думаю, что тебе следует так сделать», — снова сказала она.

К тому времени я знала, что пожелания Йоко на самом деле были приказами. Это новое «пожелание», однако, было похоже на безумие.

«Я не могу гулять с Джоном», — пробормотала я.

«Но почему же?»

«Он женат, он мой хозяин».

«Все нормально, Мэй, все нормально. Я СЧИТАЮ, ЧТО ТЕБЕ СЛЕДУЕТ ПОЙТИ».

«Но я не хочу гулять с Джоном, и он не хочет меня. Откуда у тебя такая бешеная идея?»

Йоко немного помолчала. Затем она решила зайти с другой стороны: «Мэй, сколько тебе лет?»

«Двадцать два».

«Ты очень много работаешь. У тебя нет времени пообщаться с людьми. У тебя нет мужчины. Не так ли?»

«Да».

«Ты не хотела бы иметь своего мужчину?»

«Да».

«Но у тебя нет времени, чтобы найти кого-нибудь. Так ведь?»

Я промолчала.

«Разве это не было бы проще?»

Тут у меня начала кружиться голова, однако Йоко не отставала.

«Разве ты не понимаешь? Тебе ведь будет лучше, если ты будешь с Джоном. Тебе что, не нравится Джон?!»

«Нравится, конечно».

«Ты хочешь, чтобы ему нагнилили?»

«Нет».

Йоко видела, как я разнервничалась, однако не собиралась отступать.

«Я знаю, что Джон начнет гулять с другими. Мне бы хотелось, чтобы с ним был кто-то, с кем ему будет хорошо. Ты согласна?»

«Да».

«Разве ты не хочешь, чтобы с ним был кто-нибудь, вроде тебя, чем кто-то, кто нагнилит ему?»

Я не отвечала.

То, что я не отвечала, раздражило ее и сделало еще более решительной. «Я предпочитаю, чтобы он был с тобой. Тогда он будет счастлив».

Она снова ищуще посмотрела на меня.

«Все будет отлично. Он будет счастлив. Все нормально».

«Я не могу, Йоко. Я не могу гулять с Джоном», — твердо повторила я.

Она не слушала. «По-моему, сегодня вечером, когда вы поедете в студию, будет самое время начать. А теперь, успокойся. Не беспокойся ни о чем».

Йоко встала и смяла свой окурок «Кула».

«Я все устрою».

И она выскользнула из комнаты.



* * *
Я знала, что это было задание. Слова Йоко всегда были заданием. «Йоко такой человек, который всегда старается заставить тебя делать то, что ты не хочешь делать, — любил говорить Джон. — Например, она хочет, чтобы вы построили дом. Это будет десятиэтажное здание, и она хочет, чтобы вы построили его на следующий день. Вы говорите, что не можете этого сделать, но она уже все решила и заставит вас сделать это в любом случае. Она вытрясет из вас душу, пока вы не сделаете этого. И самое интересное, что она просто звонит вам и говорит: «Давай, начинай.» Она будет звонить и звонить тебе, старина. Типа: «Ну, сколько ты сделал? Ну, сколько ты сделал?» Она будет продолжать в таком же духе, и ты скажешь: «Ладно», и она будет продолжать подталкивать и подталкивать тебя, и ты вдруг неожиданно для себя построишь дом. Вот так она это делает. Йоко просто восхитительна!»

Мне предстояло столкнуться с этим. Наблюдая за совместной жизнью Джона и Йоко, я знала о ее сверхъестественной способности заставлять его делать все, что ей захочется. Она умела убедить его, что все, чего хочет она всегда в ЕГО собственных интересах. Может, она уже убедила его, что это в его же прямых интересах — уйти со мной? Может, мне предстояло быть примером того, как она просит кого-нибудь построить дом? И чего она захочет потом?

Спокойствие Йоко просто шокировало меня. Было неприятно, что она с такой легкостью вручает тебе собственного мужа, человека, которого уважает и любит столько людей.

Я не хотела ссориться с Джоном и Йоко. Я любила свою работу и не хотела терять ее. Я просто хотела поговорить с Йоко, чтобы уйти. Но этого не произошло. В моей голове все время вертелось: «Я предпочитаю, чтобы он был с тобой... По-моему, сегодня самое время начать». Я не могла поверить в происходившее со мной, я чувствовала, что попала в ловушку, и мне было дурно. Чем больше я ходила по комнате, тем хуже мне становилось. Я остановилась у окна и посмотрела на Центральный Парк. Залитый солнечным светом, в то чудесное летнее утро парк казался, как никогда красивым. Я стояла, глядя в окно, и вдруг расплакалась.




Глава 2


Я никогда не мечтала встретить Джона Леннона, тем более стать его личным ассистентом. Осенью 1969 года, после учебы в нью-йоркском городском колледже, мне так захотелось окунуться в настоящую жизнь, что я решила бросить школу и наняться на первую попавшуюся работу. Я пришла в компанию, занимавшуюся велосипедами на Бродвее, 1700, и служащий сказал, что даст мне знать. Когда я снова оказалась в приемном холле этого здания, я взглянула на указатель. На нем, в качестве одного из подразделений «АВКСО Индастриз» значилась компания «Эппл Рекордз». Эппл — БИТЛЗ! Я вновь поднялась по лестнице.
К моему великому изумлению меня взяли сезонным служащим в контору: секретарь, приемщик, оператор на коммутаторе, машинопись, рассыльный и канцелярская работа — все за самую низкую в компании зарплату в девяносто долларов в неделю. Мне сказали, что в следующий понедельник мне необходимо явиться к десяти часам, чтобы начать работать в компании, занимавшейся делами БИТЛЗ и Роллинг Стоунз!

Я очень хорошо помню тот понедельник. Изнемогшая от нетерпения, я пришла на полчаса раньше. Во всем офисе было пусто. Без четверти десять явилась секретарша, и я представилась. Едва взглянув на меня, она поняла, что я волнуюсь. «Выпей кофе, — сказала она, — расслабься. Ни о чем не беспокойся, он скажет, что тебе делать.» Алан Горовиц был управляющим АВКСО Индастриз.

Секретарша, которую звали Марси, сделала мне кофе.

«Сейчас единственное спокойное время дня, — сказала она, — ты не поверишь, сколько у нас здесь работы.» Через 15 минут, точно в десять, явился Горовиц. В своем деловом костюме он был похож на молодого банковского служащего. Он провел меня к маленькому столу, стоявшему перед большим кабинетом.

«Будешь работать здесь. Кабинет позади тебя принадлежит Гарольду Сидеру. Он наш юридический консультант. Если ты понадобишься ему, его секретарь скажет тебе, что надо делать. Между делом можешь рассылать по почте чеки».

Первые три дня я рассылала чеки, а также шаталась по конторе, чтобы расслабиться. К концу первой недели я также работала на коммутаторе, и когда снова усаживалась за приемный столик, то впивалась глазами в лифт. Каждую секунду я ждала, что двери распахнуться, и появится кто-нибудь из БИТЛЗ или Роллинг Стоунз. Вскоре стало понятно, что мои фантазии напрасны. В АВКСО царил БИЗНЕС.

Я ожидала, что АВКСО будет походить на те компании звукозаписи, о которых я читала в журнале «Роллинг Стоун». Думала, что все стены будут завешаны золотыми пластинками, и в каждой комнате будет звучать музыка. Я также думала, что там будут постоянно торчать всякие рок-звезды, и все будут целыми днями разговаривать о рок-н-ролле. Я ожидала, что все там будут так же, как я, любить музыку. Я ошибалась. Все служащие выглядели, как молодые банкиры или страховые агенты. Их секретарши были, в основном, женщинами средних лет, которые уже много лет работали в компании, — милые, приветливые женщины, никогда не упоминавшие о рок-н-ролле.

Большой организации в АВКСО не было, но работы было много. Работали с большим напряжением. Причиной тому был Аллен Клайн, президент АВКСО, который хотел показать своим новым клиентам, БИТЛЗ, что они не ошиблись в выборе своего нового менеджера, и что его метод — полный финансовый контроль, дающий максимальную прибыль, — это тот путь, которым следует идти.

Клайн ухитрился создать компанию, в которой контролировались абсолютно все расходы и приходы — компанию по делам рок-н-ролла во вкусе традиционной бухгалтерской фирмы.

Управление делами Роллинг Стоунз и БИТЛЗ сделало Клайна одним из самых влиятельных людей в музыкальном бизнесе. В прессе кто-то назвал его Робин Гудом поп-музыки. В конце 1950-х он начал свою карьеру в шоу-бизнесе бухгалтером. Обнаружив, что одному его клиенту — ведущей рок-звезде — не доплатили гонораров на 100000 долларов, он принялся раскапывать и другие значительные суммы денег, которые не были выплачены исполнителям, чьи интересы он представлял. Когда в 1965 году он обстряпал аванс в несколько миллионов долларов в качестве гонорара для Роллинг Стоунз — сногсшибательная сумма по тем временам — Клайн упрочил за собой репутацию человека, который может принести богатство своим музыкантам, а также защищать их интересы. Так что, для поддержания своей репутации он был весь в делах.

У Клайна была звукозаписывающая компания, «Камео Парквей Рекордз». Держатели акций затеяли судебный иск против него из-за подозрений по поводу того, что он управляет этой кампанией. На Нью-Йоркской бирже была приостановлена продажа акций Камео Парквей, и велось расследование дела со стороны страховой комиссии. Кроме этого, против Клайна было еще пять-десять других судебных исков, и его преследовал за неуплату налогов с прибыли государственная налоговая служба.

И вот, 3 февраля 1969 года, по настоянию Джона и несмотря на протесты Пола, БИТЛЗ назначили Клайна своим менеджером.

К концу первого месяца работы в АВКСО я все еще не видела легендарного Клайна. Но вот однажды утром на своей пятой неделе там я услышала, как юрисконсульт Гарольд Сидер закричал: «Убирайтесь из моего кабинета!»

«Гарольд, я всего лишь прошу вас поговорить пять минут с этим парнем», — услышала я хриплый голос.

«Я сказал вам, Аллен, что у меня fuck нет никаких пять минут. Я не могу растрачивать свое время впустую!»

Я услышала, как захлопнулась дверь Сидера, когда оттуда вышел приземистый толстяк. Он был похож на молодого Джеймса Кани, особенно во «Враге народа», фильме, в котором он кидает грейпфрут в лицо Мэя Кларка. Клайн постоял, глядя на дверь Сидера, потом открыл ее. «Разве я не сказал вам fuck off из моего кабинета?» — заорал Сидер и захлопнул дверь прямо перед лицом Клайна. Клайн открыл ее. «Вы что, никогда не стучитесь?» — прогремел Сидер, снова хлопая дверью. На этот раз Клайн постучал, и Сидер открыл дверь. «Я же сказал, у меня fuck нет пяти минут! — закричал Сидер — Fuck off из моего кабинета!» Я во все глаза разглядывала Клайна, который, бормоча что-то себе под нос, шел прочь от кабинета Сидера. И это был Робин Гуд поп музыки?

Через две недели секретаршу Клайна уволили, и я временно была назначена на ее место. Большинство его секретарей или увольняли, или они сами не выдерживали напряжения. Я решила про себя, что со мной этого не должно случится. Каждое утро перед тем, как идти на работу, я гляделась в зеркало и говорила: «Мэй, сегодня ты должна быть в превосходной форме». После этих слов трудно было удержаться от смеха.

Клайн был лучшим из всех «актеров», каких я когда-либо встречала. Человеком, менявшимся полностью в зависимости от ситуации. Сидя за своим огромным столом спиной к горизонту, за которым лежал Нью-Джерси, в то время как сверху на него падал свет от постоянно включенной лампы, он мог производить зловещее впечатление. Я часто находила его в этом положении, погруженным в раздумья. Как-то днем, когда он был в таком задумчивом настроении, я подняла трубку звонившего телефона и услышала:

«Это Джон. Мне нужно поговорить с Алленом».

Не узнать этот голос было невозможно.

Я попросила Джона Леннона подождать и позвонила Аллену.

«С вами хочет говорить Джон».

Клайн ответил нерешительно: «Э-э.. Скажите ему, что меня нет... Нет, скажите ему, что я на совещании».

Я сделала, как было велено.

«Он избегает нас, — услышала я, как Джон говорит кому-то, — тогда скажите ему, что мы звонили. Скажите, что мы разыскиваем его», — и Леннон повесил трубку.

Проработав в АВКСО шестнадцать месяцев, я поняла, что единственно настоящие хлопоты там доставляли Джон и Йоко, все равно по какому бы поводу они там ни были или как бы далеко они ни находились. Они наняли большие рекламные щиты в двенадцати крупных городах мира и развесили их, с лозунгом: «Война окончена! Если ты этого хочешь». Они дали концерт в Лондоне, а затем отправились в Торонто, чтобы объявить о фестивале за мир. который должен был состояться там следующим летом, а также встретиться с премьер-министром Пьером Трюдо, министром здравоохранения Канады Джоном Мунро и Маршаллом Маклюэном. Джон также поставил фанам автографы на своих эротических литографиях. Каждый раз, когда они что-то делали, у нас трещал телефон. Часто эти звонки — просьбы об интервью, отзывы об их политических акциях, предложения о новых эффектных выступлениях — были столь же сумасбродными, как и они сами.

Вскоре мне пришлось сделать заявку на авторские права для песни Йоко «Почему?» из ее первого сольного альбома, который было запланировано выпустить одновременно с сольным дебютом Джона, «Джон Леннон/Пластик Оно Бэнд». Текст Йоко состоял из одного слова «Почему?», которое она выкрикивала и булькала всю дорогу.

Агентство по авторским правам отказывалось регистрировать текст, если в нем было менее восьми строк. Невзирая на правила, Ленноны требовали, чтобы «Почему» получила авторские права. Пытаясь разубедить их, мы до бесконечности звонили в Лондон, но они твердо стояли на своем: «Почему» должна быть зарегистрирована! Мы звонили в агентство, но тамошнее руководство было столь же непреклонным, как и клиенты Клайна. Позвонили юристам, специализировавшимся по авторским правам, но они говорили, что ничего не могут поделать. Джон и Йоко звонили в АВКСО и выражали свое неудовольствие Клайну. Клайн звонил и выражал свое неудовольствие своим сотрудникам. Мы звонили Леннонам. Несколько недель мы так звонили друг другу, пытаясь решить проблему. В конце концов мелодия песни «Почему» была зарегистрирована, а ее текст из одного слова — нет.

Наконец, я повидала некоторых Битлов. Ринго и Джордж, по одному разу каждый, побывали в офисе, напомнив мне, как однажды в 1965 году я проходила мимо отеля «Плаза», когда БИТЛЗ были в Нью-Йорке. Тысячи визжащих, кричащих девочек напирали на полицейское оцепление, выкрикивая имена своих кумиров. Стоя в сторонке, я наблюдала за происходящим. Тогда мне казалось невероятным, что кто-нибудь из них — кто-нибудь, кого я знаю, я сама, когда-нибудь встретится с одним из БИТЛЗ.

Хотя встреча с Ринго и Джорджем были очень волнующими, этого было недостаточно для того чтобы я хотела остаться в АВКСО. Мне хотелось заниматься чем-то творческим в музыкальном бизнесе. По возможности я слушала записи, поступавшие в компанию от новых исполнителей, которые хотели, чтобы ими занималась АВКСО. Мне казалось, что у меня хороший слух, и что с практикой я смогу отбирать потенциальные хиты, но это никого не интересовало. В АВКСО не разрабатывались какие-либо творческие проекты, этим занимались сами исполнители. А АВКСО просто работала на этих исполнителей — таких, как БИТЛЗ. Собственной творческой жизни у нее не было.

Особенно я загрустила, когда в конце ноября в офисе появились экземпляры сольных альбомов Джона и Йоко с Пластик Оно Бэнд. Я проиграла песню Йоко «Почему». Как и ожидала, она оказалась очень шумной. Остальное из ее альбома я проигрывать не стала. Что же касается альбома Джона, он был просто чудесным. Это, как нам сказали, был альбом, вдохновленный курсом терапии первородного крика (примальной терапии), который прошли Джон и Йоко, и этот альбом стал известен как «примальный». Джон, прочитав книгу психолога Артура Янова о терапии первородного крика, разыскал его, и они с Йоко провели с ним три недели в Англии. Позже, в июне 1970 года, они поехали в Лос-Анджелес и провели четыре месяца в клинике Янова.

Песни Джона были простыми и исполненными искренности о наболевшем — о детстве, о своих личных противоречиях. Для меня этот альбом был новым взглядом на Джона, не связанного с феноменом БИТЛЗ. Это был человек, решивший найти самого себя, обрести реальность. После этого невозможно было не проявить к нему интерес как к человеку, а не только оригинальному исполнителю рок-н-ролла.

Этот альбом просто очаровал меня, однако в АВКСО все, похоже, принимали его, как должное. Это был «продукт»; он существовал лишь для продажи. И я решила, что после рождественских праздников поищу работу поинтересней в какой-нибудь крупной пластиночной компании.

Однажды в начале декабря я пришла на работу, как обычно, в половине десятого. Когда я вошла в фойе, там в ожидании лифта стояли Джон и Йоко.

Они оба были на удивление лохматыми. Их волосы, которые во время кампании за мир были коротко острижены, вновь отросли и были нечесаными. У Джона — короткая, неряшливая борода, а сам он — в кoмбинезоне. Йоко была в своей обычной форме — черные штаны и черный свитер. Я знала, что когда-нибудь они зайдут в офис; тем не менее от встречи с ними у меня захватило дух, и от неожиданности я лишилась дара речи.

В этот момент появился казначей АВКСО Генри Ньюфилд. Уж онто знал, что делать. Двери лифта распахнулись. Джон и Йоко вошли. Я последовала за ними, а Ньюфилд — за мной. Таким образом, он не видел Джона и Йоко, пока не вошел в лифт и не оказался с ними лицом к лицу. И тут, даже он, будучи представителем компании, тоже лишился дара речи. В 1970 году неожиданное появление Джона Леннона могло кого угодно лишить языка. Мы все поднимались наверх в АВКСО в неловком молчании.

Когда я подходила к своему столу, на нем трещал телефон.

Я подняла трубку.

«Они в кабинете Аллена. Предложи им чего-нибудь», — нервозно сказал Ньюфилд. Я быстро направилась туда. Когда я вошла в кабинет Аллена, они сидели на кушетке, довольные и веселые. «Меня зовут Мэй, — сказала я, подойдя к ним. — Могу я приготовить вам чай или кофе?» Они улыбнулись мне. «Нет, спасибо, Мэй», — тихо сказал Джон. Он говорил тем хрипловатым, сухим голосом, который запомнился мне по фильму «Вечер трудного дня». «Спасибо, не надо», — произнесла чуть слышно Йоко, как маленькая застенчивая девочка.

«Если вам что-нибудь понадобится, — ответила я, — пожалуйста, позвоните мне».

«Не беспокойся, Мэй, — тихо сказал Джон с мягкой улыбкой на губах, — если ты нам понадобишься, мы так и сделаем.»



Глава 3


На следующее утро после моей встречи с ними, мне позвонил Алан Горовиц. Он сказал, что Джон и Йоко приехали в Нью-Йорк, чтобы сделать два полнометражных кинофильма, которые они будут сами снимать, монтировать и официально демонстрировать в течение двух недель. «Элджин Театр», кинотеатр, специализирующийся на всякого рода диковинных фильмах, уже включил в программу «Кинофестиваль Джона и Йоко». Горовиц сказал мне, что почти все служащие Леннона пребывают в Англии в Титтенхерст Парке, огромном доме Джона и Йоко в Эскоте. В Нью-Йорке им нужна была помощь, и мне поручено работать с ними. Я была в экстазе: это новое задание должно было быть более творческим, чем сортировка бланков по авторским правам.
Горовиц сказал, чтобы я отправилась к Полу Мозьяну, молодому директору АВКСО по художественной части, который объяснит, что мне делать. Пол постарался ввести меня в курс дела. «Первый наш фильм называется «Вверх по вашим ногам навеки» Джон и Йоко хотят снять триста шестьдесят пять пар ног во имя мира».

«Как это может помочь миру?» — спросила я.

Пол пожал плечами. «Я всего лишь здесь работаю.» Затем он сказал, что моя задача — помочь найти триста шестьдесят пять человек, согласных постоять перед камерой, пока их ноги будут медленно панорамировать.

«А о чем второй фильм?» — спросила я.

«Он называется «Муха». Йоко хочет снять фильм, в котором муха ползает по телу обнаженной женщины. Нам надо найти женщину, которая сможет спокойно лежать, пока муха будет ползать по ней, — продолжал Пол, — и нам надо найти муху, которая будет делать, что ей говорят».

«Как же найти такую женщину?»

«Они собираются проводить кинопробы.» Мы посмотрели друг на друга и засмеялись.

«Не смейся. Сейчас декабрь и на улице мороз. Если ты думаешь, что трудно будет найти женщину, то подумай, как трудно будет найти муху зимой, тем более ПОДХОДЯЩУЮ».

Мы снова засмеялись. Идеи Йоко не походили ни на что, с чем мне приходилось до этого сталкиваться. Они казались безумными, но в то же время это было забавно и, конечно, уж лучше, чем сидеть в конторе. Я сгорала от нетерпения.

В тот день я во второй раз встретилась с Джоном и Йоко. Они были в той же одежде, что и днем раньше, и выглядели такими же лохматыми. Увидев меня, они приветливо улыбнулись. Джон то глотал из баночки «Доктора Пеппера», то затягивался сигаретным дымом. У него был спокойный и расслабленный вид.

«Мэй, ты знаешь, что тебе надо делать?» — спросила Йоко. Я ответила, что мне предстоит помочь найти людей для съемки в фильме «Вверх по вашим ногам навеки». «Вот наша книжка с адресами, — сказала она, протягивая ее мне, — начинай обзванивать всех подряд. Говори им: «Джон и Йоко хотят, чтобы вы срочно пришли и дали снять ваши ноги во имя мира.» Она посмотрела на меня, чтобы убедиться, что я поняла. «Называй наши имена, — повторила она. — И обязательно говори им, что это во имя мира».

Я согласно кивнула головой.

«Не забывай говорить, что это за мир», — сказал Джон.

Я как и прежде недоумевала, как съемка ног может помочь миру, но не спросила: об этом никто не спрашивал.

Ленноны привезли с собой из Англии одного из своих служащих — ребячливого, дружелюбного, энергичного мужчину по имени Дэн Ричтер. Дэн был хореографом в эпизодах с обезьянами в фильме «2001: Космическая одиссея». Он также сыграл главную обезьяну, которая бросила в воздух кость, превратившуюся в космический корабль — момент, заинтересовавший Джона. Дэн познакомился с Йоко в середине 60-х годов в Японии. На него произвела впечатление необычность ее работ, а также ее решимость добиться успеха, и они стали друзьями. Позже, в Лондоне, они с женой жили по соседству с Йоко и ее вторым мужем, Энтони Коксом. Йоко и Тони Кокс жили через дорогу от Ричтеров в семикомнатной квартире, в которой все было устлано ковром и не было никакой мебели. После того, как Йоко вышла за Джона, 20 марта 1969 года, она попросила Дэна работать на них, и с тех пор он был с ними.

Дэн сказал мне, что уже начались приготовления к съемкам «Вверх по вашим ногам навеки». Был нанят оператор, молодой мужчина по имени Стив Гебхардт, который имел технические навыки, чего не было у Джона и Йоко, но который не будет вмешиваться в режиссуру фильмов.

Рано утром, на следующий день я отправилась в большую танцевальную студию возле Линкольн Центра, где должны были проходить съемки. Там уже все было готово. В одном конце комнаты было установлено возвышение, которое отгораживалось от остальной части комнаты белым экраном. Перед возвышением был установлен подъемник, а на нем — камера. При нажатии на кнопку подъемник начинал поднимать камеру, и стоявшего на возвышении можно было медленно снимать, начиная со ступней и до верха бедер.

Стив Гебхардт сидел перед возвышением. С ним был его друг, молодой архитектор Дик Ворд, которого он посадил за кнопку подъемника. Другой его друг, Боб Фрайз, его партнер в одной кинокомпании, с минуту на минуту должен был приехать из Цинтиннати, чтобы вести запись на магнитофон, установленный рядом с возвышением. Йоко хотела записать на ленту имена всех снимающихся и их отзывы об этой съемке. Она собиралась сделать из этих записей коллаж звуковой дорожки к фильму.

Джон и Йоко, все такие же лохматые, беспрерывно курили. Похоже было, что они собирались усесться в кресла перед платформой и «дирижировать» съемкой. Вооруженный двумя новыми скоростными камерами, Джон решил также сделать съемки для собственного удовольствия, пока Дэн Ричтер будет ставить снимающихся на платформу и репетировать с ними, как им демонстрировать свои ноги.

Студия была оснащена телефонами. Я села и достала адресную книжку Джона и Йоко. Весь день я названивала их «друзьям», включая Энди Уорхола, Роберта Раушенберга, Джона Кейджа и Джаспера Джонса. Ответы в основном были дружелюбными, и некоторые говорили, что сейчас же приедут. Никто не спросил, как съемки ног могут помочь делу мира.

Тем временем, Пол стоял в дверях с пачкой расписок. Адвокаты наказали Джону и Йоко, чтобы они с каждого, кто будет сниматься, взяли расписку, что они согласны за плату в один доллар участвовать в фильме.

Когда участники прибывали, их провожали в гримерную, где они переодевались в купальные халаты. Затем их ставили на платформу. Дэн говорил: «снимите, пожалуйста, ваш халат, или просто приподнимите его, если вам так удобней.» Некоторые сбрасывали с себя одеяние и, не испытывая никакого стыда, стояли голые на глазах у Джона, Йоко и всех остальных. Я смотрела на них, поражаясь такой смелости.

Когда одна женщина подняла свой купальный халат, Йоко наклонилась вперед, изучающе глядя на ее ноги. «Поставьте ваши носки вместе», — сказала она. Женщина повиновалась. «Поднимите халат повыше.» Та подняла. «Можете поднять еще чуть выше?» Женщина выполнила указание. «Ваши бедра очень хороши», — объявила Йоко, взглянув на Джона, который стрекотал своей камерой.

Джон улыбнулся женщине. «У вас прелестные бедра, моя дорогая, — сказал он, но нам нужно снимать дальше».

Снова и снова в своей роли режиссеров, особенно Йоко, а за ней и Джон, испытывая ее влияние, давали указания незнакомым им людям, как им выставлять напоказ свои ноги. Похоже, Йоко испытывала удовольствие, заставляя людей делать то, что она хотела.

Когда участники проходили мимо Джона, он снимал их. Они кивали ему головой, и он кивал им в ответ. Похоже, ему все это очень нравилось. Порой кое-кто останавливался возле него, чтобы переброситься парой фраз или попросить автограф. Когда Джон разговаривал с людьми, его ответы всегда были интересными и остроумными, часто усыпанными упоминаниями названий песен, телевизионных передач, имен политических деятелей и цитат из литературных шедевров. Люди ожидали увидеть в нем Джона из «Вечера трудного дня», и он оправдывал их надежды. Надо ли говорить, что все были в восторге от общения с таким веселым и интересным человеком. Помню, я была удивлена, что нет никакой охраны. Я считала, что такие знаменитости, как Джон, не могут так свободно общаться с публикой, однако Ленноны сказали, что они не хотят по-другому.

Время от времени Пол Мозьян подходил к Джону, чтобы поставить его в известность о расходах, как того просил Джон. Тот просто принимал к сведению и никогда не предъявлял никаких возражений. После обеда, когда я снова звонила по телефону, ко мне подошла Йоко. Она встала возле меня, глядя мне в лицо сверху вниз. Я улыбнулась ей, но она, зная, что я смотрю на нее, не обращала на это внимания и молчала. Наконец, она пробормотала почти что про себя: «Знаешь, я была знаменитой еще до встречи с Джоном», — и ушла. Было похоже, как будто Йоко хотела, чтобы я подслушала ее мысли, изображая, что не видит, что я рядом. Было очень странно. Этот день был вообще наполнен странностями. К концу его я наговорилась со многими знаменитостями и насмотрелась на немыслимое количество голых ног. То, что другим могло показаться сумасшествием — вся эта суета и бесшабашность — меня только веселило. Я не могла дождаться понедельника, чтобы возобновить работу.

После выходных лента с фильмом «Вверх по вашим ногам навеки» была проявлена и отправлена на редактирование. Меж тем мы нашли место для съемок «Мухи» — чердак верхнего этажа старого здания на Броуэри. Йоко всю дорогу твердила нам, что собирается режиссировать «Муху» сама, без Джона, и требовала, чтобы каждая деталь была «в совершенстве». Однако она не могла четко сформулировать, что она понимала под совершенством. Так что все делалось на пробу: «Ты должен угадать, что имела в виду Йоко, затем сделать это, а потом выяснить, правильно ли сделал. Ей было трудно объяснить, чего она хочет, поэтому создать обстановку, которая удовлетворила бы ее понимание совершенства было поручено Дэну Ричтеру и Стиву Гебхардту. Ричтер достаточно хорошо знал Йоко, чтобы правильно угадать, что ей нужно. Они со Стивом выкрасили угол чердака в белый цвет, купили восточный ковер и устлали им пол, нашли красивую кровать, в которой будет лежать актриса, по которой будет ползать муха. Затем нужно было найти саму актрису, и были заданы тесты, чтобы найти женщину, которая сможет изящно лежать сколько угодно часов. Актрисы снимали свою одежду, взбирались на кровать, и их испытывали на то, как долго они могут лежать без движения. Позднее я узнала, что называлось даже мое имя, но меня сразу же забраковали. «Она слишком невинна, — сказала Йоко. — Ее нужно поберечь.» В конце концов Йоко выбрала женщину с длинными ногтями, которая произвела впечатление пребывания в полном параличе.

Когда в понедельник вечером я пришла туда, та женщина ужа лежала на кровати. Были установлены две камеры, каждая со специальной линзой, дающей возможность поместить во весь экран увеличенную до огромных размеров часть ее тела. Одна пора на лице могла быть увеличена так, что казалась гигантской расщелиной. Джон, Йоко, Дэн и съемочная группа толклись вокруг нее.

«Положите муху на сосок», — сказала Йоко. Муху положили на сосок женщины. Она улетела. Джон и Йоко посмотрели друг на друга. Йоко нахмурилась.

«Положите снова», — сказала она, и повторилось то же самое.

Были предприняты новые и новые попытки с тем же результатом. Те мухи не слушались Джона. Они не слушались даже Йоко. Им было наплевать на концептуальное искусство, им было наплевать на желание одного из экс-Битлов помочь своей жене. Женщину намазали медом. Не помог и мед. Не помогли также и сахар, мука и вода. Ее обтерли губкой и оставили лежать в то время, как все уселись обсуждать эту проблему с мухами. Дэн Ричтер рассказал, что когда он работал в «2001», был похожий случай. Выход заключался в том, чтобы «газануть» мух двуокисью углерода. Тогда бесчувственную муху можно будет положить на тело женщины. Мы стояли в ожидании, когда муха очухается настолько, что сможет начать ползать.

«А когда она очнется, она будет делать то, что я хочу, чтобы она делала?» — спросила Йоко.

«Муха будет делать то, что ОНА хочет, Йоко, — ответил Дэн. — Но по крайней мере, она останется на ее теле достаточно долго, чтобы мы сделали съемку».

Йоко промолчала, но все почувствовали ее разочарование. Все же это, похоже, было единственное практическое решение.

Почти все мухи кончились, и нам была нужна новая партия, а также баллон двуокиси углерода. Пол Мозьян нашел шестерых учеников колледжа, желавших подзаработать немного денег. За плату два доллара в час им вручили сачки для мух и дали указание идти в кухни ресторанов района Гринич Виллидж и наловить как можно больше мух. «Если кто-нибудь спросит, говорите, что эти мухи — для Джона и Йоко», — наказали ребятам. Исполненные энтузиазма, они отправились, к досаде местных владельцев ресторанов.

Другая партия охотников за мухами была направлена на окраину города, где, как мы слышали, кафетерии кишели мухами; мы также сказали нашим друзьям, что Джон и Йоко платят двадцать пять центов за каждую живую муху, доставленную на чердак. Был заказан ящик мух, разведенных для медицинских исследований, но, распаковав его, мы обнаружили, что большая часть мух мертва.

К полудню наш чердак был переполнен людьми: целая армия сотрудников АВКСО пришла убедиться, что у Джона и Йоко есть все, что им нужно, старые нью-йоркские друзья пришли поприветствовать Йоко, а также разнообразные приспешники. Все утро обмытая влажной губкой главная актриса «Мухи» пролежала в кровати и не шелохнулась. Она не двигалась весь день, а фильм снимался полдня.

«Ну как она, нормально?» — спросила я Дэна.

«Она не чувствует боли, совершенно никакой боли», — ответил тот.

Я посмотрела на нее и поняла свою наивность: женщина, наверное, так застыла, что не могла пошевелить ни одним мускулом.

Чуть после полудня было собрано достаточно мух, чтобы мы могли попробовать снова. С чердака удалили всех посторонних.

Муху поместили затем в пластмассовый стаканчик и дали ей газа.

«Положите муху на ее сосок», — сказала Йоко. Муху осторожно вынули из стакана. При этом ей сломали крылья. Дали газа другой мухе. «Положите ее на сосок», — повторила Йоко. Эту муху успешно перенесли из стакана на сосок, с которого она сразу же упала. Газанули третью муху. «Положите муху на сосок», — снова сказала Йоко. На этот раз муха осталась на месте, и съемка началась.

Работа с мухами продолжалась как в кошмарном сне, и казалось, что потребуется вечность, чтобы сделать хорошие кадры. Йоко и Джон следили за съемкой. Через некоторое время Джону стало скучно и он начал бренчать на гитаре. Йоко направилась в угол комнаты. Она начала икать, шипеть и стонать — это была ее интерпретация звуков мухи, ползающей по обнаженному телу женщины. Она собиралась записывать эти звуки и использовать их в качестве звуковой дорожки к фильму. Никто из нас ничего подобного раньше не слышал. Йоко полагала, что ее вокал был «музыкой ее сознания».

Часто Йоко прерывала свои трели, чтобы отдать распоряжения. Хотя она никогда не повышала тона, в ее голосе была какая-то резкость, выводившая всех нас из равновесия. Каждый, кто был вовлечен в эту работу, старался делать все, что мог. Мы готовы были сделать все, что угодно для Джона и Йоко — и сделать как можно лучше — так что настороженный вид Йоко нервировал людей. Так же действовало на них то, что она постоянно меняла свои решения. Мух надо было класть то на одну грудь, то на другую, то под каждую грудь, то над ними, в то время как она пыталась решить, чего же она хочет.

Джон, похоже, проявлял беспокойство — ему было как будто скучно, но он был исполнен решимости поддерживать Йоко. Они часто перешептывались между собой. Йоко слушала, обдумывала слова Джона, а затем выходила вперед и издавала новое распоряжение. Но она не позволяла Джону распоряжаться самому. Один раз он встал и посмотрел, как оператор сфокусировал линзу. Понаблюдав за съемкой, Джон вслух высказал предположение. «Джон, это не твое дело», — сказала Йоко. Когда он предложил направить камеру под другим углом, она сказала: «Ты ничего не смыслишь в этом, Джон. Оставь это тем, кто в этом разбирается.» Таким образом, Джон тихо наблюдал, что происходит. Время от времени он прохаживался взад и вперед или уходил в заднюю часть чердака поболтать с кем-нибудь.

В два часа ночи, после двенадцати часов непрерывных съемок, конца «Мухи» не было видно. Джону принесли пакетик героина. Его глаза остекленели, и он стал покачиваться при ходьбе. Мне было невыносимо видеть, как он губит себя. Я не принимала наркотики. Меня воспитали так, что я всегда должна контролировать свои действия, и мне было противно видеть, как Джон потерял над собой контроль. Мне хотелось ринуться к нему и сказать: «Брось это!», но я не сделала этого. Никто не сделал этого. Никто. Меня начинало все больше и больше поражать, что никто не осмеливался критиковать Джона, даже во имя его блага.

Через два часа, в четыре утра, я увидела Гебхардта, маячившего за камерой. «Положите муху ей на промежность», — приказала Йоко. Оператор уставился на нее и не пошевелился. «Я не могу», — наконец сказал он. «Я хочу, чтобы муха вошла внутрь, а потом вышла».

«Сделай это сама», — сказал Гебхардт.

Йоко взяла муху и склонилась над распростертым телом. Она прищурилась и выпрямилась. Явно с неудовольствием посмотрела снова вниз. Затем она наклонилась вновь и взяла рукой тесемочку «тампакса», торчавшую из женщины. Йоко выдернула «тампакс» и положила муху.

В ту ночь, после более сорока часов работы, фильм был почти закончен. «Я хочу, чтобы муха вылетела в окно», — сказала Йоко. Однако не было никакого способа заставить муху сделать это. «Муха должна вылететь в окно», — настаивала Йоко. Оставалось совсем немного мух, и никому не хотелось тратить их впустую. Все же, чтобы угодить Йоко, мы попытались заставить мух делать, как она хочет. Почти все они кончились, и не одна не стала сотрудничать с нами. В конце концов осталась одна муха. Как только она очнулась, она ринулась на свободу.

«Ловите ее», — сказала Йоко. Мы все погнались за мухой.

Джон взобрался на стул и стал махать руками, пытаясь схватить ее.

«Джон, — сказала Йоко, — ты ведь боишься мух. Что ты делаешь?»

Поймать муху было невозможно, и Гебхардт решил направить камеру на окно так, — очень быстро — что создавалось впечатление у зрителей, будто муха сама вылетела в окно. Ранним утром все собирали вещи, чтобы идти домой. Я была в числе последних, кто уходил. Обвела взглядом чердак. Пять-десять человек в течение двух дней бродили по нему, и это был какой-то кошмар, Повсюду валялся мусор: пачки от сигарет, пустые пивные банки, тарелки с недоеденной пищей. Взглянув наверх, я увидела, что потолок покрыт тучей мух. Пойманные, принесенные на чердак и обработанные газом, они очнулись и неистово жужжали, тычась в стекло.

Я устремилась вниз по лестнице и вышла на ночную улицу. После этих двух жутких дней я была рада вернуться в уютный дом к своей маме.

Пока в отеле «Редженси» шел спешный монтаж фильма, Йоко и Пол Мозьян отправились осматривать «Элджин Театр». В Элджине шел «Эль Топо», крутой сюрреалистический эпический фильм чилийского режиссера Александро Джодоровского. Йоко была в бешеном восторге. Она посмотрела его снова вместе с Джоном, и Джону он тоже понравился.

Джодоровский встретился с Джоном и Йоко. Он был привлекательным мужчиной и очень обаятелен. Ленноны сделали ему комплимент, и он, в свою очередь, сделал им. Он превосходно умел заговаривать зубы и льстить, и пока все бились над завершением их фильма, Джон и Йоко дали уговорить себя финансировать «Волшебную Гору», новый фильм Джодоровского.

Тем временем, ритм работы по завершению нашего фильма не замедлялся ни на секунду. «Не беспокойтесь. Ни о чем не беспокойтесь», — повторяла Йоко, постоянно всех поторапливая. Она даже уселась в одной редакционной комнате в «Редженси» и сама сделала кое-какой монтаж.

Когда до начала фестиваля остался один час, фильмы все еще не были готовы, и Боб Фрайз кинулся в Элджин просить еще немного дополнительного времени. Наконец, фестиваль начался. Публика высидела несколько короткометражных фильмов Джона и Йоко, включая «Сооружение» — короткое исследование Джона постройки лондонского международного отеля. Затем они посмотрели «Вверх по вашим ногам навеки», который длился час двадцать минут, «Муху», которая длилась пятьдесят минут. Когда на экране стали появляться одна за другой пары ног, народ забеспокоился. «Это утомительно», — выкрикнул кто-то, и некоторые захлопали. «Какого черта нам показывают?» — крикнул кто-то еще. Зрители попробовали утихомирить забияк. Однако аудитория шумела все больше и враждебней и начала улюлюкать и свистеть. Джонас Мекас, лидер нью-йоркского кино-объединения авангардистов и старинный друг Йоко, вдруг встал и закричал: «Это — искусство. Работа двух великих артистов. Как вы можете так вести себя?» Аудитория взорвалась и освистала Мекаса.



* * *


Джон и Йоко не пришли на демонстрацию фильмов. Они уже уехали в Японию, в страхе перед остановкой в Лос-Анджелесе, потому что Джона попросили дать показания следствию по делу Чарльза Мэнсона по поводу смысла нескольких текстов песен БИТЛЗ. Мэнсон сказал, что считал БИТЛЗ четырьмя длинноволосыми ангелами, о которых упоминалось в Библейском Откровении 9. Руководствуясь своей интерпретацией таких песен из «Белого Альбома», как «Helter Skelter» и «Piggies», он водил свою «семью» на кровавую резню.

Джон не мог представить себе, как это кто-то может извлекать из этих песен призывы к насилию. Он знал, что Мэнсон — ненормальный, и сказал, что его беспокоит, что всякие психопаты используют музыку БИТЛЗ для оправдания своих безумств. Он сказал, что видел подобное безумие когда-то в глазах своих поклонников, дожидавшихся его. Как бы то ни было, он не хотел давать показания.

«Почему я должен? — спросил он. — Не я же написал «Helter Skelter». Это Пол написал».




Глава 4


Сейчас, когда вспоминаешь об этом, некоторые вещи видишь гораздо ясней. Тогда участие в делах Джона и Йоко заняло ценнейшее место в моей жизни. Я продолжала работать в АВКСО и ждала, когда они вернуться. Я ХОТЕЛА, чтобы они вернулись. Три месяца после их отъезда из города были сплошной скукой, которую оживляли лишь слухи и информация, доходившие до нас из Англии. После своей поездки в Японию они вернулись в Титтенхерст Парк в Эскоте, и Джон сразу же засел в своей домашней студии (несмотря на то, что она все еще ремонтировалась), чтобы сделать новый сольный альбом, «Imagine», который, как он надеялся, покажет всему миру, какое место он занимает по отношению к альбомам Пола МакКартни. Он должен было стать серьезной заявкой и не быть «обойной музыкой» — термин, которым Джон и Йоко определяли музыку БИТЛЗ. Он также был настроен, что этот альбом будет успешней сольных альбомов МакКартни.
В нашем офисе бурно обсуждали, что происходило во время записей «Imagine». Говорили, что все партии инструментов были расписаны и Йоко постоянно напоминала музыкантам, что они не должны отклоняться от них. Вряд ли такая работа была по душе такому клавишнику, как Ники Хопкинс. Особенно был возмущен попытками Йоко все контролировать Джордж Харрисон. Говорили, что когда он не записывался, Джордж уходил в биллиардную комнату и ругал ее перед всеми, кто там находился. Был еще момент, когда Джон готовился к записи «Imagine», заглавной песни альбома, и Йоко, как передавали очевидцы, заявила, что играть на клавишных нужно Ники Хопкинсу, а не Джону. «Ники играет лучше тебя, Джон», — говорила она ему в присутствии остальных музыкантов. Джон отклонил ее предложение и сам сыграл в «Imagine» на рояле.

Наконец, в апреле мне позвонил Алан Горовиц. «Они будут здесь в любую минуту. Как только их самолет совершит посадку, сразу поезжайте прямо в Парк Лейн Отель».

К тому времени я уже понимала, что никогда не знаешь, чего можно ожидать от Джона и Йоко, но когда я приехала в отель, я обнаружила, что сюрпризом были ОНИ сами. Каждый как будто похудел на пятнадцать фунтов (7,5 кг. — перев.). Оба были в шикарной, отлично сшитой одежде и выглядели здоровыми и ухоженными. Как обычно, они непрерывно курили, а Джон жадно заглатывал «Доктор Пеппер». Как он сказал мне, он не отрывал глаз от телевизионного экрана, лишь изредка поглядывая на Йоко. Он возбужденно рассказывал, что приехал в Нью-Йорк, чтобы записать аранжировки к «Imagine». Уже было заказано время работы на Рекорд Плант, единственной студии в Нью-Йорке, оборудованной сложной квадрофонической аппаратурой. Квадрофонический — или четырехдорожечный — звук был редкостью в то время. Джон рассказал мне, что они нашли Торри Энто, который напишет струнные аранжировки, и что Кинг Кертис будет играть на саксофоне в ряде вещей альбома. Его разрывало от нетерпения отправиться на следующий день в студию.

Йоко молчала, а когда Джон смотрел на нее в ожидании поддержки, ее лицо оставалось невозмутимым, и она лишь тускло улыбалась. Когда Джон закончил, Йоко сказала, чтобы я распаковала их чемоданы. Она хотела, чтобы их одежда была развешена в шкафу. Она также сказала мне, чтобы я собрала их разбросанную по комнате одежду. Я посмотрела вокруг. Походило на то, что они сбрасывали с себя одежду, где попало. Закончив, я сказала, что возвращаюсь в офис и буду в их распоряжении в любое время, когда понадоблюсь.

На следующий день Джон и Йоко отправились в Рекорд Плант на первую запись, на которой Джон просто продублировал некоторые гитарные партии, а Йоко — вокальные.

Рой Сикала, управляющий Рекорд Плант, который должен был вести звукорежиссуру «Imagine», попросил Йоко пройти в маленькую кабинку барабанщика для записи ее вокальных сопровождений. Джон остался в контрольной кабине с Роем и Джеком Дугласом, ассистентом Роя. За спиной Роя стоял Деннис Феррант, беззаботный двадцатилетний паренек, работавший на Рекорд Плант подсобным. Феррант заглянул в кабину барабанщика и увидел искаженное злобой лицо Йоко; ее наушники не держались на голове и спадали на шею. Она гневно встряхнула их и снова надела на голову. Как только она начинала, они опять соскальзывали вниз. Деннис почувствовал ее гнев. Он вошел в кабину и вежливо спросил: «Йоко, тебе помочь?»

Она посмотрела на него: «Наушники сломаны». Деннис понял, что у нее не было опыта работы в студии. Первое, что делает музыкант, перед тем как записываться, это устанавливает металлическую скобу между двумя головными телефонами так, чтобы они плотно сидели на голове. Он взял у нее наушники и подладил скобу. Затем он надел их себе на голову и проверил каждый телефон, чтобы убедиться, что он работает. «Теперь все нормально», — сказал он, возвращая ей наушники. Она взяла их и надела на голову. Они сидели отлично.

«Теперь все хорошо?» — спросил он. Йоко уставилась на него. Она все еще злилась и молчала. «Все хорошо?» — повторил он. Йоко по-прежнему молчала. «Если будут проблемы, пожалуйста, позови меня, и я все сделаю...» Деннис повернулся, чтобы вернуться на пульт.

Вдруг Йоко излила на него всю свою злость. Она так быстро говорила, что он ничего не понял, кроме двух последних слов: «Fuck off!»

Деннис обернулся. «Сама ты fuck off», — автоматически ответил он. После минутной паузы он вдруг осознал, что наделал: он только что сказал Йоко Оно, жене Джона Леннона, fuck саму себя. Деннис нервно вышел из ее кабины, уверенный, что его тут же уволят и его карьера в звукозаписывающей индустрии закончится, еще не успев начаться. Рой, Джек и Джон удивленно смотрели на него. С заплетающимися ногами, он медленно шел к ним.

«Ты знаешь, что ты наделал?» — сказал Рой, как только Деннис вошел в контрольную кабину.

«Я виноват, — робко ответил Деннис, — но я хотел помочь».

Готовый разразиться слезами, он посмотрел на Джона. «Я не знаю, что на меня нашло, — сказал он ему. — Прости меня, пожалуйста. Я хотел помочь ей. Я не хотел ее обидеть».

«Ты знаешь, что это значит?» — спросил Рой.

«Дайте мне один шанс, — попросил Деннис. — Всего один!»

Неожиданно Джон вскочил и подошел к Деннису. На мгновение тот испугался, что Джон сейчас ударит его. Однако Джон протянул руку. «Деннис, — сказал он, — ты мне нравишься. Я хочу, чтобы ты работал с нами».

Деннис с благодарностью потряс руку Джона. Джон повернулся к Рою и Джеку. «Он мне по душе! Он — молодец! — сказал он. — Мне нравятся ребята с заскоками.» Все засмеялись. Затем он снова повернулся к Деннису: «Больше так не делай». Слова Джона означали: «На первый раз прощается, второй раз — запрещается».

Деннис был на всех записях «Imagine», работая рука об руку с Джоном. Со временем Джон стал доверять ему, потому что он всегда высказывал Джону свое искреннее мнение. К чести Джона, он ценил тех, на кого мог рассчитывать в том, что они скажут ему правду, вместо того чтобы поддакивать ему, потому что он — Джон Леннон.

Другой яркой фигурой, время от времени присутствовавшей на записях был Фил Спектор. Как и Джон, я считала, что Спектор — величайший продюсер в истории рок-н-ролла. С 1958 года он создал целый ряд легендарных хитов: «Be My Baby, «Walking In The Rain», «You've Lost That Loving Feeling», «Da Doo Ron Ron» и многие другие для большого числа разных артистов. Как никто другой, Спектор знал, что рок-н-ролл — это бунт и романтика, и чтобы внедрить это в сознание, он использовал целую армию музыкантов, а также свою технологическую проницательность для развития знаменитой «стены звука» Спектора, в которой мощная ритм-секция, вокальный хор, духовые, струнные, эхо и электронные эффекты выливались в пышное, пульсирующее оркестровое звучание.

Вместе с Джоном Спектор был сопродюсером основных дорожек «Imagine» на сессиях в Титтенхерсте. Он был знаком с БИТЛЗ с 1963 года, и был в свое время приглашен Алленом Клайном смонтировать их злосчастный альбом «Let It Be» в 1970 году. Затем он был продюсером сингла Джона «Instant Karma!» и работал с Джоном над его первым сольным («примальным») альбомом. Он также был сопродюсером альбома Джорджа Харрисона «All Things Must Pass» и продюсером альбома «Концерт для Бангладеш».

Невысокого роста, жилистый, нервный мужчина, Спектор заслужил среди музыкантов репутацию экстравагантного человека, и таким его и изображали в музыкальных журналах. По-моему, он был первым, кого я встречала, кто ходил в сопровождении телохранителя. Тем не менее, во время нью-йоркских записей он держался в стороне. Он, возможно, и был КАКОЙ-ТО легендой, но НАСТОЯЩЕЙ легендой был Джон.

Три недели в студии прошли гладко. Джон точно знал, что ему нужно, и не тратил попусту времени, чтобы добиться этого.

С другой стороны, Йоко была тихой. Похоже было, что они поменялись ролями, которые они играли во время съемок фильма Йоко «Муха». В течение записей Джон всячески демонстрировал свою любовь к «пассивной» Йоко. Он то и дело подходил и обнимал и целовал ее, и она с обожанием улыбалась ему в ответ. Все автоматически ожидали, что Йоко будет просто чудовищем. Вместо этого всякий, кого знакомили с ней во время работы над «Imagine», находил ее самым спокойным и приятным человеком, за исключением случая с Деннисом, о котором все готовы были забыть.

Однажды Йоко подошла к Арлин Рексон, приветливой молодой приемщице в Рекорд Плант, с которой я близко подружилась. «Нам нужны люди для работы в Штатах, — мягко сказала она, — не могла бы ты нам помочь?» Арлин изучала дизайн и кино и проработала три года дизайнером обуви. Затем она решила, что должна работать в музыкальном бизнесе — в конце 60-х годов музыкальный бизнес был самым притягательным поприщем — и она бросила все ради работы на Рекорд Плант. Ленноны обратили на нее внимание и впоследствии давали ей всякие необычные задания. Поскольку она училась на модельера, Джон даже просил Арлин делать покупки для Йоко, которая абсолютно не интересовалась одеждой и могла носить одно и то же каждый день. «Я хочу, чтобы она выглядела шикарно», — сказал он Арлин.

Время от времени лимузин Леннонов заезжал за Арлин. Шофер возил ее от магазина к магазину, и она выбирала блузки, брюки, туфли, ботинки и куртки для Йоко. С ней была договоренность, что она будет покупать на свою американскую экспресс-карточку, а АВКСО возместит ей расходы. Поскольку у нее было не много денег, и она всегда пользовалась своей кредитной карточкой экономно, шикарный лимузин и непривычное расточительство в кредит действовали ей на нервы, особенно когда она уже к полудню, истратив несколько сотен долларов, заканчивала свой поход по магазинам. Тем не менее, она разъезжала от Бонвит Теллера к Бергдорфу Гудмэну и Блумингдейлу в поисках хорошей, стильной одежды для Йоко. Закончив, она приезжала в Парк Лейн, выкладывала покупки и уезжала. То, что Йоко не нравилось, она просто выбрасывала в мусор.

Я обычно одевалась в стиле «слоеный вид»: свитер с высоким воротом, поверх него блузку , а поверх блузки жилет — все нежного черного цвета. Однажды вечером, когда я вошла в студию во время записи, я впервые заметила, что Джон ходит в «слоеном» стиле. «Мне понравилось, как ты была одета сегодня утром, и я скопировал это», — сказал он, увидев, что я уставилась на него. Я посмотрела на Йоко. Она тоже была в «слоеном». «Мне понравилось, как оделся Джон, — сказала она, — и я скопировала его».

Несмотря на ту легкость, с которой делался «Imagine», беспокойство и нервозность Джона проявлялись в двух областях. Он утверждал, что он «не великий певец» и хотел как можно больше специальных эффектов, чтобы придать его голосу некую уникальность, которой, по его мнению, ему не хватало. «Подfuckте мой голос», — требовал он и был в восторге, когда инженеры сдабривали его вокал эхом и электронным искажением. Джон так же считал себя посредственным гитаристом. Деннис сказал ему: «Средний гитарист знает всего три аккорда. Ты знаешь больше трех, Джон, значит, ты лучше среднего.» В ответ Джон становился еще более нервным. В этом он был совершенно убежден, не слушал никаких доводов и продолжал настаивать, что он вовсе не выдающийся вокалист и не мастерский гитарист, хотя соглашался с тем, что он хороший композитор и поэт.

Его неуверенность беспокоила меня, главным образом потому, что я еще недостаточно долго была рядом с ним, чтобы знать, было ли это обычным или это были сигналы будущих мрачных времен.

После того, как Джон закончил «Imagine», они с Йоко остались в Нью-Йорке. Обычно они вставали из постели где-нибудь между 10 утра и 4 пополудни. Когда они просыпались, они звонили, чтобы им принесли их «лекарство» — маленькие белые таблетки, которые они запивали апельсиновым соком. На мой вопрос Джон ответил, что принимает метадон.

Джон был человеком большой энергии и продуктивности, но когда у него не было определенного плана занятий, он становился ленивым и мог весь день провести в постели, смотря телевизор. Йоко же работала без остановок. Она все время раскручивала идеи своих новых проектов. Для выполнения их ей нужен был Джон. В дело шли его деньги, так что, когда он отказывался работать, она ничего не могла сделать. У Джона был чрезвычайно активный ум. Когда он бездельничал, его ум мог буйствовать, и его нервозность и паранойя выходили наружу. Именно в эти моменты он обращался к Йоко.

Йоко была экстремистом и еще более ревностной, чем Джон, доводя любую его мысль или замечание до предела. Если, например, он жаловался на кого-нибудь из БИТЛЗ, она намекала, что тот всегда был его врагом, подразумевая, что Джону больше никогда не следует с ним иметь дела. Ее экстремистские настроения восхищали Джона и помогали ему не затруднять себя раздумьями. Но когда она сама впала в такое состояние — ее паранойя обычно была связана с ее карьерой, ее славой и с тем, что все плели интриги против нее, чтобы она не стала еще более знаменитой — у Джона не стало убежища. Его неуверенность в своей сольной карьере, своем детстве, своих отношениях с остальными Битлами, в том, как публика преследовала Йоко, поглотила его, и он все больше и больше уходил в наркотики.

Скоро они попали в замкнутый круг паранойи: весь мир против них, никому нельзя верить. Джон предался своей постели, которая стала его убежищем, где он мог расслабиться. Только когда он был один в постели с Йоко, он мог считать себя в безопасности. Они оба стали настолько пугливыми, что когда выходили из своего гостиничного номера и видели кого-нибудь в коридоре, они возвращались в комнату и прятались там, пока в коридоре не становилось пусто.

Я наблюдала со стороны, как Джон и Йоко превращались в жертв паранойи. За то короткое время, что я их знала, я видела их в разных ролях: Джон был преданным, любящим, заботливым мужем; блестящим профессиональным музыкантом. Йоко была агрессивной концептуалисткой; кроткой, застенчивой женой, а потом — тоже жертвой. Они были явно разносторонними личностями, и их могло заносить в ту или иную «степь». Они походили на актеров, которые могут браться за любые роли и играют их с таким убеждением, что становятся пленниками этих ролей.

Как только они ложились в постель, единственным, что могло вытащить их из нее, была поездка по магазинам. Так как Джон не записывался, они могли делать себе покупки сами. Их шофер обычно отвозил их к магазинам дамских принадлежностей на Шестнадцатой восточной улице — одним из самых их любимых был магазинчик «Мадонна», — затем — к Денойеру, который они оба любили, а потом в центр города в магазин лекарственных растений, где Йоко брала свои любимые духи, пахнущие яблоком, которыми она пропитывала всю свою одежду.

Принцип покупки вещей заключался в том, что Йоко примеряла их и смотрела, нравится ли это Джону. Если она находила что-либо, что нравилось Джону, она покупала эту вещь всех цветов. Если не было цвета ее размера, она покупала на размер меньше или больше. Казалось, что у нее потребность демонстрировать самой себе, что у нее достаточно денег, чтобы купить все. Поскольку она все время меняла свои решения, но хотела выглядеть так, будто знает, что хочет, она также убедила себя, что ей доступен каждый предмет — даже если ни один из них не подходил ей. В их номер в отеле доставили два больших стеллажа для одежды, и они скоро были набиты новыми шмотками Джона и Йоко.

Когда Джон и Йоко не хотели ходить по магазинам, я звонила в их любимые магазины, чтобы в отель прислали служащего с образцами последней моды.

Частенько я заставала их днем, лежащими в постели и взирающими, как кто-нибудь с энтузиазмом демонстрировал им модные наряды в надежде продать одежду стоимостью в несколько тысяч долларов. По окончании такого «шоу» Джон и Йоко выбирали, что хотели, и эту одежду им привозили в отель и вешали на стеллажах.

Время от времени Йоко охватывало такое беспокойство, что даже поездки по магазинам не удовлетворяли ее. У нее была цель — создать в Нью-Йорке имидж для себя и Джона. Она хотела встречаться с престижными людьми и появляться в престижных местах. Понятие престижных людей включало в себя художников-авангардистов и типов, вроде Джерри Рубина, олицетворявших «радикальный шик».

Йоко поручала мне звонить этим людям и приглашать их в отель. Много раз, после того как встреча была назначена, Йоко откладывала ее, переносила на другое время, а затем вновь откладывала. Никто не возмущался этими бесконечными перепланировками, ибо все хотели встретиться с Джоном и Йоко. Мне пришлось трижды назначать встречу с Энди Уорхоллом. Когда нужная персона являлась, его или ее провожали в спальню Леннонов, и Джон и Йоко давали прием. Когда Йоко надоедало, она извинялась перед визитером, что им с Джоном НЕОБХОДИМО заняться неким делом. Поддаваясь на ее уловку, гость уходил, не подозревая, что Йоко просто дала ему пинка.

Джон большей частью смотрел телевизор. Его восхищали телевизионные дебаты — особенно Джонни Карсонза — и он всегда смотрел новости. Он считал, что средства массовой информации были наполнены людьми, которые что-то продают: звездами, продающими свои новые фильмы или пластинки, политиканами, продающими свою новую политику или свой привлекательный имидж. Для него масс-медиа были средством рекламы всего, что хотят продать. Йоко была творцом «акций». Поскольку каждый шаг Джона отражался в прессе и телевидении, они с Йоко решили провести серию акций, которые стали бы рекламой делу мира. Они провели акции «в постели» за мир, кампанию «Желуди за мир», развешивали по всему миру плакаты и помещали в рекламных газетах объявления с лозунгом: «Война окончена! Если ты этого хочешь», а также записали тематическую песню за мир «Дайте миру шанс». Джон считал, что если бы все выдающиеся люди делали рекламу во имя любви и мира, жизнь на земле в общем улучшилась бы.

Читать далее в комментариях.

Итак, сон окончен, «Битлз» развалились, и сейчас ты не имеешь ничего общего с Полом Маккартни. Ну и как самочувствие?
— Не всё ещё подошло к концу. Судебные дела могут растянуться на годы. Кроме того, думаю, каждый раз, как я сделаю пластинку, ее будут соотносить с пластинками Пола.

Это тебя беспокоит?
— Конечно. В чем вся ерунда? Точно так же меня можно сравнивать с “Grand Funk”[1] или кем угодно.

Но тебе ведь не раз придется вспомнить о том, как битловские дела шли в прошлом...
— Конечно, ведь что в итоге вышло: с компанией “Nothern Songs” мы разделались, навсегда уступив ей права на половину наших песен. Мы их потеряли, а Лью Грэйд прибрал к рукам. Это случилось по причине скверного менеджмента. У нас не стало компании, её профукал Эпстайн. Кто нажился на этом? Только не мы. Мы ошибались в Брайане, он для нас был специалистам (ну как же, у него же был свой магазин), но ведь если у человека есть свой магазин, он должен разбираться в бизнесе.

Люди считают, что именно Эпстайн удерживал вас вместе как «Битлз». Значит что-то развалило вас еще до его смерти, после того, как вы перестали выступать с концертами?
— Да, когда все это кончилось, возникло какое-то охлаждение. Нам что, нужно было обедать вместе? Никто из нас не хотел заниматься чисто формальным поддерживанием отношений.

Почему же формальных отношений?
— Да потому, что, когда ты долго не видишь человека, он отдаляется, и нужно снова привыкать друг к другу.

Коснёмся распада группы и размолвки между тобой и Полом. Считается, что всё произошло из-за ваших женщин. Вы что же, из-за этого и разошлись?

— Да нет. Всё произошло из-за того, кто будет нашим менеджером: Аллен Клейн или Истмены, хотя трещина пошла ещё с «Сержанта».

Полу никогда не нравился «Белый альбом». Просто потому, что там и я, и он, и Джордж — каждый делал свою музыку. Ещё ему не нравилось, что у Джорджа там получилось много своих вещей, а Полу хотелось, чтобы больше было групповой работы, что в итоге означало бы больше песен Пола. Я же считаю “White Album” лучшим из всех наших работ, включая «Сержанта». Миф «Сержанта» оказался покруче, но по музыке он, на мой взгляд, слабeе. «Белый» мне нравится целиком. Давно его не слышал, но знаю, что на нём много отличных песен.

Короче говоря, дело шло к концу еще до появления Йоко и Линды?
— Еще до этого. Это все вышло из-за той ливерпульской клики, с которой мы работали, из-за всех, кто работал на нас, начиная еще с Ливерпуля. Так что единство группы сошло на нет еще до появления Йоко. Мы просто стали каждый сам по себе, каждый в своем вакууме.

Вы довольно долго общались с Линдой.
— Мы все были с ней в хороших отношениях.

Когда ты ее встретил впервые?
— Как раз сразу же после пресс-конференции на презентации компании “Apple” в Америке. Мы ехали в аэропорт, а она оказалась в одной машине с нами. Она не показалась мне такой уж привлекательной. Я удивился: чего ради Пол посадил ее в машину... Но она сидела в машине, фотографировала. А буквально через минуту — раз, и вышла за Пола замуж.

Йоко:Она совсем не того типа женщин, которые не признают других женщин. Она хорошо воспитана, как и ее брат Джон. Она просто привлекательна, хотя как женщина не бросается сразу же в глаза, потому что не кокетничает. Мы были в хороших отношениях, пока не нарисовался Клейн. Тогда она заявила: «Какого черта вы тянете Клейна?» Она говорила про него всякую чушь, а я его защищала каждый раз. Так что с тех пор она со мной не разговаривает.

Йоко, вас не было там, когда Джон с ней встретился впервые?
— Нет. В первый раз я увидела ее в студии. Вы знаете, когда Битлз записывались, очень мало кто был при этом, особенно женщины. И конечно, когда она вошла в комнату, я обратила на нее внимание. Почти сразу же она дала мне понять, что ее интересует только Пол, а не Джон. И я подумала: «Что же, славно».

Я думаю, что она была доброжелательна ко мне потому, что Пол и Джон были близки — значит и мы должны быть ближе друг к другу. Линда для нас готовила. Это были славные обеды вместе. Она была в положении тогда, и ей было трудно готовить: сильный токсикоз и тому подобное, но она это делала, и это было приятно.

Йоко, ты думаешь, что Линда — хороший фотограф?
— Я никогда не судила, даже не думала о ней с этой точки зрения. Да я и снимков ее почти не видела.

Джон:Мы слышали разговоры о том, что она пыталась пробиться в различные журналы типа Ramparts, Life, но ее туда не приняли, потому что не сочли хорошим фотографом...

Йоко:Не очень честно было бы у меня спрашивать об этом, потому что я к деятелям искусства отношусь очень предвзято. Очень немногих из них я признаю артистом. Так что было бы не совсем верным сказать, что я обожаю его или ее творчество.

Как к вам относился Пол, когда вы узнали его поближе и события начали развиваться?
Джон: Пол был достаточно вежлив, он подходил и говорил: «Почему бы тебе не отодвинуться немного назад?» А вообще-то точно не знаю, это происходило у меня за спиной.

Йоко:И я не возражала ни словом. Я не агрессивна. Я просто сидела рядом с Джоном. Это для меня просто было фактом.

И мы настаивали на этом, просто говорили: «Это всего лишь потому, что мы хотим быть вместе». И я была там всегда. Линда даже говорила, что ей очень нравится, что мы так близки.

Итак, Джон, вы с Полом были величайшим авторским дуэтом своего поколения. И вот все рухнуло. Но до этого когда-нибудь у вас с ним были разногласия, или было такое время, когда вы были одним целым?
— Да, мы оба хотели, чтобы у нас были матери — да и есть ли такие люди, которые не хотели бы этого? Он потерял мать. Я тоже. Это не сделало нас женственными, но нам всегда была нужна мамочка, потому что этого не хватало.

Кроме того, более или менее, Пол всегда стремился к семейной жизни. Ему нравилось быть с отцом и братом — но это не заменяло мать. А отец был всем.

Простой пример: он никогда не шел против отцовской воли, если тот не хотел, чтобы Пол носил джинсы в обтяжку. Его папаша всегда у меня за спиной пытался вытолкать меня из группы, как я обнаружил позднее. Он говорил Джорджу, например: «Постригись нормально и надень брюки пошире». Я был постарше, и, по его мнению, всё зло шло от меня. Я всегда говорил Полу: «Да что ты все время головой киваешь, скажи, чтобы он отвязался. Не ударит же он тебя. Это ты можешь ему врезать (смеется), он же старик». Я говорил: «Не бери ты все это в голову». Это, наверное, потому, что меня растили женщины, была такая разница между нами. Я никогда не позволил бы своему старику так со мной обращаться. А отец Пола обращался с ним, как с ребенком, говоря ему, как стричься, что носить и в 17 и 18 лет.

Пол был послушным папиным сыном. Однажды отец сказал ему устроиться на постоянную работу, так он послал группу к черту и начал работать на каком-то грузовике, заявив: «Мне нужна стабильная карьера». Мы не могли поверить. Я сказал ему, мне потом напомнила это тетя Мими, когда он позвонил и объявил насчет своей работы и невозможности прийти на репетицию, что «или ты там будешь — или отваливай к чертям». Так что у него была возможность выбора между мной и папочкой, и в конце концов он выбрал меня. Но к этому он шел долго.

Так что его всегда тянуло к семейной жизни. Если бы Джейн (Эшер) стала заниматься своей карьерой, как она и поступила, семьи у него не было бы. Все другие девчонки были просто «группиз». С Линдой у него получилась не только нормальная семья: она всегда знала, что ему нужно, и делала это, помогала ему. Нормальная семейная жизнь, какой он и живет сейчас в Шотландии. Он говорил мне, что разлюбил английские города. Вот так то.

Так ты думаешь, что с Линдой он получил всё, что хотел?
— Думаю, так. Да, это так... Но не совсем. Я никогда не знал, чего Пол хочет от женщин, потому что и о себе этого не знал. Ну, я знал, что меня интересуют прежде всего интеллигентные или артистичные женщины, так вот примерно. Но никогда ведь не скажешь «Вот она!», пока не встретишь именно ту, о которой мечтаешь. Так что я был очень удивлен, когда он предпочел всем Линду. Я не удивился бы, если бы он женился на Джейн Эшер, поскольку у них был долгий и традиционный роман. Но с Линдой все вышло так внезапно: Бу-ум! Она появилась и всё закончилось.

Пол расстался с Джейн не потому ли, что после многих лет близких отношений она заговорила о браке?
— Не знаю. Мы никогда не обсуждали подобные вещи. Никогда не лезли с этим друг к другу.

Почему вы отказались участвовать в концерте для Бангладеш в Madison Square Garden вместе с Джорджем и Ринго? Причина, очевидно, была серьезной?
— Аллен Клейн вызвал меня по срочному делу в Англию, так что я просто не мог там быть. Кроме того, еще за неделю до концерта я сказал Джорджу, что не буду выступать. Мне не хотелось опять начинать репетиции и гнать шоу-турне. Мы тогда были на Виргинских островах, и мне просто неохота было лететь в Нью-Йорк сыгрываться, потом возвращаться обратно, потом снова лететь выступать. Не думаю, что от моего участия в концерте на него пришло бы больше народу. У меня достаточно денег помимо пластинок, и мне не хотелось гнать по паре шоу за вечер.

А что ты думаешь об этом концерте вообще?
— Я не видел его, имею в виду — не видел даже фильма. Вроде бы он прошел успешно. Газетчики назвали его великолепным, вроде бы даже устроители получили кучу денег. Знакомые говорили мне, что все прошло очень хорошо. Меня как-то это не занимает.

Вот ты сказал, тебя не тянет делать пару шоу за вечер. Это не значит, что Джон Леннон вообще решил завязать с концертами?
— Ну нет. Я хочу сделать большое шоу...

...Вместе с Йоко. Видите ли, после концерта Джорджу пришла идея — я знаю об этом, правда, только со слов Клейна — устроить большое турне, в котором давать один концерт за деньги, а другой — бесплатный в каждом городе. Я решил, что это то, что нужно. Я подумал: «Я не хочу зарабатывать больше денег, у меня их хватает и без пластинок. Не хочу, чтобы это назвали большим турне «Эппл/Битлз». Что мне не понравилось в концерте для Бангладеш, это то, что говорилось: «Играют Битлз». Хотя ребята там и играли, но это же были совсем не Битлз. Я решил, если поеду, то — сам по себе и со своими ребятами.

И кого бы ты взял с собой в такое турне?
— Хотелось бы Джима Келтнера, Клауса Вурмана, Йоко и Эрика Клэптона, если я вытащу его из дома. И может быть, собравшись вместе, мы пригласили бы кого-нибудь с саксофоном или вроде того. Мы даже могли бы играть на деревенских площадях или в ночных клубах.

Не было сожаления после отказа от концерта?
— Какое-то было. Того плана, что можно было сделать его еще круче. Сначала я думал: «Я должен быть там. Знаете, вместе с Диланом, Леоном (Расселом)[2]»... Им нужен был рокер, и многие мне говорили: «Ты просто обязан там быть, Джон». Я имею в виду, что Леон классный рокер, но я бы утяжелил компанию. Но я рад, что все-таки не поехал — не хотел, чтобы говорили о выступлении Битлз. А с Ринго и Джорджем это было бы неизбежно — послушайте хотя бы, как Ринго поет “It Don't Come Easy”. Так что я сделал то, что и сделал. Я не хотел играть “My Sweet Lord”. Я делаю то, что хочу, так что взял и слинял. Вот и причина для конфликта с Джорджем.

Можно ли считать твоё высказывание о Джиме Келтнере на барабанах для работы в турне твоим мнением о Ринго как барабанщике?
— О, нет. Я люблю, как он стучит. Думаю, что Келтнер лучше по технике, но Ринго остается одним из лучших барабанщиков в роке.

Джон, пару раз ты упомянул, что имеешь достаточно денег помимо записи пластинок, но не так давно ты говорил, что вовсе не так богат, как о тебе думают другие. Наконец-то у тебя есть деньги?
— Да, у меня впервые, пожалуй, появились деньги. Достаточные для того, чтобы делать то, что хочу. Я стал богатым из-за своей нерешительности. Я не мог решиться отказаться от того, что причиталось. Я сам с собой боролся: мне их не нужно тогда было, а не мог их никак выбросить. Они просто мне были нужны для защиты от того, чего я боюсь. Думаю, это Аллен Клейн является виной тому, что я стал более решительным. Он виноват, что мне пришлось действовать самому.

Имеешь в виду бесплатное турне?
— Да, не думаю, что смогу давать концерты и загребать кучу денег. Во-первых, что я с ними буду делать? Во-вторых, как я в глаза людям буду смотреть? Почему они должны платить? У меня есть все, что мне нужно. Если все это обломится, тогда я отправлюсь зарабатывать деньги по-новой. Но сегодня мне стыдно заявлять: «Я стою миллион, когда пою. И вам это будет стоить столько же, если я буду петь для вас». Я буду выступать просто потому, что хочу этого. Хочу заниматься политикой, радикализировать людей — и тому подобное. Я чувствую, что вполне уже готов отправиться в путь. С Йоко, делать политическое рок-шоу, мобильное, политическое рок-н-ролльное Плэстик Оно Бэнд-Шоу... И не только на сцене, но и в фойе, в зале, прямо на улице.

Когда говоришь «политическое», что имеешь конкретно в виду?
— Я так говорю, потому что все, что я делаю — политика. Я бы взял с собой таких людей, которые умеют говорить с ребятами, где бы это ни происходило. И даже с «Пантерами», «Минитменами». Пусть бы те выпустили весь свой запал.

Ты хочешь беспорядков в любом городе?
— Нет, я не хочу создавать беспорядки или побоища в каждом городе, просто слегка окрасить атмосферу в красный цвет.

И это будут большие концерты?
— Не знаю, право, мне как-то все равно. Знаете, что я придумал — я вроде бы говорил раньше об этом? — когда Пол отправится в турне, хотелось бы мне в том же самом городе устроить где-нибудь рядышком бесплатный концерт! А он запросил бы миллион, чтобы на него посмотреть. Вот было бы забавно! И конечно, он бы подумал, что я поехал в турне только потому, что он решил это сделать тоже. После концерта для Бангладеш это было бы неудивительно.

Как известно, у вас регулярно просят деньги разные подпольные или левые организации. И вы всегда даете?
— «Андерграунду» — всегда, поскольку сам имел к нему много лет отношение. И если кому-то там нужны деньги, я одалживаю их или вкладываю в это дело, если чувствую его важность. Как правило, каждые дня два у меня просят тысяч по пять фунтов, и я обычно даю, потому что это те, кому я хочу помочь. Так что я пытаюсь создать что-то вроде маленького фонда на сборы от концертов. Джордж хотел к нам присоединиться, но мы предпочли остаться сами по себе, потому что он мог захотеть субсидировать «Харе Кришна», а я этого не хочу.



ПРИМЕЧАНИЕ 1. НАСЧЁТ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ ДЖОНА
В журнале «Забриски Райдер» №10 я прочитал статью Никиты Львова, изложенную здесь в некотором сокращении.

...Леннон в течение многих лет поддерживал бойцов Ирландской республиканской армии (далее — ИРА), переводя деньги прямо с собственных банковских счетов. Конечно, это трудно однозначно доказать или опровергнуть. Нужно только знать две вещи: кто такой Джон Леннон (не как певец, а как человек, с точки зрения ИРА), и что такое собственно ИРА.

После многочисленных неудачных восстаний и Великого голода сороковых годов 19 века состояние простых ирландцев было катастрофическим. Чтобы не быть убитым и не умереть с голоду они уезжали из страны, подальше от армии и полиции, поближе к рабочим местам, где дешево, но платят. Америка доставалась, в основном, тем, кто сам уезжал на новое место за длинным долларом. Австралия была тогда английской Сибирью и потому, как правило, становилась уделом тех, кого, отловив, в кандалах увозили на каторжные работы, а позже оставляли на поселение. Но был и третий путь ирландских эмигрантов. От голода, безработицы, преследований английской армии и полиции они часто удачно эмигрировали ...в Англию. Большие города постоянно требовали дешевой рабочей силы для своих портов и заводов. Потому в Англии постепенно становилось все больше ирландских докеров, матросов, грузчиков и рабочих. Для бедного и агрессивного ирландца это часто становилось идеальным вариантом. До Америки надо было еще доехать, причем с риском для жизни и за немалые деньги, а тут можно было практически свободно получить рабочее место без особых проблем, а в случае чего удачно спрятаться от властей среди сотен таких же потрепанных, неприхотливых, но гордых ирландцев. Традиционно кроме Лондона (в любой столице всегда легче удачно потеряться) ирландцев притягивали два города, полностью удовлетворявшие этим самым условиям — Ливерпуль и Манчестер. Постепенно именно в Ливерпуле выросли целые ирландские кварталы, и сложился колоритный образ местного ирландца. Они были гораздо более, чем собственно ирландцы, озлоблены на английские власти, привычны к постоянному тяжелому труду, а чтобы не сойти с ума, усиленно занимались музыкой и пением, развивая свой собственный «ливерпульский» городской фольклор и звук. С другой стороны англо-ирландцы жадно ловили вести с Родины и сохраняли многие обычаи и верования, например католицизм, гораздо более ревностно, чем, скажем, американские ирландцы. Наивное искреннее стремление быть большими ирландцами и патриотами своей культуры, чем сами ирлaндцы, в сочетании с уверенностью в себе — вот, что отличало большинство ливерпульских ирландцев. Тем более, что многие из них происходили из сильно обедневших за последние две-три сотни лет знатных кланов, раскиданных по свету, но не сломленных английской колонизацией. Это прежде всего касается Леннона и Маккартни — потомков классических ливерпульских ирландцев из могущественных в древности ирландских родов. Фамилия Леннон происходит от названия клана Leannan, который жил на землях Ирландии еще более 800 лет назад. Это слово можно перевести на русский язык как «возлюбленный» или «любимый», а в переносном смысле это можно понимать не только как «любимец женщин», но и как «любимец судьбы». Так что фамилия обязывала. Конечно, среди предков Джона скорее были современные ливерпульские рабочие, но не присутствовали ли с детства многие черты, типичные для ливерпульского ирландца, в характере самого Джона?

Когда в двадцатых годах война за независимость Ирландии и гражданская война закончились, ИРА как реальная армия почти перестала существовать и окончательно перешла к партизанским действиям, от которых не отходила, впрочем, большую часть обеих войн. В войне за независимость ИРА Майкла Коллинза успешно противостояла английской полиции, жандармерии, а позже — армейским частям и карательным анло-шотландско-валлийским отрядам «черно-пегих». После подписания договора, разделившего Ирландию на Юг и Север (последний остался во власти Великобритании), ИРА уже под началом новых вождей объединила непримиримых сторонников республики для продолжения войны с Англией.

Проигравшие в гражданской войне сторонники присоединения Северной Ирландии и борьбы за республику до победного конца затаились на время. Но в самой Северной Ирландии войну не считали оконченной никогда. Время пришло в 1969 году, когда английское правительство ликвидировало остатки североирландского самоуправления и вновь ввело войска в Ольстер. Новое поколение надело отцовские плащи и кепки, достало с чердаков дедушкины автоматы Томпсона и начало новую войну, не считаясь ни с чем. ИРА всегда существовалa на пожертвования богатых эмигрантов, как правило американцев, живущих представлениями о славном прошлом и не имеющих реального понятия о происходящем в стране. Сидя в Америке, они продолжали, как и их деды в начале века, собирать и высылать за море денежки «на похороны английскому солдату», только уже не центы из медной кружки, а тысячи долларов. Облагались «революционным налогом» и местные предприниматели. Так было привычнее, проще и эффективней. Но когда эпоха романтических шестидесятых ушла в прошлое, карательные войска, полиция, протестантские проанглийские боевики, международная изоляция и ропот мирного населения заставили командиров ИРА торопиться и одновременно перенести боевые действия, включая взрывы и поджоги, «в тыл врага» — в Англию. Становилось особенно важно установить контакты с потенциальными финансовыми покровителями ИРА в самой Англии. Желательно, чтобы это были люди известные и богатые, искренне не любящие диктат английских властей, но о реальных событиях в Ирландии не слишком осведомленные и живущие скорее собственными романтизированными представлениями о судьбах Родины. В то же время эти люди при всей искренности должны были быть достаточно скрытными, спокойными, при случае высказываться за мир во всем мире и на всякий случай не афишировать связей с ирландской диаспорой в Англии. Такие люди, безусловно, нашлись, но их имен мы пока не знаем. Учитывая происхождение, характер и уровень достатка Леннона — это мог быть кандидат из первой десятки. Скажем более осторoжно: если кто из богатых англичан ирландского происхождения и переводил деньги ИРА, то почему не Леннон? Остается важный вопрос: кому он их переводил?

Несмотря на общность финальной задачи — освобождение и присоединение Ольстера, силы ИРА всегда были разнородны по своей идеологии и методам борьбы. Многие из них являются марксистами, часть — католически ориентированными старыми правыми, некоторые под видом принадлежности к ИРА на паях со своими протестантскими «противниками» осуществляют активную торговлю купленным на спонсорские деньги оружием и наркотиками. Раскол ИРА на различные группы и оформление их в официальные формирования произошел не за одно десятилетие, а завершился в основном уже после смерти Леннона. Однако все эти составляющие активно присутствовали в ИРА и при его жизни. Поэтому мы предлагаем вам по-своему ответить на этот вопрос: переводил ли Джон деньги в ИРА, и куда он переводил бы их теперь, если бы был жив?

P.S. Моя выбранная версия: Джон активно переводил деньги в ИРА по политическим мотивам, придерживаясь марксистских убеждений, и был солидарен со сторонниками ирландской рабочей республики. Сейчас его симпатии были бы на стороне Ирландской национально-освободительной армии (INLA). Он временно прекратил бы финансовую поддержку партизан вместе с последним прекращением огня INLA и сейчас ждал бы мирного решения североирландского вопроса. Джон финансировал ИРА по религиозным и историческим мотивам, он симпатизировал её основной части, ориентированной на социал-демократию с уклоном в национализм. Сейчас он был бы связан с официальными лидерами католической ирландской партии Шинн Фейн и, возможно, также открыто выступил бы за мирное разрешение североирландского конфликта. Финансирование ИРА было бы с его стороны также приостановлено.

В. Ваганов


Итак, вы настроены на бесплатные концерты и раздачу денег. Как к этому относится Аллен Клейн?
— Я хотел, чтобы он занимался организацией турне, поскольку он знает это дело, и сказал ему: «Ты ведь знаком с идеей Джорджа по-поводу платных-бесплатных концертов? А я хочу давать их вообще бесплатно. Извини, но ты получишь 20% от ничего». Он ответил: «Ладно, не бери в голову, перебьюсь. Буду какие-нибудь картинки продавать по ходу дела». Все равно что-нибудь придумает.

Почему всё таки вы выбрали Клейна а не Истменов?

— Аллен человечен, а все эти Истмены — как автоматы. Конечно, вы можете как-то воздействовать на их чувства, но Аллену можно даже дать тумака, а попробуйте-ка представить нечто подобное по отношению к Истменам. А ещё, если не касаться дел, Аллен — просто свой парень. Я с удовольствием отдыхаю в его компании, потому что он свой. Во время турне все просто писаются от него и его команды. Он любит откидывать всякие штучки, вроде того, чтобы заявиться в отель в каком-нибудь тряпье или прикинуться глухим, немым. Вокруг него веселье постоянно.

В чем различие между Клейном и Эпстайном?
— У Клейна репутация неразборчивого бизнесмена, но я считаю его во многом консервативным. Это может кого-то удивить, но это так. У Клейна определенный уровень, он работает только со «звездами», правда ведь? Он берется только за самых крутых... Роллинг Стоунз, Битлз — и так далее. Это хорошо, но это говорит о том, что он не рискует. Он не разглядел бы нас в “Cavern”. Хотя он способен засечь хорошую песню, когда ее услышит. Он видит чётко только знак доллара.

Давайте вернемся к группе и четырем задействованным в ней личностям. Когда говорят о ее распаде, люди находят много причин для этого. Нил Аспинолл, ваш старый ливерпульский друг и администратор “Apple”, сказал, что ваша четверка прорывалась через турне, как бойцы в атаке, которые, вернувшись к мирной жизни,вдруг обнаружили, что они совсем разные люди. Я спрашивал Ли Истмена по поводу того, что заставило Пола возбудить дело в суде, и он ответил, что причиной послужило заявление Джона о разрыве.
— Да это же просто детский довод для обращения в суд! А этот разговор с Истменом, он что, для вашей книги?

Да.
— И что он — был рассержен? Орал?

Нет, по телефону голос звучал довольно тепло.
— Славно. Это значит, что я не должен брать его слова в голову. Ведь я же единственный, кто вообще вёл об этом речь.

Как вы чувствовали себя, когда начались судебные дела и пошла болтовня в прессе вокруг них?
— Когда все это началось, я отправился на яхте на пару недель в Японию, никто не мог войти со мной в контакт. А после возвращения меня вычислили в Майами, но мы просто слиняли в горы и никто не знал, где мы. Потом вдруг позвонил адвокат. Он не понравился мне уже по голосу: этакий ирландско-английский выговор под «образованных». А потом — он настоял, чтобы я вернулся домой. Да все можно было решить просто по телефону! Вернулся — и пошли каждый день, день за днем, встречи с консультантами и так далее. Джордж и Ринго ничего не делали, и не хотели ничего предпринимать. Джордж даже заявил в конце-концов: «Ну, мне хватило! К черту все это! Пусть даже я останусь нищим!» В самом деле, что ли? Ведь на его долю все равно приходилась часть денег компании.

Поговорим немного о Джордже? Он, по-моему, самый загадочный Битл. Ты считаешь его более простым, чем сам себе представляется?
— Да что о Джордже говорить особо? У него всегда был кругозор вот такой ширины (разводит ладони на несколько сантиметров — примечание авторов). Ему достаточно трудно было что-то втолковать.

Йоко:Джордж умосозерцателен, любит одеваться модно...

Джон:Он очень аккуратен и в одежде, и во всем...

Йоко:Но по части интеллекта он не слишком развит.

ПРИМЕЧАНИЕ 2.
Спустя тридцать лет мнение у Йоко существенно поменялось. Вот что она сказала журналу Rolling Stone в 2002 году:


ОН БЫЛ МУДРЕЦОМ С ЧУВСТВОМ ЮМОРА
Джон любил Джорджа, и Джордж любил Джона. Их дружба была нечто особенное. Джон всегда переживал о том, чтобы песни Джорджа не воспринимались просто для развлечения. Всем известна история о том, как Джон настоял на том, чтобы нарушить традицию и сделать песню “Something” первым оригинальным битловским синглом, написанным не тандемом Леннон—Маккартни.

Джордж всегда помнил об этом. Когда Джона не стало, на каждое Рождество Джордж, Оливия и Дхани присылали Шону и мне прекрасные экзотические гавайские цветы.

Джордж так много значил для всего мира: он был гитаристом-новатором, автором песен со словами мудрости и человеком, который представил Западу восточную философию и музыку. Но в личной жизни он оставался мудрецом с чувством юмора, который мог рассмешить своих друзей.

Джордж был заядлым садоводом (green thumb). Он был увлечен садом так же, как, по словам некоторых, индийской музыкой. Так вот, Джордж занимался этим и делал это со вкусом. В своем поместье он своими руками создал огромный и прекрасный сад, который он ежедневно украшал и где проводил всё своё свободное время. Я никогда не забуду, с какой гордостью он однажды водил меня по саду, в своих грязных резиновых сапогах и старой мотыгой в руках, осматривая каждое дерево и цветок, словно они были его детьми, и в то же время, показывая мне, куда ступить. Это Джордж, каким я всегда буду его помнить: человек, который стоит в своем саду и дружески мне улыбается, словно индийский гуру.

Звонок от Оливии раздался в три часа ночи. Я сразу же поняла, что произошло. Это напомнило мне мои собственные звонки, когда Джона не стало. Также я вспомнила о чувстве такта и ответственности, которые все жены Битлов носят в себе.

Оливия — разумная и сильная женщина. Но это не означает, что она должна подвергаться таким сильным переживаниям. Есть вещи, которые невозможно вынести, независимо от того, насколько ты крепок. Надеюсь, весь мир проявит доброту к ней и Дхани. В свои 23 года Дхани уже очень умный и сильный член семейства Харрисонов и Битлз — рок-группы, ставшей семьей, которая однажды потеряла Джона, а теперь — Джорджа.



Журнал“The Rolling Stone”, январь2002


Перевод Виталия Климовича (Вильнюс), 2006.
Редакция В. Ваганова, 2006.



Джон:Нет. Он достаточно прямолинеен и страдает широтой взглядов. Пол значительно умнее и более дальнозорок. Однажды в офисе “Apple” на Wigmore Street я хотел что-то Джорджу разъяснить, так он просто психанул: «Я такой же умный, как и ты!» Может быть, это сентиментально, но он не должен был оставаться сам по себе, когда у нас пошли трудные времена.

Что ты имеешь в виду?
— Трудно объяснить. Ну хотя бы то, что у него явный комплекс неполноценности, развившийся от работы со мной и Полом. Джордж как бы не до конца представляет себе реальную картину того, что в конце-концов произошло.

Не вызвало ли твой интерес к Йоко, когда ты встретил ее, то, что от коллег ты не мог получить такой интеллектуальный заряд, как от нее?
— Несомненно.

И как же шел в это время твой мыслительный процесс?
— По отношению к женскому полу, что ли?

Да.
Йоко: Среди Битлз он был единственным, кто считал женщин ровней мужскому полу. Кроме него, ни с кем из них нельзя говорить, не чувствуя снисхождения к тебе.

Джон:Да, для всех из них женщины просто «цыпки».

Йоко:Джон живет в настоящем времени. Остальные остались такими, какими были воспитаны Ливерпулем. Джон единственный из них, кто может на равных беседовать с интеллектуалами. И это тоже одна из причин, почему я — с ним, и я счастлива, понимаете меня?

Джон:Я рад.

Твоя любовь к Йоко была «с первого взгляда?»
— Да. Я всегда мечтал встретить артистичную женщину, в которую смог бы влюбиться. Еще в художественном колледже. И когда мы познакомились и стали разговаривать о том-о сём, я понял, что она не только знает все то, что знаю я, но и много больше. И ко всему этому — она была женщиной. Я совсем обалдел. Как будто нашел золотую жилу. С ней можно было обращаться как с любым другом по Ливерпулю, но кроме этого любить друг друга в постели и чувствовать помощь, когда на душе паршиво. Просто как мать могла помочь, право. Кроме чисто мужских-женских отношений можно буквально было поменяться ролями. А когда все это осенено интеллектом, взаимопониманием — это как выиграть призовую гонку. Поэтому на вопросы об этапах моей жизни я отвечаю просто: «Родился, жил, встретил Йоко». Потому что это так и есть.

И когда это стало близкими отношениями?
— Не помню, право. Она пришла ко мне, говорила со мной, а я словно взлетал все выше и выше. А когда она ушла, я будто воспарил духом. Потом снова встретились, и у меня словно крыша поехала, как будто дозу принял. Я думал о том, что она мне говорила, и это было замечательно: и сами идеи, и как это было сказано. Это просто перевернуло меня. И все: приманка была проглоченаб и я оказался на крючке. Я уже не мог ее оставить. Мы не могли расстаться ни на минуту с тех пор. Так и движемся вместе.

Йоко:Он такой по складу, и я благодарна за то, что так есть. Ведь многие мужчины такие ограниченные. Многие из них меня не любят... Я не люблю никчемные разговоры, поэтому среди мужчин у меня хватает врагов. Такая вот чертовщина.

Джон:В этом мы схожи...

Йоко:Почему они не любят меня, раз я не люблю пустого трёпа?

Джон:Знаешь, я вдруг обнаружил, будучи с ней, что я — шовинистическая свинья! Не знал об этом, пока не начал думать: «Если я расскажу Полу о своем открытии Йоко или что-то спрошу по этому поводу Джорджа или Ринго, они просто пошлют меня подальше». Но ведь если ты так относишься к женщинам, ты — просто больной! Это то же самое, что расизм по отношению к неграм и желтым! Но ведь я почти так же относился к женщинам. Ну а потом решил для себя: «Что мне им сказать? Примут ли они ее, как часть меня?» Даже занервничал: «Да черт возьми! Почему я должен так об этом думать? Или она есть или она уйдет совсем! Никакие друзья не имеют права влезать в наши отношения!»

Правда ли, что у вас в группе был между собой такой негласный «договор чести», что-то вроде этакого «мужского братства», державшее вас вместе?
— Что же, можно сказать и так. Но оно развалилось. Сразу после «Сержанта Пеппера», или, скорее всего, еще во время работы над ним. Мы перестали загораться от совместной работы. Йоко восстановила во мне способность создавать что-то...

Поговорим немного о вашей жизни в Нью-Йорке. И вы, и Пол здесь уже достаточно долгое время, но ведете совершенно разную жизнь. Пол почти не выходит на люди, и я читал, что вчера около дома Истменов даже была демонстрация.
— А, это... Я видел по TВ про Пола. Пол умер и все такое. Надеюсь, меня оставят в покое. Это так же весело, как дерьмо на тарелке. Пол мне сказал по телефону: «Ну вот и я бунтовщик, это даже забавно». Ему кажется, что он такой крутой.

В рок-прессе было кое-что и о тебе. Лилиан Роксон[3]написала...
— Да, она написала, что я пытаюсь влезть в нью-йорскую элиту, «бегаю за всеми, кто что-то из себя представляет из окружения Уорхола». Она решила, что мне и в голову никто не идет, кроме Уорхола, чтобы попасть на «верхушку». Просто так случилось, что Йоко знает каждого «свингера» в Нью-Йорке, и лишь представляет мне их всех — тех, кто болтается около нас.

Йоко:Старые мои знакомые.

Как-то ты говорил мне, Джон, что просто обожаешь «Рок-энциклопедию» Лилиан Роксон.
— О, очень умная книга. Я думаю, что это самая верная история рок-н-ролла изо всех, что я читал. Влияние Элвиса на меня, на Дилана, влияние Дилана на нас и нас на Дилана. Очень мало ошибок.



ПРИМЕЧАНИЕ 3. О КНИГЕ ЛИЛИАН РОКСОН
Однако были и другие мнения об этой книге. Вот что можно было прочитать в журнале «Роллинг Стоун» №51 (февраль, 1970).




Лилиан Роксон.
Рок-энциклопедия.
Изд. Grosset & Dunlap, 611 страниц, стоимость — 9,95$.

Если вы собираетесь найти в этом издании настоящую рок-энциклопедию, подождите пока знатоки своего дела соберутся с силами и потратят несколько лет на работу над ней. У данной же книги есть лишь некая развлекательная ценность: она может напомнить о некоторых полузабытых, но приятных моментах, и к тому же в очередной раз наброситься на типичные ошибки — это удовольствие, которому невозможно сопротивляться. Если бы эта книга вышла как дешёвый вариант в мягкой обложке, то она имела бы определённую ценность в качестве некоего дурацкого «путеводителя», однако такого формата следует избегать.

Энциклопедия рок-н-ролла может в итоге стать очень интересным и стоящим проектом. Но чтобы это произошло, нужна команда из по крайней мере трёх-четырёх дисциплинированных энтузиастов (как минимум один из них должен быть англичанином), для чего надо изрядно обшарить весь Лондон, Ливерпуль, Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Нэшвиль, Мэмфис, Филадельфию, Сан-Франциско, Чикаго, Новый Орлеан... Вы ожидаете увидеть тщательно отобранные статьи с фотографиями об исполнителях, менеджерах, авторах песен, продюссерах, публике, а также воспоминания о полузабытых культурных событиях, интервью, непогрешимо точные и полные дискографии, и всё это — с чувством юмора. Но что ещё важнее — чувство приоритетов и чувство истории? Что же на самом деле произошло в данном случае?

Творение мисс Роксон включает в себя краткие статьи о группах и сольных исполнителях (от нескольких строк до трёх-четырёх страниц), плюс дискографии почти к каждой статье, в которых перечислены названия альбомов, песен из них, и обе стороны синглов.

Вроде бы всё в порядке, но даже этот примитив не выполнен как следует. Автор забыл упомянуть, на каких лейблах выходили все эти альбомы и синглы, а ведь это принципиально важно при описании карьеры многих исполнителей (Рэя Чарльза или Чака Берри, например). Также крайне редко упомянуты даты выпуска альбомов и синглов — неужели это было сложно выяснить? Мы знаем, когда вышел последний альбом Берри, а вот когда был выпущен его первый? Значительная часть дискографий в книге Роксон — неточные и неполные, и ей нельзя доверять, когда читаешь об артисте, которого не знаешь. В списке синглов Дилана, например, “Like a Rolling Stone” указан в качестве его первого сингла, тем самым пропущена такая широко известная вещь как “Subterranian Homesick Blues”. В случае с Элвисом, правда, перечислено всё — и EP, и LP. То есть получился такой вот словарик. О подборке фотографий и говорить не стоит.

Мисс Роксон упорно посвящает огромное место давно ушедшим со сцены исполнителям кантри-музыки, второсортным чернокожим исполнителям (этим грешат многие публикации). Она включила в книгу всё вплоть до явных бездарностей, если только о них существуют пресс-релизы (Stone Country, Ultimate Spinach и прочие). Иногда она вообще допускает такие промахи, что просто диву даёшься. У Дилана в “Desolation Row” мы, мол, слышим сделанную с наибольшим вкусом за всю историю поп-музыки партию барабанов в исполнении Кеннета Баттери (!!!). И где она, fuck, услышала его, да ещё и играющего со вкусом, если Кеннета там просто нет?! Не говоря уже о том, что и на всей пластинке таковой отсутствует? Очевидно, что мисс Роксон просто ничего не знает о музыке.

Нет, конечно, кое-какие положительные моменты в книге есть — очень хорошие статьи о Ритчи Валенсе, Бадди Холли, The Vagrants, список топ-синглов журнала «Билборд» с 1948 по 1968 год за каждую неделю. Ну вот пожалуй и всё.

ГрейлМаркус/Greil Marcus/
Перевод Ольги Максименко, 2005.
Редакция В. Ваганова, 2005.





Джон, как ты относишься ко всей этой шумихе в газетах вокруг твоего имени?
— Не знаю даже, мне кажется, что это нападки на меня...

И ты еще не возненавидел все эти сплетни в прессе?
— Люди часто говорят мне: забудь, не обращай внимания. С Лилиан дело обстоит просто — я знаю, что она умна, хотя и не без закидонов, но когда перепечатывается кем попало одно и тоже... И вот начинают раздувать и обмусоливать любую мелочь, копаться в дерьме. Это, конечно, не сильно приятно, даже когда глупость о тебе пишет умный человек, но в конце-концов, кого люди будут помнить дольше: меня или Лилиан Роксон? Так что толку портить нервы?

Йоко: Джерри Рубин[4], не зная Джона лично, что-то о нем написал. А сейчас они встретились, так Джерри был просто ошарашен: «Слушайте, я ведь и не думал даже, что Джон такой классный парень!»

Ладно, сменим пластинку. Сейчас Джон имеет уже представление о твоей жизни в Нью-Йорке до знакомства с ним. Получила ли ты представление о том, что такое быть Битлом, хотя бы во время их турне?
— Она была просто ошарашена. Я думал, что жизнь в искусстве похожа на нашу, понимаешь? Но когда я стал рассказывать, на что похожа наша жизнь, она не могла мне поверить. Она даже стала задавать о нас вопросы своим старым знакомым. Она думала, что о нас здесь вообще не слишком хорошо знают, но оказалось, что все ее — а сейчас и мои — друзья и знакомые знают о нас любую мелочь.

Я понимаю, что это было нелегкое открытие...
Йоко: Слава Богу, я жила в другом мире. К тому же я не так молода...

Джон:Она имеет в виду, что занималась всяким разгулом.

Йоко:Ну, такого про меня никто не может сказать. Я человек другого поколения. Мои знакомые даже стеснялись при мне курить марихуану и всегда прятали ее, чтобы я не увидела. Так что, я думала: «Он артист, наверняка у него пара-тройка романов». Но когда я узнала, что вытворялось во время турне группы, я ужаснулась: бог ты мой! Джон спросил меня однажды: «В артистическом мире ты не была «группи»? А я спросила, что это такое.

Джон:Я спросил: «Скажи правду. Я просто не хочу, чтобы мы встретились с каким-нибудь Пикассо, а тот заявил бы, что спал с тобой».

Йоко:Я в самом деле даже не подозревала, что обозначает слово «группи».

Джон:Тем не менее, я просто обязан был рассказать обо всем, всей нашей многолетней бардачной карусели, чтобы она представила себе, как я жил. Проще, конечно, было бы ничего не рассказывать. Я не углублялся сильно в подробности, просто хотел, чтобы она поняла, как все было, и почему Дерек, Нейл и остальные так цепляются за прошлое.

Ты в курсе, что многие считают: Битлз очень зависели от сопровождающей команды?
— Аллен Клейн сказал об этом как-то: «Да что они все будут из себя представлять, все эти Мартины, Дереки и прочие, если их выставить вон?». Недавно я прочитал в «Мелоди Мэйкер» заметки Джорджа Мартина, так он считает, что именно он свел нас, «неумех» вместе, научил держать инструменты, играть группой и делать нормальный звук и аранжировку! Или взять Дерека с его книгой, которую он, якобы, пишет черт знает сколько лет уже? А где влияние Эпстайна? Покажите мне хоть что-то ими созданное, и я поверю в их необходимость! Мартин ничего в своей жизни не сделал, но считается, что он сделал всю нашу музыку, всю ее написал. Я ничего лично не имею против него, свое дело он делал нормально, но я ненавижу все слухи, что именно он был нашим мозговым центром. Это вовсе не так.

Я разговаривал с парнем, который был продюсером «Желтой подводной лодки», Элом Бродаксом, и он категорически утверждал, что Мартину принадлежит половина всего, что создали Битлз.
— Ерунда! Как было дело? Бродакс с парнями пришел ко мне в студию: «Привет, Джон, у тебя уже есть какая-нибудь задумка для фильма?» И я им все надиктовал. Он видимо думает так, потому что Брайен имел глупость разрешить Мартину вставить все его музыкальные связки. Он и записал все это дерьмо, которое засунули в наш альбом.

Что оказало самое большое влияние на появление группы в самом начале вашей карьеры: Ливерпуль, “Cavern”, Гамбург? В самом деле Гамбург научил вас играть?
— О, это было просто потрясающе. Ведь до этого мы играли помаленьку то тут, то там, а в Гамбурге это приходилось делать часами.

Вспомним немножко дни в Гамбурге, потому что ведь все началось оттуда. Как вы чувствовали себя, когда Аллен Уильямс отправил вас туда, и вы оказались на Репербан? [5]

— Оказались, но у нас не было барабанщика. Приходилось брать то одного, то другого, буквально на одно выступление. А Стю совсем ещё не мог играть на басу. Но мы все-таки были там... Аллен привез нас на микроавтобусе. Ехали через Голландию, иногда подворовывая продукты в магазинах — не было денег, — а когда приехали в Гамбург, оказались в таком свинарнике! Это была каморка в туалете кинотеатра, прямо рядом с женским.

Так вот и было: утром просыпаемся от того, что в зале начинается киносеанс, а через стенку мочится старая немецкая фрау. Там же был прямо и наш умывальник.

Слегка обалдели в первые дни.

Где вы до этого успели поработать?
— Мы прокатились в турне в составе компании Джонни Джентла, но на сцену выходили очень редко, минут на двадцать или около того. А в Гамбурге те же песни нам приходилось играть по несколько часов подряд, так что некоторые из них растягивались минут на двадцать, и мы засовывали в них штук по двадцать соло. Работали часов по 8-10. Конечно, это потом сказалось. Кроме того, немцы любят крутой рок, вот мы его и гнали все время. Все играли на 4/4, потому что Пит Бест ничего другого стучать не умел, в основном долбил по басовому барабану: бум, бум, бум, бум. Так что, отсюда все и пошло, основа нашего саунда — от многочасовой игры вместе.

Это были невероятно скверные условия для выступлений...
— Да, но мы просто дрожали перед выходом на сцену. Играли в маленьком ночном клубе. Было боязно, потому что это был не танцевальный холл, люди просто сидели за столиками, пили пиво и ждали развлечений. На вторую ночь нам сказали: «Вчера вы были просто ужасны, вам нужно делать шоу — “make show”». Так что я катался по полу, прыгал, ползал, хромал, будто у меня отваливаются ноги. Да много еще чего выделывал. Потом полиция закрыла первую точку, где мы выступали, потому что это было очень громко. Она была в самом конце Репербан, не на ней самой, а на примыкающей улочке. Не помню названия, помню только, что рядом с жилыми домами.

Потом нас переместили в другой клуб, побольше и с площадкой для танцев, еще с одной командой. И сцена была попросторнее. Та команда играла еще и в другом месте — в подростковом клубе по соседству. Они знали дело. У них были «саксы», и они работали очень сыгранно. В группе работал негр-вокалист, который петь не мог, но зато был отличным шоуменом. Нас стали включать в их программу, в их шоу, а потом — и в шоу с Рори Стормом, где играл Ринго. Это были уже профессионалы, мы же оставались любителями. Они играли за деньги уже не первый год, меняя названия, и знали, как поставить дело, организуя шоу на сцене. Так что мы присматривались и тоже начали «мейк шоу». Посетителям нравилось, как мы прыгаем. Пол по полчаса мог петь What'd I Say?, мы катались по полу, махали гитарами, все делали, чтобы слушатели были довольны.

И мы все время были пьяные, потому что в клуб этот приходили разные местные гангстеры. Они посылали на сцену ящик шампанского — этакий немецкий эрзац шампанского, — и приходилось пить, а не то нас убили бы просто-напросто (смеется).Говорили: Пейте, а потом выдайте еще раз What'd I Say? — и мы делали для них шоу. Приходили в любое время, хоть в пять утра, когда мы уже отыграли часов по пять, посылали шампанское — работай давай! Мы брали таблетки у официантов, чтобы отогнать сон и немного сбить хмель. Вот так все у нас начиналось.

Я часто бывал не в форме... Лежал на полу за фоно, пока группа играла. Засыпал мгновенно. И мы все время ели на сцене, потому что другого времени на это просто не было. Да, это была работка. Шоу без перерыва, марафон: на сцене и курили, и ели, и пили, и тут же отрубались, когда совсем не оставалоь сил. А несколько раз я играл в одних трусах — совсем крыша поехала, видно, — и со стульчаком от унитаза на шее. Это было уже в клубе побольше — в Star Club, когда туда приехала из Ливерпуля куча народу: Gerry & The Pacemakers и другие. Дали тогда шороху. Я даже делал соло на барабанах, когда выступали ребята Джерри Марсдена [6], хотя совершенно не умею этого делать и сегодня.

Много ходит всяких сплетен о наших гамбургских проделках. Не все соответствует действительности, но порой и в самом деле мы откалывали разные штучки. Да, там все такие были — каждый при ноже — и мебель в клубе постоянно громилась в щепки.

Нет желания повторить все это?
— Не дай Боже! Когда спишь не более двух часов, встаешь, глотаешь таблетки, и это повторяется каждый день без выходных, ты от усталости начинаешь сходить с ума. И рад, когда все это кончается. И даже когда возвращаешься в Ливерпуль, и Гамбург вспоминается только хорошим, все равно нет большого желания снова влезать в эту мясорубку. В последний раз нам очень не хотелось ехать туда снова, но Брайан настоял, чтобы не сорвался контракт. Мы чувствовали, как нам надоели все эти клубы, где мы работали и должны были работать. Мы и так сделали из этих местных заведений интернациональные клубы. Это совсем как с “Merseybeat” [7],и вообще, с газетчиками. Они ставят ваш снимок на первую страницу, чтобы продать свою газету, а потом, распродав тираж, говорят тебе: Вот что мы для вас сделали! “Merseybeat” была не особо популярной газеткой, пока мы не вернулись из Гамбурга. Она дала нас на первой странице — и вся была распродана. Стали писать о нас каждую неделю, а подростки потом знать ничего не хотели о других ливерпульских группах.

Я ведь и сам писал для нее. Интересно было бы найти эти статейки. Не могу откопать оригиналы сегодня. Кое-что вошло в книгу In His Own Write, не мог найти только Small Sam — о парне со складной ногой, которая все росла и росла.

Еще я писал там что-то вроде обзора Beatcomber, потому что мне нравилась рубрика “Beachcomber”[8] в Daily Express. Я писал эту колонку, а потом меня попросили написать историю Битлз, потому что даже издатель газеты нас все время спрашивал: Откуда вы взяли это слово — Beatles? И я вместе с Джорджем написал: «И пришел человек, — такая имитация текста из Библии, — и сказал, что вы Beatles через «a», человек, спустившийся с неба на пылающем пироге. И стало так. И появился обновленный барабанщик ростом в пять футов...», и всякая такая чепуха.

Хорошо, может быть, поговорим о вашем первом менеджере. Что ты думаешь о Брайане Эпстайне?
— Ну что же, он был нормальный мужик. Правда, в конце концов, я вдруг обнаружил, что он не был с нами таким честным, как мы думали.

Что ты имеешь в виду?
— Ну, потому что... Ладно, может быть, это Дик Джеймс и остальные нагревали его мало-помалу, но вышло так, что Брайан думал больше о себе, чем о нас. Northern Songs оказалась в классной ситуации, в конце концов, разве не так? Разве мы не могли эту компанию выкупить? У нее оказались сильные позиции. У Битлз — нет. Мне нравился Брайан, у меня были с ним очень близкие отношения много лет, как и с Алленом, потому что я не очень люблю чужих в нашей компании... Я люблю работать с друзьями. Я был ближе всех из нас к Брайану, как к любимому человеку, который живет немного выдуманной жизнью, и ты не знаешь, чем он занимается помимо тебя. В группе я был к нему ближе всех, он мне нравился. У него была достаточно высокая деловая квалификация, и он вообще был хороший парень. Он был больше артист, чем бизнесмен, поэтому он мне нравился.

Но что касается дел, в конце концов, он нас нагрел. Хотя бы с Seltaeb (слово Beatles, прочитанное наоборот, было названием компании, которая владела правами на всю продукцию с использованием имени Битлз — примечание авторов). Брайан одновременно занимался многими делами, и, несмотря на существующий миф о прекрасном парне, я знаю, что он нас прилично обирал. Я всегда говорил Аллену: Мы же все знаем о делах Брайана, почему нужно молчать об этом? Мне дела нет, обидит это или нет Куини (мамочку Брайана). Она виной тому, что он был таким человеком. Он жил в мире иллюзий, занимался мазохизмом и сам себя убил этим, в итоге. Я знаю, что она скорбит о нем, мне ее, конечно, в этом смысле жаль, но она должна знать, что он был не слишком честным человеком.

То, что я слышал о ситуации с Seltaeb, говорит о том, что Брайан был в делах недостаточно осторожен, и дал этим возможность слишком многим наложить лапу на ваши права в фирме.
— Нет, не совсем так. По некоторым его делам мы можем судить, сколько заработал он на нас, а сколько недополучили мы. Хотя бы тот факт, что NEMS оказалась большей компанией, чем Битлз. У нас в итоге вообще не оказалось компании. Есть Northern Songs, есть NEMS, есть контора Дика Джеймса. Что имеем мы? Пару счетов в банке? Все это — работа Брайана. Именно он сказал: «Продлим контракт еще на десять лет». А кто урвал прибыль? Только не мы! Вот что я о нем думаю сегодня.

Немного раньше ты упомянул об его артистизме.
— Да, конечно, он был таким. Когда он стал работать с Силлой Блэк [9], его величайшим удовольствием было придумывать ей сценический имидж и делать презентацию. В этом мы схожи, мне нравится то же самое делать для Йоко. Это так кайфово. Я думаю, что он вообще хотел стать модельером по одежде, но родители не позволили. Он был рожден для этого и был бы прекрасным модельером.

И с нами было также. Он буквально отмыл нас, привел в удобоваримый вид. Я этого не хотел, воевал с ним все время. А Пол его поддерживал.

Пол вообще любит хорошо одеваься.
— Да. А я им все время портил «приличный» имидж. Как в истории, когда я избил Боба Вулера, диск-жокея из “Cavern”. Так что первое упоминание о нас на страницах большой национальной прессы было на последней странице Daily Mirror именно об этом. Это случилось на дне рождения у Пола, когда ему стукнуло 21. Отсюда началась история о «нехорошем» Ленноне.

Ужасный случай, мне так паршиво было на следующий день. У нас было интервью на Би-Би-Си, они все поехали в Лондон на поезде, а я нет. Брайан пришел тогда ко мне домой и стал уговаривать тоже поехать с группой, но я не согласился. Я так напугался того, что могу быть таким, я же чуть не угробил Вулера. Он пристал ко мне, что у меня с Брайаном были, якобы, «голубые» шашни в Испании. Я был сильно пьян, а он заявил: «Ну, Джон, расскажи мне, как у вас это было с Брайаном, мы же и так все знаем...» Я просто обезумел, ведь когда вам двадцать лет, хочется, чтобы все считали тебя настоящим мужчиной. Это сегодня мне наплевать на любые сплетни обо мне. Я очень сильно избил его, бил чем попало и впервые в жизни понял, что мог убить этого парня. Я понял каким-то образом, просто как в кино, что если я еще раз его ударю, он умрет. Я дал выход своей жестокости. Но после этого случая я был просто в шоке, знаешь ли. Я никогда не совершал больше ничего подобного...

Я не жестокий, хотя иногда просто схожу с ума от злости, но стараюсь не давать воли дурным побуждениям.

Что ты думал о способностях Брайана, когда решил с ним работать?
— Мы очень верили в него, когда он решил стать нашим менеджером. Он не был настоящим бизнесменом, мы это позже поняли, но тогда в наших глазах он был просто экспертом: ведь у него был свой магазин! И автомобиль, и большой дом... Так что мы очень верили в его деловые способности. Он вышел на EMI Records. Если бы он не облазил весь Лондон, делая по нему круг за кругом с нашей записью под мышкой, и в конце концов не встретил и не уговорил бы Джорджа Мартина, нас вполне могло бы и не быть. Сами мы просто не могли бы ничего подобного провернуть.

Пол в этом отношении был настроен более агрессивно, думал о всяких рекламных штуках, которые мы и предпринимали. Так что тут они с Брайаном сошлись, хотя и ненадолго — Пол просто не выносил, если идею подавал кто-то другой, а не он сам. Он до того ненавидел Стюарта Сатклиффа, у которого голова хорошо работала, что у них дело кончилось дракой прямо на сцене. Пол что-то сказал о девушке Стю, он просто завидовал, потому что Астрид[10] была отличная девчонка, вот Стю и врезал ему прямо на сцене. А Стю был очень добрым парнем, знаете ли.

Брайан казался нам отличным менеджером. Он притащил нас на EMI. Когда он в тот раз вернулся из Лондона, он боялся встретиться с нами: ведь он там был уже раз двадцать безо всякого результата и просто боялся, что и на этот раз ничего не вышло. И потому, что мы были ему очень близки, он боялся нас расстроить, боялся, что у нас опустятся руки. Среди газетчиков и всех остальных у него тогда была прекрасная репутация, он умел внушать симпатию.

Он был дьявольски чувствителен и мог исчезнуть на несколько дней: не как Клейн, для которого что-то на стороне могло оказаться важнее, чем наши дела, нет, он просто уходил в подполье. И когда у него случался такой кризис, дела останавливались, потому что он по несколько дней накачивал себя снотворным и не мог ничем заниматься. Или однажды, когда его избил докер на Old Kent Road, тоже дело встало, потому что Брайан исчез.

Нам вообще-то не было дела до этого. Стали задумываться позже. Но он толкал нас наверх, и мы без него ничего не сделали бы... Даже так: если бы была просто комбинация — Джон, Пол и еще пара кого-нибудь, — никогда не появились бы Битлз. Нужно было, чтобы собрались Пол, Джон, Джордж и Ринго. Не было разговоров или даже мыслей типа: Пол и Джон пишут песни и музыку, так что все равно, кто будут остальные двое. Это были бы не Битлз. Так что мы многим обязаны Брайану в самом начале, хотя мы были талантами, а он — «голубым».

У нас была масса идей. Все наши ранние сценические прикиды, до Брайана, были результатом того, что я учился в художественном колледже. Длинные волосы тоже было принято там носить... и черное, и джинсы в обтяжку, словом, все, что мы на себе таскали на сцене. Мы выглядели сценично, отличаясь по виду от других команд, которые больше смахивали на клерков или докеров... Мы даже походили на студентов, которыми не были, мы же еще учились в школе тогда. В этом был какой-то класс крутой, а тут еще и классный менеджер с хорошо подвешенным языком. Просто шикарно. Брайану хватало головной боли в первые годы, и он нормально справлялся со всеми организационными делами. Почти всегда. Однажды, правда, мы в Италии ничего не получили, а в Маниле нас вообще чуть не убили.

Это история с приглашением в президентский дворец...
— Ну да. Потому что он получил туда приглашение, но на себя одного, и поэтому отклонил его, а нам ничего не сказал об этом. А на другой день в аэропорту на нас просто накинулась разъяренная толпа: они решили, что нас всех приглашали, а мы отказались, и этим оскорбили президента. Еле утрясли это дело, даже багаж пришлось тащить самим. Это было кошмарно.

(Битлов пригласила жена филиппинского президента Маркоса — Имельда. Впоследствии, много лет спустя, супругов Маркос обвинили в хищении казённых денег и мошенничестве. В обвинении говорилось, что они незаконно приобрели за 103 миллиона долларов, принадлежащих правительству, огромные здания в Нью -Йорке, да ещё незаконно получили в американских банках займ на сумму 165 миллионов долларов и приобрели недвижимость в Лондоне на сумму 750 тысяч фунтов стерлингов. — примечание авторов.)


Но в последующие годы опека Брайана перестала вас устраивать?
— Скорее «нет», чем «да». Он был недостаточно силен по характеру, чтобы пересилить нас. Видите ли, существует два имиджа. Например: Джордж Мартин делает все, а Битлз — ничего, или — наоборот. Либо Брайан Эпстайн в той же ситуации. Но такого же никогда не было, всегда было сочетание. Брайан никогда не мог заставить нас делать то, что мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не хотели делать. Как-то в Париже он заявил нам, что ему все надоело, и он решил продать нас, кажется, Грэйду. И мы ответили, я сам это сделал, — что мы кончаем тогда работать. Решили: мы завязываем в таком случае, играть больше не будем и разойдемся. Нам никто другой не нужен, особенно этот тип. Типы вроде этого заявляли Брайану, когда он колесил по Лондону: Возвращайтесь все к себе в провинцию, ребятки! Все эти крутые лондонцы, перебравшиеся из Польши. А Брайан собрался смыться и отдать нас этим людишкам, чтобы самому наслаждаться жизнью, пока те стали бы заставлять нас подделываться под вкусы публики.

Он шел к концу у вас на глазах...
— Да нет, пожалуй. Был такой период, за пару лет до его смерти, когда мы с ним почти и не виделись. После прекращения наших турне ему просто нечего стало делать. Деньги шли с пластинок. Его остальные протеже, все эти Билли Джей[11] и прочие, «не пошли», по сути дела. А с нами ему нечего было делать. Мы практически расстались с ним. Всегда, когда кто-то близкий умирает, думаешь: Если бы я с ним хотя бы говорил побольше, он был бы счастливее. Я чувствую себя виноватым, потому что был к нему все годы ближе других, а в последние два года ушел в свою жизнь. Мы не виделись, я совсем не имел представления о том, как он живет и тому подобное. А он часто звонил мне: Может, пообедаем вместе?

Между всеми нами воцарилась тяжелая атмосфера, мы попросту поломали те отношения, какие у нас между собой были раньше. Он увлекался наркотиками и так далее. Мы покончили с этим, но не помогли ему сделать то же самое. Вот он и умер.

Джон, хотел бы узнать твое мнение о проблеме наркотиков. Подростки, особенно в США, сочли, что Sgt.Pepper — это наркотическое путешествие в глубины своего «Я».
— Да, та же история, что и с нашими прическами, или битловскими пиджаками, или ботинками. Pepper встал в один ряд со всем этим. Просто другой психоделический имидж, вот и всё. Наши прически и остроносые ботинки были одно время таким же символом, как сегодня штаны, усыпанные цветами. Автором наших пиджаков без воротничков был Карден, и их носили все. Так же, как потом армейские мундиры, которые мы надели позже.

Что ты думаешь обо всех ребятах, которые считают, что раз уж они носят расписные тряпки, то они должны и пользоваться наркотиками?
— Никто из нас никогда не призывал к этому.

Ты предпочитаешь считать, что «Сержант» — произведение чистого искусства?
— У меня никогда не было такого впечатления, что вкусы Хэйт-Эшбери распространяются по всему миру, как это получилось во время выхода в свет нашего альбома. Та же история, как и с карденовскими пиджаками. Мы покупали их в обычном магазине. Армейские мундиры и до нас носили ребята с Кингз-Роуд, просто мы сделали их знаменитыми. Прически? Так ребята в моем колледже лет за десять до нас носили такие же.[12] Мы просто сделали их модными.

Ты думал когда-нибудь о том влиянии, которое вы оказывали на подростков, имея в виду проблему наркотиков?
— Я не думаю, что мы в ответе за это. Мы не делали ничего, что было бы для них неизвестным...

...Взять хотя бы «Два девственника». Не мы придумали нудизм, мы только его использовали...

...И до нас ходили и снимались голыми. А джазовые музыканты за многие годы до нас употребляли наркотики...

А у музыкантов вообще было традиционно — сидеть на наркотиках. Каждый из музыкантов, которых мы повстречали, использовал тот или другой из них. ЛСД стал просто еще одним из них.

Пусть уж за это отвечает Боб Дилан!..

...Это он впервые научил нас курить в 1964 году. Так же, как и то, что он первым стал носить прическу, которая сейчас стала отличием «Черных пантер». Хендрикс перенял её у Дилана,а «пантеры» последовали его примеру.

Да, подобных историй много, и никто не заботится о последствиях...
— Нам никогда не было до этого дела.

Йоко:Я думаю, что самое главное, что сделали Битлз, так это то, что они показали подросткам: не нужно родиться аристократом или интеллектуалом, чтобы добиться успеха... Можно быть и рабочим... Можно быть молодым.

Джон:Ну, многие и до нас добивались признания, будучи молодыми. Взять хотя бы Элвиса.

Что вы подумали об Элвисе, когда познакомились с ним?
— Да не знаю даже. Просто было очень приятно познакомиться с Элвисом. Он сыграл несколько песен, все мы играли на гитарах. Это было классно. Мы ни о чем не говорили. Просто играли музыку, и всё.

Вернемся к тому, о чём говорили... После Битлз многие вышли наверх из рабочего класса. Хотя до сих пор трудно заниматься чем-либо в искусстве, если ты говоришь не на культурном, как у снобов, английском языке.
— Да, но ведь всё началось с «Оглянись во гневе».[13] Все мы прошли через эту вещь, которая помогла прорваться...

Сегодня, когда вспоминаешь, как Битлз шли наверх, сыгрываясь в Ливерпуле, Гамбурге, что ты можешь сказать о группах, которые делают тут и там по вашему образцу?
— Господи, так ведь такая практика существовала и до нас. Испокон веков. Когда гремели “Drifters” [14],тут же возникли десятки им подобных. Точно так же подражали певцам и в двадцатых. Помнишь, как Кейн в фильме «Гражданин Кейн» создавал из своих подружек оперных светил?

Я не знаю, почему думают, что что-то изменилось в этой системе. Просто, может быть, больше в индустрии грамзаписи стало народу, больше денег в обороте.

Личный медиум Йоко Оно и её астролог-специалист по картам Таро впервые предъявляет свой отчёт о внезапных вспышках гнева, странных исчезновениях, угрозах расправы, возмутительных планах капиталовложений и неприятных воспоминаниях о Поле Маккартни, терзавших самый знаменитый союз в истории рок-музыки... Джон и Йоко. Какой шанс они дали бы миру?


Джон Грин
ДЖОН И ЙОКО: ПОСЛЕДНИЕ ДНИ


Впервые я встретил Джона Леннона в День Сурка, в 1975-м. Из своего бюро на Пятой авеню я был, по случаю, извлечён звонком от Йоко Оно. Ситуация критическая, сказала она.

К «критическим» ситуациям Йоко я привык. Они случались денно и нощно и делились на два типа: на заурядные и на грандиозные. «Кошка под кроватью, что делать?» – заурядная критическая ситуация. Судебный иск на 60 миллионов долларов – случай иного рода.

Телефонный звонок прозвучал в нехарактерно «пристойное» время суток, в 18 часов 47 минут. Я тут же предположил худшее. Уже привыкший за долгие месяцы бывать разбуженным в два часа ночи вопросом по телефону, не найдётся ли у меня немного времени, я инстинктивно отклонил вывод о «пристойности» данного звонка. «Пристойные» критические ситуации, как правило, – случай самый тяжёлый.

«Джон вернулся!» – выпалила Йоко.

Подобное едва ли следовало квалифицировать как критическую ситуацию: но как новость – бесспорно. За пятнадцать месяцев до того, в октябре 1973 года Джон вышел из парадной двери под предлогом купить газету. Потом были какие-то телефонные звонки, но в основном истинное его местонахождение в тот период оставалось, в большей или меньшей степени, загадкой. По словам Йоко, его возвращение было столь же внезапным и неожиданным, как и исчезновение. Вероятно, он просто возник в дверях со словами «Газет не было!»

– И что же? – приободрился я.

– И мне кажется, его отравили!

– И …?

– И ты должен погадать на него прямо сейчас. Ситуация критическая.

– Скоро буду, – ответил я, но Йоко уже повесила трубку. Она знала, что я приду. Мне за это платили. Я являлся Верховным Колдуном №1 Йоко Оно, её Личной Гадалкой по Картам Таро и Многоцелевым Лакеем по вызову в любое время суток каждый день и каждую ночь – и всё это за смехотворную плату в сто долларов в неделю.

Что поделаешь – халтура.

Через полчаса я уже сидел с Йоко Оно в «Белой Комнате» – одной из десяти просторных комнат в квартире Леннонов, расположенной в величественном старом нью-йоркском здании Дакота. Белая Комната, названная так потому, что всё в ней было белым – стены, потолок, ковёр, пианино и два больших дивана в самом углу у двери, – формально служила в квартире гостиной. Тот факт, что мне предстояло гадать именно здесь, а не в спальне или на кухне, свидетельствовал о крайней серьёзности момента.

– Джон здесь, – сообщила Йоко, словно бы это всё объясняло.

– Я уже слышал.

– Ты должен погадать на него.

– И это – тоже.

– Но он не знает, кто ты.

– Скажи ему, – предложил я.

– Ты не понимаешь! Если он узнает, что у тебя такое же имя, как у него, он начнёт ревновать!

– Ничего, я уйду, – вызвался я.

– Нет, нет! Ты должен погадать на него! – дело пахло керосином. – Помнишь, когда Джон был во Флориде, а ты смотрел по картам и говорил мне, что он чувствует и где находится – так, что я могла всегда его разыскать?

Я кивнул. Угадать, в какой именно мотель забурился сегодня муж вашей клиентки – изысканный фокус. Я был весьма горд нашими успехами. Йоко собирала названия всех подозрительных мотелей в округе, после чего мы гадали на каждый из них в расчёте узнать, в каком именно мог бы находиться Джон. Обычно нам это удавалось, что было важно, ибо звонок не туда с вопросом «позовите к телефону Джона Леннона» мог вызвать нежелательные сплетни: а с чего бы ему оказаться там и с кем, интересно. Однако в той же мере, в какой я был доволен нашими успехами, я не мог понять, какой смысл был Йоко прибегать к этому теперь. Она объяснила.

– Понимаешь, он однажды спросил, как мне удавалось всегда его находить, потому что он-то думал, что я слежу за ним, а я же не следила, помнишь? В общем, я сказала, что это мой новый медиум, потому что он тоже любит медиумов, а он спросил, как тебя зовут, и я ответила, и он сказал: «Знаешь, если мы когда-нибудь снова будем вместе, я хочу, чтобы ты избавилась от этого медиума». А теперь мы снова вместе, и я сказала ему, что – да, я избавилась от тебя, понимаешь? Поэтому я не могу теперь сказать ему, кто ты, так что ты теперь Чарли Свон. Так я ему сказала, ясно?

– Я – Чарли?

– Да, ты должен. Я сказала ему, понимаешь? Нет, пообещай! Сейчас я его приведу, – сказав это, она поднялась с дивана. После короткой паузы она повернулась ко мне с предупреждением: – Запомни, ты – Чарли Свон, Чарли. После этого она вышла.

Её не было всего несколько минут. Когда она вернулась, она вела перед собою Джона, словно бы это был драгоценный хольштейн-фризиан. Вот и он, Джон Леннон, реальнее не придумаешь. Вот они – те самые знаменитые круглые очки, нос крючком и сдержанная улыбка. Куда более неожиданным оказалось любопытное зрительное впечатление, которое он производил: он буквально сиял.

– Привет, Чарльз! – протрубил он, протягивая в своей лучшей дружеской манере руку для приветствия.

Йоко улыбалась, созерцая наше рукопожатие с материнской гордостью. Глядя прямо мне в глаза, она спросила: «Не желаешь ли пройти на кухню, выпить кофе, Джон?»

Тут её дыхание на секунду прервалось: она осознала, что проговорилась.

– Джон? – воскликнул Джон. – Ты назвала старину Чарльза «Джоном», Йоко! Я здесь Джон, а не он! Он – Чарльз. Не так ли, Чарльз?

– Так, насколько я помню.

Мы молча преодолели километровое расстояние до кухни, где Джон и я, наконец, уселись на стулья. Йоко занялась кофе. Никто не произносил ни слова.

Я, безусловно, в каком-то роде нервничал. Это же был, разумеется, Джон Леннон, мега-знаменитость, и я должен был прочесть его будущее с помощью семидесяти восьми крошечных картонок – колоды карт Таро.

– Это гадание для Джона, - напомнил я. Йоко знала, что при гадании Таро свидетели исключаются. – Полагаю, ты нас простишь? – это был даже не вопрос.

– Всё в порядке, Джон, - настаивала Йоко. – Я же знаю, о чём ты спросишь: об отравлении.

Эффект был, словно Джон внезапно вспомнил, что его, - да, скорее всего, отравили и что его доселе воодушевлённое поведение, видимо, было не самым лучшим вариантом подделаться под обстоятельства. Он тут же обмяк на своём стуле, пытаясь выглядеть побледневшим, дабы напоминать больного, проведшего целый год со своей подружкой Мэй Панг, и при этом достаточно мудрого, чтобы не выглядеть по возвращении раньше времени слишком счастливым. Не всё ещё было прощено и забыто.

– Всё в порядке, Джон, - давила Йоко. – Можешь спрашивать всё, что хочешь. У нас ведь нет никаких тайн, верно?

– Ладно, – ответил он. Теперь уже он казался искренне больным.

Я перетасовал карты и аккуратно разложил их. Результат выглядел как нечто среднее между заляпанным оконным стеклом и молекулярной структурой состава соли. «Придётся Вам дать мне минуту, чтобы разобраться, - сказал я Джону. – Тут написано не по-английски».

– Мы считаем, что Джона отравили, - вызвалась Йоко.

Я хмурился в раздумьях, вызванных карточной картиной. «Ну что ж, - сказал я, испустив тяжёлый вздох и затянувшись подольше сигаретой для эффекта, - Вас не отравили».

Йоко, привыкшая к более сложным ответам, ждала продолжения: «А что ещё они говорят? Мы считаем, она подсыпала это Джону в чай».

Но карты ничего не говорили о яде, а я всегда доверяю картам, поэтому избрал тактику непреклонности. Джон смотрел на двадцать две карты, лежащие перед ним на столе, и я понимал, что он хочет знать больше. Мне подумалось, что байка об отравлении может послужить уловкой для завоевания симпатии. Пока ещё он смотрел на меня с недоверием.

– Как ты узнал, что меня не отравили?

Я повернулся к нему, так чтобы Йоко не могла видеть моего лица, и ответил с улыбкой, но при этом скорбным тоном: «Так же, как и то, что чай был – с жасмином». Я выдумал. Никто ни разу не упомянул о жасминовом чае, но, сыграв в догадку о нелепости этой байки, я использовал её как увертюру, дабы показать Джону, что мне всё про него известно и что я его не выдам.

Его глаза понимающе расширились. «Удивительно!» - прощебетал он, передразнив типичную реакцию Йоко. Коалиция была сформирована. «А как ты узнал, что это был жасминовый чай?»

– Я – медиум.

– Хорошо, что тебя не отравили, - сказала Йоко, несколько разочарованная.

– Такое облегчение! – согласился Джон. После чего, показалось, он впал в раздумье, взгляд его терпеливо загулял по кухне, и он начал тихонько посвистывать.

– Я поняла, - дошло до Йоко, - ты хочешь, чтобы я ушла.

Джон вытянул лицо в участливой улыбке и запорхал веками. «Если понадоблюсь, я – в Белой Комнате», - гневно бросила она и вышла.

– Спокойной ночи, дорогая, - произнёс он вслед.

Джон сосредоточенно уставился на закрытую дверь в ожидании, что она вот-вот снова откроется, пока опыт не подсказал ему, что Йоко уже прошла точку невозвращения. Затем он обратил всё своё внимание на меня.

Набрав воздуха и просветлев, он молвил: «Знаешь, Чарльз, а ведь это исторический момент: Король Джон является перед Оракулом! Ты ведь оракул, правда?»

Я кивнул, не желая прерывать представление, зная также, что это даст мне время изучить его поближе.

– Понимаешь, я встречал многих медиумов, - тут он перешёл к рассказу об одном предсказателе, которому приходилось заглядывать в книгу, чтобы узнать значение карт. Потом – про какую-то девушку из Индии, которая могла по одному взгляду на человека сказать, сколько монет у него в кармане. Мистики, волшебники – Леннон перевидал всех.

– И меня не надуть, знай. Я сразу вижу, где лажа. Так что если планируешь стать для меня вторым Махариши - забудь.

– Если бы я хотел иметь последователей, я бы переродился в мать-утку, - заверил я его.

Он ухмыльнулся и снова расслабился. «А ты веришь в НЛО? Я видел одно, честно! Я стоял на крыше где-то в девять утра, наблюдая, как обычно, как люди идут на работу, и вдруг смотрю – тарелка! Небольшая такая, хотя может на двоих – в самый раз. Она была абсолютно бесшумной и скользила себе над Ист-Ривер, направляясь за город». Было видно, что он наслаждается этой историей. Это была очередная проверка – ещё одни силки для меня.

– Газеты ничего об этом не писали? - спросил я, когда он закончил.

– С фига ли мне знать? Я как-то не увлекаюсь. Не слежу я за такими вещами. Я просто увидел её. Ясный пень, я не собирался об этом заявлять! «Заголовок: ЭКС-БИТЛ УВИДЕЛ ЛЕТАЮЩУЮ ТАРЕЛКУ». Ух-ты, нехило! Что, интересно, он принял? … Итааааак, что Вы скажете на это, дорогой знахарь?

– Вы видите летающую тарелку, я вижу духов, а кто-то видит птицу, самолёт или Супермена – или вообще ничего. То, что вы видите, напрямую зависит от того, что вы хотите увидеть. Это называется выборочным восприятием. Вы видите то, что выбираете для себя.

– Ну, и что же я тогда увидел?

– Увольте, меня там не было.

– Ты когда-нибудь отвечаешь на вопросы прямо?

Это был сигнал к началу. Я взял карты.

– Вопросы?

– Да, хорошо. Давай про карьеру.

– Что именно? Чем определённее вопрос, тем определённее ответ.

– Ладно, - казалось, он немного потеплел в своём отношении к гаданию. – Я тут собираюсь выпустить одну пластинку. Хочу знать, как она пойдёт, - он объяснил, что имеет в виду будущий альбом «Рок-н-ролл». Тот должен был стать подборкой старых классических рок-номеров.

Я сделал расклад и прочёл карты, потом - снова и ещё раз – и так час за часом. Я читал ему о продаже пластинки, о её рекламе, о поддержке на радио – о чём угодно. Карты не говорили ничего хорошего, поэтому приходилось быть кратким, насколько было возможно. «Здесь сказано: три номера – дерьмо, четыре – так себе и пять – туши свет. Вы не уверены в успешной продаже, да и реклама как таковая отсутствует. В половине своей команды вы разочарованы, вторая её половина вас тоже не устраивает. Вы подготовили ряд записей нарочито небрежных, это и станет причиной краха проекта, на который Вы рассчитываете». Это было первым предупреждением о беде, связанной с этой пластинкой, которая через год заставит Джона столкнуться с судебным иском на 42 миллиона долларов.

– Иисусе, не терзай мою душу! - он встал и обошёл спинку стула, борясь с полученной информацией и злясь на неё. Наконец, он спросил:

– И что, по-твоему, мне следует делать?

– Исправьте, измените что-нибудь.

– Как?

– Ну, я бы начал с того, что вспомнил бы, что Вы – Джон Леннон…

– Нет, всё уже. Я – не он.

– Тогда кто же Вы?

– О, ну да, конечно, я Джон Леннон, всё верно. Но это не то, что тебе кажется. Я уже не та рок-звезда, не динозавр. Ты скажешь: да ладно, пойди, мол, запиши пластинку, продай миллиард копий, в таком духе? А всё совсем не так. Рекорд-компаниям теперь плевать на меня. Кавычки открываются: фанатам – кавычки закрываются, я тоже на фиг не нужен, - теперь он уже не вешал лапшу про НЛО. Он был откровенен. – Ненавижу весь этот хренов бизнес!

– Так оставь его, - предложил я. – Зачем? Ты уже всего добился.

– Ты не понимаешь: от меня этого ждут!

– Кто ждёт?

– Да я же сам и жду, едрить твою, спасибо!

– Ну, тогда продолжай.

– “Ну, тогда продолжай”, изрёкло желторотое Мистическое Светило, - передразнил он меня. – Да не могу я! Разучился. Всё. Муза улетела: пуфф! Вылетела – через дымоход, через задницу. Всё. Есть какие-нибудь ответы на это, Оракул?

– Это вопрос? Хотите, чтобы я погадал?

Он вздохнул и сел:

– Нет, я устал. Не хочу играть больше.

Он сидел рядом, и магнетизма в нём уже не было. Я подождал, и через мгновение он вновь изменился.

– Знаешь, Чарльз, из всех мистиков, медиумов, предсказателей и так далее – это вы сами себя так кличете..., - он остановился. – Понимающие! Мне кажется, это слово вам больше подходит. Мне кажется, ты – лучший из тех, кого я встречал, - из его уст это прозвучало как комплимент, показывающий, что он на меня не сердится. – Понимаешь, Чарльз, - произнёс он игриво, - любой может пойти купить колоду карт и назвать себя предсказателем, но ведь этого недостаточно.

– Точно так же любой может пойти купить гитару и назвать себя рок-звездой, и этого тоже будет недостаточно.

Он фыркнул и даже слегка засмеялся. Сеанс гадания подошёл к концу, я собирал карты:

– Люблю этот момент! Чувствуешь себя словно крупье в Сумеречной Зоне.

Ворвалась Йоко:

– Ой, Чарли, - обратилась она, - пока ты не ушёл, мне нужно задать тебе несколько вопросов.

– Разумеется, - произнёс Джон преувеличенно театральным шёпотом. После чего абсолютно формально поднялся и обратился ко мне: «Ну что ж, Чарльз. Сеанс был, конечно же, весьма неприятный. Я надеюсь, он больше не повторится».

В Белой Комнате, вновь погрузившись в пучину своего дивана, Йоко сидела, уставившись в меня словно в перископ.

– Что он говорил?

– О чём? - я был намерен изображать тупицу.

– Обо мне, для начала.

– Ну… - я призадумался. – Честно говоря, я не помню, чтобы мы вообще о тебе говорили.

– Ты помнишь очень хорошо. У тебя отличная память.

– Хочешь, чтобы я нарушил тайну исповеди, да?

– Да. Я тебе плачу за это.

Я перемешал карты:

– Было бы лучше, если бы ты задавала конкретные вопросы.

Я дразнил её, она понимала это.

– Я хочу знать, что Джон ко мне чувствует, - она говорила медленно, раздражённо наблюдая.

Я разложил карты:

– Я сказал бы так: он тебя любит.

И это было правдой. В следующие пять лет мне довелось стать свидетелем того, как по-разному Джон проявлял эту свою любовь.


«МЫ БЕРЕМЕННЫ!»
Прекрасным апрельским днём мне позвонила по телефону Йоко.

– Угадай, что? - весело подразнила она.

– Даже не осмелюсь, - ответил я серьёзно.

– Мы беременны! Правда, здорово? Так, а сейчас ты мне срочно нужен. Я ещё не сказала Джону, потому что сначала мне нужно знать, как он это воспримет. Я на улице в телефоне-автомате рядом с приёмной врача, сейчас приду, – гудки.

Визиты Йоко были нечастыми, а моя комнатушка была не в лучшем виде для приёма гостей. Я поспешно заправил постель, подобрал раскиданные носки и прочую мелочь, попытавшись создать хотя бы иллюзию порядка. Таким образом, когда я услышал её стук, я был уже подготовлен.

Я впустил её, и она проследовала прямо к письменному столу, удобно расположившись в одном из директорских кресел и кутаясь в своё норковое манто, пока я доставал карты.

– В общем, мы беременны и у нас будет ребёнок, ты понял, да? - объявила она, когда началась консультация. Посыпался неизбежный град вопросов. Не случится ли выкидыш? Мальчик или девочка? Не умственно ли отсталый? Здоровый ли? Она яростно затягивалась очередной сигаретой. Самое главное: как примет эту новость Джон?

– Он будет взволнован, - предсказал я. И оказался прав: так и случилось, когда я пришёл на следующий вечер, чтобы погадать ему.

«Чарльз! – приветствовал меня Джон. – Ты уже слышал добрые вести, Чарльз? – молвил он, прошествовав в Белую Комнату. – Мы беременны!» Он уселся на диване напротив меня в явно серьёзном расположении духа. «Я снова стану отцом, Чарльз, - начал он, - а я ещё не готов к этому новому начинанию. У меня ещё столько незавершённых дел. В частности, с Мэй. Знаешь, я ведь так и не разрешил ситуацию с ней. Мы больше не встречаемся, но она по-прежнему поблизости. Иногда она звонит, но я не подхожу к телефону. И всё равно это так бесит Йоко! Я полагаю, ты уже сам всё знаешь от неё, так? – я кивнул. – Я поступил с Мэй нечестно. Я знаю это, и меня это беспокоит. Она ни в чём не виновата».

– Ну так… поговори с ней. Молчание наверняка ранит её сильнее любых твоих слов.

– Не могу. Я боюсь. Если я позвоню, она попросит меня прийти повидаться с ней. Я не могу отказать, понимаешь? Я не умею отказывать. Ну, допустим, я приду, но даже если я не пересплю с ней, это всё разрушит… всю эту жизнь здесь, весь этот брак. Я не могу рисковать. Скоро будет ребёнок. Я должен успеть всё уладить. То есть, я не знаю, то ли Мэй ждёт меня, то ли хочет послать куда подальше – на что она, конечно же, имеет полное право, то ли ещё что…

– А что ты ей сказал, когда уходил?

– В том-то и дело. Я на самом деле даже не знал, что ухожу. Я никогда не ухожу. Это как бы всё время висело в воздухе: «Рано или поздно он вернётся к жене». И вот однажды я осознал, что «рано или поздно» - это как раз сегодня, и вот я здесь...

...Понимаешь, я никогда намеренно не ухожу. Я, скорее, прихожу к чему-то ещё. Я вообще не осознаю, что я оставил, пока до меня не доходит, куда я иду.

– Ты оставил Йоко.

– Нет, на самом деле, нет, и она меня не выгоняла тоже. Я записывал альбом «Mind Games», и это он заставил меня уйти. Мы с Йоко начинали надоедать друг другу, но отстранился именно я, и я даже не понимал, насколько далеко. И вот однажды вечером я просто вышел с намерением купить газету. Тут я вдруг осознал, что вообще-то я вышел с намерением погулять. Затем, гуляя, до меня дошло, что на самом деле я намерен встречаться с Мэй. Я встречался с Мэй, и это продолжалось, пока я не понял, что намерен остаться с ней ещё на какое-то время. Вот как я осознал, что я оставил Йоко, и вот когда я понял, что намерен вернуться к ней… «рано или поздно»...

...А теперь я вернулся и намерен остаться. И я не намерен ни звонить, ни писать, ни что-либо ещё, дабы не опрокинуть вот эту тележку с яблоками, как в том случае. Мэй ведь была не просто развлечением на стороне, понимаешь? Она тоже знакома с Йоко. Йоко принадлежала идея её нанять...

...Как я уже сказал, у нас с Йоко были проблемы, в том числе и сексуального плана. Йоко предложила, чтобы Мэй послужила мне. Что бы ни случилось между боссом и секретаршей (а зная босса, в этом можно было не сомневаться!), будь, что будет...

...Это казалось отличной идеей. У брака свои проблемы, а Мэй была под рукой. Но, как обычно бывает, возникли последствия. Мэй оказалась вовлечена в мои дела и стала преданно оберегать меня, а это я люблю. Она перестала отчитываться перед женой, за что я буду вечно ей благодарен. Вот тогда-то эта идея и перестала быть отличной. Я не мог быть женатым на одной женщине и спать с другой. Я разрывался на части. Мне необходима была какая-то целостность в жизни.

– А сейчас она у тебя есть? - спросил я.

– Ну, может, три четверти целостности. Но ребёнок – это уже доказательство того, что мы с Йоко спим вместе. Кроме того, я не уверен, что идеальные отношения – обязательно цельные. Для совершенства в них обязаны быть какие-то бреши, не так ли? И это по-прежнему ведёт нас к Мэй.

Пока он говорил, я сортировал и перемешивал карты. Когда он закончил, я разложил их перед ним в том виде, в каком они помогли бы ответить на его вопрос.

– Ты сказал, что Мэй была нанята. Это означает, что ты ей платил?

– Да.

– И ты хочешь связаться с ней таким образом, чтобы она поняла, без писем и переговоров, что ты не намерен больше с ней встречаться?

– Именно так.

– Ты всё ещё платишь ей, так ведь?

– Ну да, офис платит.

– Вот пока ты будешь ей платить, она и будет думать, что ты чего-то ещё от неё хочешь. Если тебе от неё больше ничего не нужно, перестань ей платить.

– То есть, уволить её?

– Лучше будет сказать, отстрани её, - ответил я, понятия не имея, как он воспримет мою мысль.

– Великолепно! Уволить её! Ёлки зелёные, это просто изумительно! Это объяснит Мэй, что всё кончено, это обезопасит Йоко и это же снимет Дамоклов меч вины с меня! Замечательно!


ШОКОЛАДНАЯ ДИЕТА – Джон невозможен, - поведала мне Йоко однажды солнечным июньским днём, когда мы сидели за кухонным столом во время очередного сеанса. – Он не спускает с меня глаз. Если я иду в туалет, он идёт за мной. Он боится, что я снова нюхаю, но я бросила. Мне сейчас просто нужно больше есть, – она поедала горсть шоколада.

– Но ведь именно ты настояла на том, чтобы придерживаться строгой макробиотической диеты!

– Да знаю, знаю, но мне периодически необходимы небольшие перерывы, - она прикурила от моей зажигалки. – Я считаю, что это нормально – немного разнообразия. Я думаю, Джон пытается вывести меня из равновесия, потому что он не хочет этого ребёнка, – это была её обычная песня.

– Он хочет ребёнка, и тебе это известно. Зачем вкладывать столько негативных переживаний в это событие? Радуйся!

– Ты прекрасно знаешь, зачем. Затем, что этот ребёнок должен быть идеальным. Этому ребёнку суждено будет изменить мир. Если бы мессия собрался переродиться в наши дни, он выбрал бы в родители рок-звёзд чтобы иметь доступ к средствам массовой информации. Всё идеально для нового пророка. Сейчас самое подходящее время, а мы – самые подходящие родители. Всё, что мы делаем, идеально – упражнения, медитация, диета. Я только очень надеюсь, что ребёнок не будет умственно отсталым. Погадаешь мне ещё разок?

– Йоко, мы всё время на это гадаем! Нет никаких причин подозревать, что у тебя родится исключительно нормальный ребёнок.

– Нормальный? – казалось, она была оскорблена. – Нашему ребёнку нельзя быть нормальным! Нормального ребёнка нам не надо! Нет, она должна быть идеальной.

– Она?

– Слушай, Чарли, не юродствуй! Я помню, ты говорил про мальчика, но на сей раз мессией должна стать женщина. В этом есть смысл, не находишь? В прошлый раз – мужчина, в этот раз – женщина. Такова вселенская экономика.

– Умственно отсталая женщина-мессия?

– Не нахожу в этом ничего смешного.

– Твой врач тебя исследовал, и результаты обнадёживающие.

– Я собираюсь найти другого врача. Этот не верит мне по поводу ребёнка. Он настаивает, что всё в порядке. И он оскорбляет меня! Он говорит, я должна быть осторожна в силу своего возраста! Это унизительно!

– Тогда почему бы тебе не поискать врача-женщину?

– Потому что они никуда не годятся. Вот тут у меня кое-какие имена, я хочу, чтобы ты их проверил: на этот раз мы подберем подходящего врача, – она потянулась к телефону. – Да, принеси мне чаю, лапшу и апельсин… Что? ... Нет! Никакого мёда – сахар тебе нельзя, ты что, забыл? - после чего в ожидании лёгкой закуски она подкрепилась шоколадкой.



С РЕБЁНКОМ – ТРИ Сын Леннонов родился в тридцать пятый День рождения Джона, 9 октября 1975 года. Позднее Джон с улыбкой заявлял, что специально подстроил всё таким образом. Но это было потом. В первые дни после рождения мальчика Джон был не в настроении шутить. Во время родов пришлось прибегнуть к кесареву сечению, и Йоко было предписано остаться в госпитале ещё на две недели для восстановления. Джон, словно приведение, гулял по госпиталю в приёмные часы, остаток времени бесцельно прозябая в своих десятикомнатных апартаментах.

Однажды поздно вечером где-то в этот период Джон позвонил мне. Ничтожными крошечными часами я выслушивал его мысли насчёт того, какое это было бы счастье, если бы всё прошло по его задумке.

«Такое чувство, что я не столько сына получил, сколько жену потерял! – жаловался он. – Ничего из того, что мы запланировали, не сбылось, понимаешь? У нас всё было просчитано. Мы хотели, чтобы мальчик родился дома. Мы хотели, чтобы я при этом присутствовал. Естественные роды, без проблем – так мы говорили. И что получилось? Она едет в госпиталь, сообщает мне, что я ей там не нужен, а врачи делают ей кесарево сечение. А теперь её оставили на обследование из-за «осложнений». Классно – мы всё так тщательно спланировали: упражнения для рожениц, здоровая пища. А теперь ей там колют невесть, что! К чему тогда всё это было – все эти разговоры, планы? Что мы с этого получили?»

Недовольство Джона по отношению к сыну, Шону, росло. Когда Йоко с ребёнком вернулась домой в Дакоту, Джон начал спорадически исчезать по нескольку часов в сутки. Вечерами он «гудел» где-нибудь с приятелями и ночными бабочками. Когда же ему нечем было заняться, он слонялся по дому, придираясь к каждой мелочи и собирая газетные вырезки о рождении Шона.

Накануне Дня Благодарения 1975 года я обнаружил его на кухне сидящим перед кипой всех этих статей о Шоне, Йоко и гордом отце. Я пришёл погадать ему, но в тот вечер у него не было никаких вопросов, - лишь комментарии к бумажкам, которые он перебирал.

– Ну, вот и всё, - произнёс он угрюмо. – Нашего чуда хватило всего на девять дней. Я подозревал, что это ненадолго – что ж, … по крайней мере, это было мило.

– Ты мог бы вызвать новый газетный интерес, если бы захотел.

– А вот и нет, Чарльз. Пресса – загадочная зверушка, и я потратил лучшую часть своей взрослой жизни на изучение её повадок. Она сопит и скулит у тебя под дверью, выпрашивая подачку, но стоит тебе обойтись с ней неправильно, она уже на тебя лает...

...Был момент, когда мне казалось, что меня уже никто не любит, правда. А в этом году у меня было три положительных события. Церемония «Грэмми», где я был ведущим. Очень мило – музыкант чествует собратьев по цеху. Затем телешоу Лью Грейда – тоже положительные отзывы. А теперь – Шон, и к этому они тоже отнеслись благосклонно. Не хочу раздувать это дело. Хотел бы я, конечно, больше внимания к себе, но его не будет до тех пор, пока я не найду, что сказать, а сказать мне нечего.

– А как насчёт «отца с сыном видели в парке» - что-то в этом роде?

– Не больно-то мудро, Колдун. В первую очередь – потому, что такого рода вещи не срабатывают в отношении человека в моём положении. Публика ожидает от меня действий, а прогулки с ребёнком, игры в семьянина не есть то самое. Даже если бы такая заметка появилась, она касалась бы скорее Шона, нежели меня. В будущем мы с ним ещё померяемся силами. К чему торопить события?

– Взгляни вот сюда, - он помахал передо мной вырезками. – Это конечно здорово, что зверушке прессе полюбился детёныш, но я-то привык быть в газетах ежедневно! И – пожалуйста: всего три значительных события за целый год. Такое чувство, будто завод закрылся, а мне дали расчёт.

– Неужели я слышу нотки ревности?

– Не нотки, а целую симфонию, Чарльз. Посмотри сюда: весь текст – о том, как рождение Шона спасло Джона от депортации. Правительство даёт мне передышку из-за болезни жены. Непохоже, чтобы я тут играл главную роль, а? Кто бы и что бы ни собирался написать об альбоме, новости о ребёнке поглотят всё и, видимо, всё остальное – тоже.

Буквально через пару недель после рождения Шона Джон выпустил альбом «Shaved Fish». Реакция публики на него была холодной. Заброшенный на рынок при минимальной рекламной поддержке, «Shaved Fish» расходился слабо, как показали результаты продаж первого, самого ответственного в таких случаях месяца. Для газет история с Шоном была более привлекательной.

– В этом году хитов уже не будет, - грустно продолжал Джон. – К счастью для меня, зверушка-пресса не устроила вой на тему «Леннон исписался». К счастью, у меня всё ещё могут быть дети. Быть может, имеет смысл продолжить в этом направлении?

– Не думаю, что это лучшая мысль.

– Вообще-то, я – тоже, - он замолчал, ещё раз оглядев свою коллекцию газетных вырезок. – Ты видишь уже? Первые брюки Шона. Шон идёт в школу. Шон будет настолько знаменит, что никто и не вспомнит, кем был его отец.

– Верится с трудом.

– Подожди и увидишь. Зверушка-пресса – своенравная тварь, а публика любит детишек, – он сделал паузу. – А когда родился Джулиан, любили меня одного.

Бедный Шон, подумалось мне.



ВНЕЗАПНЫЕ ВСПЫШКИ ГНЕВА – Мне пришлось отправить его, - рассказывала мне Йоко. – Он тут всё ломал.

Стояла летняя пора и Джон, как обычно, пошёл к океану поплавать и позагорать голышом.

– Он мечтает исчезнуть с самой весны. У него каждый год такое. Стоит только солнцу показаться, он уже должен загорать. Я сказала, что мы не можем уехать прямо сейчас, и это его разозлило, и он стал таким тихим, а ты знаешь, как это опасно. Наконец, дошло до того, что он набросился на ребёнка. Это было ужасно.

– Набросился? - Джон был крикуном и имел привычку орать на Шона, когда тот начинал плакать, но «набросился» - это звучало куда серьёзнее.

– Да, он его пнул! Мы сидели в спальне, медитировали. Мы почти каждый вечер так делаем, потому что это полезно для семейной гармонии. Обычно мы садимся, обнажённые, в треугольник, поскольку треугольник – это символ восхождения, и просто медитируем, а если кто-нибудь хочет что-то сказать, он и говорит. Ну, Шон на самом деле не может говорить, но он издаёт всякие звуки, и у него такое же право их издавать, как и у нас – разговаривать, и обычно Джону это не мешало. Но в прошлый вечер во время медитации Шон заплакал, а Джон терпеть не может, когда наш ребёнок плачет, а я посчитала, что таково право Шона на самовыражение. То есть, если бы заплакал Джон, или я, это было бы нормально...

...Я и не заметила, как сильно разозлил Джона этот плач, потому что я глубоко погрузилась в медитацию, как вдруг он вскочил – я открыла глаза и увидела, что он идёт прямо на Шона! Я решила, что он его сейчас затопчет, но он просто выбросил ногу вперёд и пнул его! Это было очень жестоко. И вот он стоит как дурак, а ребёнок кричит, а я понятия не имею, что случится в следующую минуту. Короче, я вскочила, схватила Шона и унесла в его комнату. Я даже не остановилась, чтобы прикрыться чем-нибудь – так я торопилась. Я боялась, что он убьёт малыша. Какое-то время я пробыла вместе с Масако [няня Леннонов] и ребёнком. Но потом я забоялась, вдруг Джон что-нибудь натворит, и решила, что лучше будет вернуться и посмотреть, что он делает...

...Он всё ещё стоял там в той же позе! И я подумала: да он же спятил, он убьёт нас! Поэтому я и отправила его на Лонг-Айленд.

– Но ведь ты и Шона отправила вместе с ним?

– Да, Джону захотелось забрать его, а мне показалось, что и Шону тоже хочется поехать. Там за ним присматривает Масако, и я думаю, он будет в безопасности. Пока у Джона есть то, что он хочет, он обычно не очень опасен. Давай, может, погадаешь как раз, всё ли там с Шоном в порядке?

Я разложил карты, всё выглядело нормально.

– Джон – он такой, понимаешь? У него есть скрытая от других сторона. Знаешь, он ведь и меня раньше пинал. Как-то раз он пнул меня, когда я была беременна Шоном. Я не хотела тебе говорить – думала, что для Джона это будет иметь отрицательные последствия. Но представляешь, как я боялась, что с ребёнком будет что-то не так! Ну, это потому, что я не знала, какого рода повреждения он мне нанёс, – я уже не знал, верить ли ей.

– К счастью, всё обошлось, - осторожно заметил я.

– Да, слава Богу! Мне кажется – потому, что помогли молитвы и магия. Но тем не менее какое-то нарушение может существовать, просто мы о нём ещё не знаем, - что-то, что может проявиться в будущем. Такое случается, понимаешь?

Эта формула была неизменна. У Джона вошло в привычку нападать, упиваясь собственной жестокостью – скорее в оправдание этой жестокости, нежели потому, что она приносила ему какое-то удовольствие. Затем ощущение вины охватывало его. Бывало, он старался загладить её, осыпая Йоко извинениями и подарками. Порой отчаянье снова отправляло его на поиски сомнительных развлечений. И когда такое происходило, я, безусловно, об этом узнавал. Телефонный звонок раздался через несколько дней, нарушив мне просмотр повторного показа «Полночного шоу». Звонила Йоко.

– Чарли, ситуация критическая, это очень важно. Джон только что звонил.

– Откуда? - испустив тяжелый вздох, я потянулся за колодой карт, предвкушая ещё один сеанс до рассвета.

– Я не знаю, он только что позвонил и сказал, что он сам не знает, где он, но, мол, он сейчас под кайфом и наблюдает, как три лесбиянки занимаются любовью, и он очень надеется, что ему удастся к ним присоединиться. Но больше всего он хочет, чтобы я приехала и забрала его оттуда, но я же не знаю где он – он бросил трубку! - я тут же вообразил себе злую ухмылку Джона. – Как ты думаешь, где он? И что мне делать? Это может быть очень опасно, понимаешь?... Я хочу, чтобы ты за него помолился!

И я помолился: «Боже милостивый! Поскольку она всё равно сумасшедшая, а мне уже не суждено сегодня выспаться, позволь хотя бы Джону приятно провести время!»



УГРОЗА РАСПРАВЫ С наступлением Рождества 1977 года Джона Леннона ожидал жестокий вызов Судьбы. В этот раз испытание пришло в сугубо личной форме: угроза расправы. Я узнал об этом во время утреннего звонка по телефону от Джона.

– Я не уверен, следует ли тебе об этом говорить, потому что вообще-то нам велели никому не рассказывать. Тем не менее, ты – наш советчик, и мне нужен твой совет, Чарльз.

– Ну, валяй, - разрешил я.

– Не очень-то уместное высказывание, потому что как раз об этом речь и пойдёт: тут либо завалят, либо похитят ребёнка, а то и чего хуже.

– Может, разъяснишь, что почём?

– Нам, или, лучше сказать, Йоко был звонок. От одного… даже не знаю, честно говоря, как его назвать… чудака… безумца… он назвался террористом. Он требует денег и как можно быстрее. Вся штука в том, что в данный момент у меня их нет, потому что он требует двести тысяч баксов, а мне пришлось бы провернуть весьма бойкую распродажу, чтобы получить требуемую сумму ко времени его следующего звонка сегодня вечером.

– И что же сказал этот тип?

– Йоко с ним говорила, а не я. Это она должна была тебе сообщить об этом, и я думаю – сообщит, когда будет в настроении. Сперва она сказала об этом сиделке, разумеется, поскольку с ней она могла говорить по-японски, и если бы квартира прослушивалась, никто бы ничего не разобрал. Я говорю тебе это, чтоб ты понял, какое напряжение царит в нашем доме последние несколько часов. Йоко сейчас в спальне. Она слишком расстроена, чтобы говорить. Она также считает, что обсуждать эту тему опасно, поскольку за нами, возможно, следят, или подслушивают...

...Короче, прошлым вечером ей позвонили около десяти или чуть позже, голос просит её к телефону, и она в своей обычной манере с таким японским акцентом отвечает, мол, мне очень жаль, их нет дома. Но этот парень отвечает, что знает, это – она, и вот это её напугало до смерти, понимаешь? Он ей: заткнись, мол, и слушай. У него был якобы испанский акцент, но это Йоко так показалось, она ведь была напугана, да и вообще она в акцентах не больно разбирается. В общем, он ей говорит: «Нам нужно 200 тысяч баксов, или мы сделаем с вашей семьёй что-то ужасное», а она спрашивает: «Кто это? Кто у телефона, умоляю?» А он ей: «Мы – группа профессиональных террористов. Не нужно звонить в полицию и в ФБР. Мы обо всём узнаем. Наша группа связывалась уже со многими знаменитостями, и они нам платили. Полиция может охранять вас какое-то время – неделю, две недели, возможно, месяц, - после этого они уезжают. Мы будем наблюдать и выжидать, а ждать мы можем хоть год, хоть два. Потом мы вернёмся. Мы вас убьём. Может быть, мы похитим вашего сына. Нам приходится поступать так, чтобы другие раскошеливались. Мы требуем 200 000$. Для вас, богачей, это не очень большие деньги. Мы перезвоним завтра»...

...И всё. Я был в спальне и понятия не имел о том, что произошло. Она сказала, что пробыла в кухне какое-то время одна, пока, наконец, не решилась поделиться с кем-нибудь, и в итоге сказала обо всём Масако. После этого она зашла проведать меня, и я по одному только её виду всё понял. Моей первой мыслью было: «О, Господи, что-то с ребёнком!» Она рассказала мне всё, и я теперь пересказываю эту историю тебе. Я хочу знать, псих это был, или нет.

Иного объяснения карточному раскладу не было.

– Джон, ты в беде.

– Иисусе! Я-то надеялся, что это какой-нибудь идиот-приколист! Знаешь, нам иногда такие пишут. Оставшиеся на свободе последователи культа Мэнсона порой присылают нам письма, написанные кровью...

– Знаю, слышал.

– Бывает, я жду ЭТОГО. Тот революционер, которому мы давали деньги, а потом перестали, Мальком Х . После того, как его казнили, я подумал: «О, боже мой, ну теперь – всё. Они припомнят мне это». Я по шестьдесят раз на дню проверял все наши комнаты во время того процесса, потому что Йоко уверяла, что боевики, мол, уже едут, чтобы убить нас. По логике, заказать нас им вышло бы дешевле, чем договориться. Вот, значит, оно и началось... Я должен всё обдумать. Я правда должен обдумать, как мне с этим поступить...

– Я – твой советник, и вот мой совет: звони в полицию. А чтобы тебе было проще, давай, если не ты, то – я позвоню?

– Ты? Неужели ты бы... Что, правда, позвонишь?

– Спрашиваешь! В общем, вызывай копов и ФБР, а после этого звони Пинкертонам или в ещё какое частное агентство, и у тебя будет твой личный легавый, приставленный к твоему дому, и ты, главное, слушай всё, что он тебе скажет...

Джон позвонил в полицию и ФБР, а также в несколько других организаций, которые посчитал полезными. На их телефон была установлена прослушка, и даны подробные инструкции держать звонящего на линии как можно дольше. Группа любопытных коротко-стриженных молодых людей расположилась возле Дакоты, с торжественной бдительностью вглядываясь в окна седьмого этажа. Последовал второй звонок.

К тому времени, надо сказать, Джон держался уже достаточно уверенно. Одно дело – принять меры предосторожности и совсем другое – поддаться панике, поведал он мне по телефону следующим вечером.

– Ну, знаешь, я бы не сказал, что они очень-то хорошие террористы, - в голосе Джона чувствовались победные нотки. – Этот парень даже не упомянул о том, что снаружи выставлена небольшая армия, а если я могу их заприметить, то любой уважающий себя террорист – и подавно.

– Что он сказал?

– Почти то же самое: угрозы, запугивания, и ещё: оставьте деньги в свёртке у телефона, их агент их подберёт, и не пытайтесь за ним следить, потому что он всего лишь шестёрка, а настоящие плохие парни потом вернутся и отомстят. Менты потребовали дать им свежую газету, и это прозвучало как сцена из телефильма, а я им сказал, что они – менты, и что они могут делать всё, что считают необходимым во имя моего спасения. Видишь, я уже понял, как поступлю.

– Осторожно. Что ты задумал?

– Эти люди – террористы, так ведь? Запугивать людей – их работа. Ну, так они выполняют её на все сто, потому что я напуган, и моя семья – тоже. Чего бы мне хотелось, так это повыбивать этим сукиным детям все зубы, но я не могу, потому что не знаю, кто они и где. Таково первое правило террориста: заставить жертву почувствовать себя бессильной, а после этого она уже становится уязвимой и беззащитной и выполняет всё, что ей скажут. Что ж, пускай я уязвим и беспомощен, но я по-прежнему не желаю выполнять то, что мне говорят, потому что только так я ещё могу противостоять, а именно вот так противостоять и следует. Если я позволю этим подонкам управлять мной, я буду жить не столько в аквариуме, сколько в клетке, а это уж совсем не для меня! Меня и так могут пришить в любой момент. Я бы не хотел об этом говорить, мне не нравится об этом думать, но такова реальность...

...На самом деле я должен поблагодарить этого террориста. Он преподал мне отличный урок того, почему мне следует проживать каждый свой день как последний в жизни, – потому что это действительно может произойти. Каждой знаменитости приходится иметь с этим дело...

...А теперь, дабы позволить твоей беспокойной заботливой душе отдохнуть, Чарльз, я скажу тебе, что уеду из города ненадолго. На Рождество мы собираемся во Флориду, с нами будет Джулиан, и мы попытаемся провести это время как единая семья. Удивляешься?

– Постоянно, Джон. Это – одна из причин, по которой мне интересно у тебя работать. Но скажи своему террористу спасибо за две вещи. Вторая – он заставил тебя задуматься об охране. Ленноны собирали чемоданы, а в это время полиция сновала возле Дакоты. Был оставлен свёрток с газетами. Была слежка. Полиция потеряла подозреваемого, но по звонкам стало ясно, что о слежке «они» не заподозрили. Была предложена ещё одна попытка, но за свёртком уже никто не явился. Не было больше и звонков.

На встречу с Джулианом на юг уезжал самоуверенный Джон и сломленная Йоко. Обратно вернулся Джон – возмущённый до предела.

«Я – что, многого просил? Я хотел быть самим собой. Меня принуждали играть роль добытчика, роль защитника, роль труса, но я сопротивлялся. По-моему, с меня хватит. Я считал, что могу предотвратить себя от того, чтобы меня воспринимали стереотипно. Но как раз самое сложное испытание я и провалил. Я не прошёл испытание на семейную жизнь, Чарльз».

Они вернулись всего несколько часов тому назад, и несмотря на январь за окном, Джон метался по комнате в летних шортах.

«Я дал им достаточно, тебе не кажется? Я мог бы, мне следовало бы, конечно, уделить больше внимания Джулиану, но я же пытаюсь это исправить. И вот этот чёртов балбес, мой старший, стоит передо мной весь такой замечательный и невинный, а я пытаюсь сломать эту хренову стену между нами и впустить к себе в душу своего сына. Я ему говорю: «В это Рождество всё будет по-другому. В это Рождество вместо подарков мы подарим друг другу себя. Нам есть, что обсудить». Господи, он уже достаточно взрослый, чтоб это понять! Вообще-то, он говорит, что понимает, и может, так оно и было, и всё замечательно.

Семейка, которую я пытаюсь объединить! Йоко считает, что Джулиан шпионит за своей матерью. Шон путается под ногами в полной отключке: подаёшь ему знаки – никакой реакции! Сиделке за каждой пальмой мерещатся наёмные убийцы, а Джулиан, плоть от плоти моей, объясняет мне, подмигивая, что, мол, очень трудно иметь такого знаменитого отца и что единственный способ заводить друзей, – это делиться с ними частью отцовской славы. Сообщает мне, что единственное доказательство моей любви – это та материальная добыча, которую можно забрать с собой, но что ему даже не удастся сохранить её, потому что нужно делиться с друзьями в качестве платы за их дружбу. И у него ещё хватает наглости спрашивать, будут ли помимо предложенных мной абстрактных подарков материальные, а потом дразнит моего Бога Вины сообщением о том, что уже припас, со своей стороны, подарок для меня. Предел всему – он спрашивает, не является ли моё поведение притворством? Притворство? Впервые с детских лет я пытаюсь быть самим собой, и это никому не нужно! Это, блин, немыслимо! Это такое счастье, такая радость, такая честь и преимущество – быть, наконец, самим собой, для разнообразия! И – я никому не нужен!

Хорошо, я дал им то, что они хотели. Я закатил им мега-материальное пиршество и надеюсь, это доставило им великое удовольствие. И Джулиан, и Йоко, похоже, успокоились, увидев возвращение моего старого худшего второго «я». И если именно этого они хотели, то и на здоровье, и пусть кушают, пока ещё не кончились деньги, и пока я не дошёл до ручки с этим Счастливым Рождеством и ХреНовым Годом!»

Он бросился из кухни прочь по коридору в спальню. В течение следующих пятнадцати месяцев он из неё не выходил.



МУМИЯ ЙОКО Йоко проводила дни, интересуясь отнюдь не Джоном. Вершиной её интересов было искусство Древнего Египта. Она была полна решимости сохранить семейные деньги, вложив их в покупку антиквариата, цены на который, по её мнению, должны были подняться в самом ближайшем будущем. Преимуществом этих остатков древней материальной культуры должна была также являться содержащаяся в них, по её мнению, оккультная сила, что особенно было благоприятно для семейного процветания.

Более года Йоко собирала экспонаты времён Двадцать шестой Династии. В качестве её агента выступал Дэн Г., и с помощью гаданий мы с Йоко устраивали сделки и давали Дэну инструкции, как совершать наиболее выгодные покупки.

За исключением «декоративных», по определению Йоко, экспонатов, размещённых в Белой Комнате, и нескольких личных тотемов в спальне, большая часть коллекции располагалась в помещении, которое теперь называлось Пирамидой. Эта комната, расположенная между Белой и Чёрной комнатами прямо напротив главного входа в квартиру, получила своё название от пирамидального сооружения из медных труб, расположенного в самом центре этажа. «Денежное дерево» Леннонов, один из подарков, привезённых с Картагены, было поставлено внутри пирамиды, в надежде, что оккультная сила сооружения поможет ему вырасти. Ранее эта комната в основном пустовала, теперь же всевозможные художественные ценности заполнили её практически до отказа. Новейшим приобретением в конце весны 1978 года стала закрытая гробница с мумией внутри.

После того, как Дэн сообщил, что мумия была «женщиной с Востока», Йоко решила, что это, скорее всего, одно из её прежних воплощений. Эта вера усложнила переговоры, поскольку она стала бояться, что в результате неудачных торгов лишится своего сокровища и содержащейся в нём магии.

После целого месяца перетягивания каната туда-сюда, сделка была, наконец, заключена, и затем нам пришлось дожидаться перевозки из Швейцарии саркофага, в котором хранилась мумия. И вот, когда все ожидания были позади, и когда было потрачено столько усилий и отдано более полумиллиона долларов, Йоко оказалась отнюдь не в восторге от результата.

«Вот она, – Йоко раздражённо указала на саркофаг. Было начало мая, всего несколько дней с момента доставки заказанного груза. – Взгляни на это!»

Это был приказ, и я радостно повиновался. Долго же мы ждали этого подарка, чтобы, наконец, увидеть его. Саркофаг был около четырёх с половиной футов в длину, а его позолоченная поверхность была усыпана самоцветами. Во всём чувствовалось сильное персидское влияние.

– Я увижу там что-то особенное?

– Да, лицо! Посмотри на её лицо! Если эта женщина внутри выглядела именно так, тогда вряд ли я могла быть ею.

– Почему?

– Потому что она не японка.

– Никто и не обещал этого, Йоко. Говорилось, что она «с Востока», а судя по саркофагу, из Персии.

– Нельзя также сказать, что она была богатой.

– Ну, никто же не говорил о египетской царице, речь шла о купеческой жене.

– То есть, ты хочешь сказать, что я ошиблась в том, что она – моё прежнее воплощение? И тебя это, видимо, забавляет? Я потратила на неё уйму денег, мне нужна была её так называемая сила! По-моему, я потеряла деньги!

– К счастью, в долларах она стоит больше, чем ты на неё потратила, даже если для тебя она не имеет ценности.

– Для меня – не имеет. Что мне с ней делать?

К тому времени она удосужилась установить гроб на специальные козлы, выставленные в одном из углов Пирамиды.

– Ну, я бы её в первую очередь застраховал. И потом пригласил бы специалистов, снял бы её с козел и поместил в какой-нибудь плексигласовый кейс с контролируемой температурой и влажностью.

– Она же сохранилась до наших дней. Что с ней теперь-то станется?

– То же самое ты говорила о деревянном Ибисе, покуда служанка не сломала ему клюв, стирая с него пыль.

– Понимаешь, я не хочу, чтобы она лежала в саркофаге. Я думаю, нам следует открыть его и посмотреть, нет ли там внутри золота с жемчугом. Вряд ли там его много, Дэн предупреждал, но всё-таки что-то же там должно быть.

– Будет ценнее, если ты не станешь открывать.

– А, по-моему, в таком виде она вообще ни хрена не стоит! – она надменно обошла гробницу, маневрируя среди прочей антикварной мелочевки, в беспорядке расставленной по комнате. – По-моему, мы совершили не больно удачную сделку. Из-за нее я выгляжу такой уродиной: ты только посмотри на ее лицо!

– Если тебе не нравится, мы всегда можем её продать, – я был полон надежд получить хоть какую-то выгоду со всей этой коллекции.

– Нет, так не пойдет. Я сказала Джону, что беру ее только потому, что она – это я, и теперь уж мне от нее не избавиться. Знаешь, что? Это последняя наша сделка с Дэном. И вообще, он нам больше не друг.



ЙОКО СТАВИТ МЮЗИКЛ Йоко продолжала погружаться в проекты по уничтожению денег, впрочем, о своих усилиях она предпочитала в основном думать как о «финансовых вложениях». До сих пор эти «вложения» состояли, в первую очередь, из покупок предметов египетского искусства Двадцать шестой Династии (чья инвестиционная стоимость относительно тускнела от того, что Йоко невозможно было заставить что-нибудь перепродать). Тем не менее, в ту осень 1979 года Сити-Банк объявил о своей готовности вступить в борьбу за предметы искусства древнего Египта в инвестиционных целях. С одной стороны, это было хорошей новостью для Леннонов, поскольку это мгновенно увеличивало стоимость их коллекции. Но с другой – означало, что Йоко уже не придется тратить время на поиски всего того добра, что она собирала последние месяцы.

Это, однако, не убавило ее энтузиазма. Если искусству Египта отныне был дан красный свет, стало быть, зеленый должен был вот-вот загореться чему-то другому.

– Чарли, неважно, что Сити-Банк закрыл нам путь к Египетскому искусству. Все, что нам нужно, – найти такую область, которая в ближайшие годы могла бы подняться в цене втрое!

– Втрое? Мне казалось, ты была нацелена на двойную цену. Это, знаешь ли, не самая лучшая на свете экономика.

– Ну, а для чего же нам тогда карты Таро, а? Я вот считаю, что сейчас самое удачное время для постановки одного мюзикла, который я задумала. Знаешь, Ли Истмен [тесть и финансовый советник Пола Маккартни] вкладывался в мюзиклы для Пола и Линды и имел большой успех. Я думаю, он получил не только втрое, но и намного больше. А если он смог, то уж мы – и подавно. К тому же, у нас полно преимуществ.

– Это каких же? – живо заинтересовался я.

– Понимаешь, Ли вкладывается в неизвестные мюзиклы. А мы бы писали собственную музыку, нас-то все знают. Я много об этом думала: мы могли бы предложить некий «день из жизни Йоко и Джона». Тогда всем захочется его посмотреть: все же хотят знать, что мы делаем. Большую часть песен я уже написала, так что работы осталось совсем немного. Одна проблема: как бы нам вовлечь Джона в эту затею.

– Вообще-то, это не единственная проблема. Для начала: ты понятия не имеешь, как ставится шоу.

– Неправда! Мы с Джоном устроили не одно шоу вместе.

– То были концерты, а не шоу на Бродвее.

– Ну, это почти одно и то же. И потом, мы бы сделали все по-простому. Для декораций мы можем использовать собственную мебель, а других декораций нам и не понадобится. Всю музыку можно записать, так что и музыкантам платить не придется. Главные роли мы с Джоном сыграли бы сами. Больше нам никто не понадобится. Все захотят прийти, чтобы увидеть нас во плоти.

– Не забывай про один малюсенький минус: автор музыки – не Джон.

– Я же тебе сказала, что написала уже всю необходимую музыку сама. Ежели что, я всегда смогу досочинить.

– Прелесть шоу такого рода была бы как раз в музыке Джона.

– Знаешь, я написала уже много всего такого, что фанаты приписывают Джону. Людям не нравятся мои произведения, поскольку они считают, что это я развалила Битлз и увела Джона подальше от всех этих группи и от этой идустрии гомиков. Они просто ревнуют.

Это было одной из любимых тем у Йоко. Глубоко в душе, не сомневаюсь, она искренне верила в то, что если бы не этот вселенский заговор против нее, она бы давно уже была королевой рок-н-ролла. Я понимал, что не смогу убедить ее в несостоятельности ее плана реальными аргументами, поэтому мне пришлось применить кое-что другое.

– Ты не представляешь, какой опасности себя подвергнешь. Только подумай! Каждый вечер на сцене. Перед большим количеством народа. Всякое ведь может случиться. На твоем месте я бы хорошенько об этом подумал.

– Пожалуй, ты прав. Наверное, это опасно. Вот откуда, наверное, все прочие проблемы, которые ты видел из карт. Было по-настоящему опасно, а я об этом не спросила, а карты говорили «нет», поскольку пытались меня защитить. Но мы им задали неправильный вопрос, потому они и не смогли объяснить, почему – «нет».

– Какие они умные, эти карты Таро!



ДВА БИТЛА Весной 1980 года Пол Маккартни был арестован по обвинению в провозе марихуаны в Японию, куда он прилетел с целью начать концертное турне. Незаконный товар был обнаружен в его чемодане, после чего он был немедленно заключен под стражу. В ту позднюю весну 1980-го, когда Пол пребывал в заключении, Джон обитал в своем домике на Колд-спринг Харбор. Йоко нуждалась в личном пространстве и времени в Дакоте, тогда как Джону требовалось солнце. Йоко боялась, что новость об аресте Пола опять повергнет его в старую добрую депрессию. Но когда я разговаривал с ним в один из тех весенних вечеров по телефону, в его голосе не было ни нотки депрессии – лишь праведное негодование и сочувствие к Полу.

– Как это мерзко, Чарльз! Типично, но все-таки мерзко. Какая-нибудь мелкая сошка наверняка захотела выслужиться, а пострадал Пол. Не то, чтобы я так сильно любил его, – ты понимаешь, да? – но вот такого рода вещи – явно чей-то дешевый трюк.

Постоянное присутствие имени Пола в прессе, тем не менее, вскоре начало раздражать Джона. И оно вызвало такие воспоминания, которых он предпочел бы не пробуждать.

– Как ты думаешь, Чарльз, они хоть с ним нормально там обращаются?

– Кроме того, что они содержат его в тюремной камере... я не думаю, что они бы обращались с ним плохо.

– Это хорошо. Не то, чтобы меня это беспокоило, ты пойми, но просто мне бы не хотелось думать, что его там унижают.

– Ты постоянно говоришь о том, что тебе все равно: я уже начинаю сомневаться, действительно ли?

– Да, разумеется, мне не наплевать! Хочу я того или нет, но нельзя же быть равнодушным к человеку, которого близко знал так долго, как я знал Пола. Я зол на него, и уже не один год, но это моя личная с ним война. И она никакого отношения не имеет к тому, что я чувствую сейчас в связи с тем, что с ним случилось...

...Мы ведь никогда не были по-настоящему близкими друзьями. Смешно, наверное, но мы работали так усердно и так долго, что больше у нас ни на что времени не оставалось...

...Но в творческом плане мы не были близки. Мы были, скорее, соперниками. Пол был осторожен, я – нет. Я был радикалом, вечно в поисках чего-то более свежего и дерзкого, чем в прошлый раз. Пол всегда смотрел на вещи с коммерческой стороны, что было хорошо, я думаю, поскольку продавались мы отменно, и в этом, без сомнения, есть свои преимущества...

...Когда все стало рушиться, это произошло из-за меня. Я не горел желанием делать заявление, и меня бесило, когда Пол или Джордж пытались делать заявления от имени группы. Я не знаю толком, почему так себя вел. Видимо, устал. Все, что было мне нужно, – чтобы кто-то произнес фразу «пациент умер», но никто из нас не хотел этого делать. Тогда я решил, что это все же моя работа – неприятная, чего греха таить. Я поговорил с Полом, и он попросил меня не объявлять о распаде. Попросил? Черт, да он меня умолял! Я был тронут: мне показалось, он верит в то, что каким-то чудом все образуется и у нас снова все получится. Что ж, я был тронут, так и есть: тронулся умом! Пол-то меня поимел: он сам сделал объявление, использовав его в целях раскрутки собственной пластинки. И за это, мой дорогой Чарльз, я никогда – нет, ни за что и никогда – не прощу его. Он как бы увел у меня Битлз – ради рекламного трюка. У всех у нас есть границы, и Пол переступил мои, и я попросту списал его со счетов. После того я его иногда вижу, но то, что когда-то связывало нас, теперь умерло...

...Он приходил в Дакоту как-то раз, когда был в городе, но ты знаешь об этом.

– Он тебя использовал, – сказал я. – Убедился, что ты ничего не сочиняешь, а сам он зато выступает в Мэдисон-сквер Гарден, и это подняло ему настроение. Для прилива энергии ему необходимо думать, что он гораздо лучше тебя.

– Самое смешное, что я столько раз давал ему такую возможность. Знаешь, всякий раз, когда он приезжал в город, у меня начинался мандраж, но у меня никогда не было желания удрать на остров или просто не открывать ему дверь. Обычно он заваливался с гитарой в одной руке и с Линдой – в другой, спрашивая, что нового, а сам ведь знал, что ничего-то нового нет. Потом обязательно интересовался, слышал ли я его свежачок, который я, как правило, не слышал. Гитара была – на всякий случай, если б нам вдруг захотелось попеть вместе, но до этого никогда не доходило.

Позже, когда Пола выпустили, концерты пришлось отменить, и они с Линдой немедленно вылетели из Японии. Джон встретил эту новость вздохом великого облегчения:

– Я рад, что все закончилось. Прямо, как молился за него! Не в том смысле, что мне есть до него дело – ну, ты понимаешь...



ДВОЙНАЯ ФАНТАЗИЯ «ИИИИИИИИИОООооооооооООООУАуауауауауауауауууУУ!» – Йоко вдарила по роялю, издав диссонирующий аккорд, и разразилась своим фирменным кошачьим воем. Был июль 1980-го, и мы сидели в офисе за очередным гаданием, выбирая наиболее подходящие для записи песни. Проект, который получит название «Двойная фантазия», должен был стать их с Джоном совместным альбомом. Процедура состояла в следующем: она исполняла мне каждое из своих сочинений и затем просила меня прочитать расклад, какие из песен станут хитами.

Йоко продолжала играть с неистребимым усердием. «Что ты думаешь вот об этой?» – спросила она, и в глазах ее сверкнуло предупреждающее одобрение.

– Вообще-то, Йоко, об этом судить не мне. Я не большой поклонник всей этой современной музыки. Мне по душе что-нибудь средневековое, честно говоря, – фигушки я бы попался в ее сети!

– Ну, давай, загляни в карты и скажи, будет ли она хитом номер один.

– То же самое ты спрашивала о предыдущей песне. Разве могут они все уместиться на первом месте?

– Ну, нет, но все они могут оказаться в лучшей десятке! Если каждая из моих песен на альбоме попадет в лучшую десятку, то и Джону немного места найдется. Понимаешь, люди будут покупать пластинку из-за Джона, но важно, чтобы они услышали мою работу. Я уже годами создаю то, что другие только-только начинают делать, называя это новой волной и панк-роком. Все это я придумала еще тогда...

...Проблема в том, чтобы отобрать из моих песен такие, которые бы гарантировали новому альбому успех. Видишь ли, не весь новый материал Джона так уж хорош, и когда люди купят пластинку ради него и услышат, насколько я лучше, это мгновенно обеспечит рынок моему следующему альбому. Я хочу, чтобы эта пластинка заставила людей думать о Йоко и Джоне, а не о Джоне и Йоко. Тогда уже будет проще заставить их думать только о Йоко. Вот моя настоящая цель: независимая карьера.

– Независимая карьера – цель, безусловно, достижимая. Но если ты считаешь, что сможешь затмить Джона на рынке популярной музыки, то это попросту невозможно. Его позиции очень сильны.

– Но я ведь намного лучше, чем он! Должен же быть какой-то выход. Подумай сам: Джон – старая звезда в закате славы, а я – новая звезда на горизонте. Так что давай, говори мне, как сделать песню, которую я тебе только что спела, хитом номер один.

– Тебе следует подумать над иной аранжировкой.

– Не могу! В моей музыке ничего нельзя менять! Мои песни исходят прямо с небес. Они даются мне сразу, в цельном виде. Я не ремесленник, неторопливо выдалбливающий свое творение, я художник.

– Слушай, если даже Бетховен выдалбливал свои творения, то ты-то, я уверен, переживешь пару-другую поправок!

– Плевать мне, что там якобы делали какие-то мертвые композиторы! В любом случае, он не был художником. Если, по-твоему, быть ремесленником – это искусство, тогда клала я на тебя, потому что ни хрена ты в искусстве не разбираешься. Я хочу, чтобы ты сказал мне, как сделать эти песни хитами, но я не намерена ничего в них менять!

Согласно нашей договоренности, в то время как Ленноны начинали привлекать к себе все большее внимание общественности, я все дальше отходил на задний план. Но хотя я уже больше не навещал Дакоту, телефонные звонки иногда приходили. С наступлением осени график записи «Двойной фантазии» пришлось расширить, и эти звонки стали менее частыми.

Поэтому я был немного удивлен, когда одним холодным октябрьским вечером 1980 года Джон позвонил, чтобы напроситься в гости опустошить бутылочку «или несколько бутылочек, в зависимости от нашего настроения». С его появлением стало очевидно, что он здорово подсел на это дело.

– Привет, Чарльз! Как поживают твои чудеса? Давненько я тебя не видел, уже подумал, что ты исчез. С волшебниками, знаешь ли, такое иногда случается.

– Разумеется. Но я никуда не исчезал, просто ты меня не видел. Как дела?

– Ну, раз не исчезал, то – наверняка знаешь, не так ли? Да ладно, я шучу. Дела идут прекрасно, Чарльз, невероятно прекрасно! Честно говоря, прекрасней и быть не может. Жаль только, о тебе того же не скажешь.

– А что? С моими числами что-то не в порядке?

0 Нет комментариев джон и йоко последние дни

Глеб Давыдов


Летний английский сад. Голубое небо, зелёные деревья, умиротворяющий щебет птиц. В кадре — приятный, гладко выбритый молодой человек: лицо крупным планом. Он жизнерадостно улыбается, шевелит бровями, высовывает язык и снова улыбается. И так почти час.

Молодого человека зовут Джон Леннон. На экране — первое совместное творение Джона и его будущей жены, японской художницы-авангардистки Йоко Оно. Фильм был снят в 1968 году и получил название «Фильм № 5 (Улыбка)». На самом деле Джон улыбался и демонстрировал свои мимические способности только три минуты. Всё остальное — чудеса монтажа. Этим фильмом Йоко начала цепь магических ритуалов, которые она проделает над человеком по имени Джон Леннон в течение ближайших пяти лет.

Детство Джона

Джон Леннон с самого детства был необычным парнем. Во-первых, по причине некоторых врождённых дефектов (близорукость, дислексия). Во-вторых, в силу семейных обстоятельств. На его глазах все постоянно ругались: мать с отцом, отец с любовником матери, мать с тёткой. В итоге родители поставили пятилетнего сына перед выносящей мозг необходимостью выбирать, с кем он хочет жить — с папой или с мамой? Джон выбирает отца, но в последний момент уезжает с мамой. А она тут же отвозит его к тёте и надолго исчезает.

«Я быстро забыл отца, как будто он умер. Но иногда встречался с матерью, и любовь к ней никогда не покидала меня. Я часто думал о ней, будучи не в силах понять, почему она живёт в пяти или десяти милях от меня». У тёти его окружают одни женщины: тоталитарная бабушка, строгая тётя и маячащая где-то на горизонте бесшабашная мамаша. «Мужчины просто не существовали. Я постоянно находился среди женщин и постоянно слышал, как женщины рассуждают о мужчинах и о жизни».

В детстве Джон часто оставался один, общение ему заменяли игры с собственным воображением. Он садился перед зеркалом, начинал пристально смотреть в отражение собственных глаз и впадал в транс. Его лицо начинало трансформироваться, глаза становились всё больше, комната исчезала. Джон выходил в другой мир. «Я думал: наверно, со мной что-то не в порядке, раз я вижу то, чего не видят другие. Наверно, я безумец». Когда он пытался посоветоваться с кем-нибудь из домашних, его не понимали. Единственным ориентиром были книги Льюиса Кэрролла и биографии Оскара Уайльда и Винсента Ван Гога, в которых говорилось о чём-то похожем.



Настоящий Джон Леннон

Таланты Джона в сочетании с дарованиями остальных участников The Beatles дали взрыв, который по силе воздействия на мир вполне сравним с важнейшими научными открытиями XX века. Однако, будучи одним из The Beatles, Леннон всё же не был самим собой. Ему с самого начала были чужды все эти галстуки, чистенькие костюмы и аккуратные чёлки: «Мы продались. Наша музыка была мертва ещё до того, как началось турне по Англии... Вот почему у нас никогда не было движения вперёд. Чтобы добиться успеха, мы разрушили самих себя».

И даже когда четвёрка сбросила эту искусственную коммерческую шкуру, Джон всё равно не был Джоном. Он был одним из The Beatles. Люди, не очень хорошо их знавшие, даже и не отличали их друг от друга. Для мира они были единым целым.

Поэтому вполне можно утверждать, что настоящий Джон Леннон, тот, каким люди запомнили его лучше всего (романтик в круглых очках и с длинными волосами, певший о мире во всём мире), родился 14 марта 1969 года. В тот день, когда состоялось его бракосочетание с Йоко Оно.

Их знакомство началось в 1966 году — с детской игры в воображаемое. Йоко Оно попыталась продать Джону за пять шиллингов возможность забить воображаемый гвоздь в свою инсталляцию. Джон тут же парировал: о’кей, я забью воображаемый гвоздь и дам тебе пять шиллингов, но… это будут воображаемые пять шиллингов. Вспышка света, потусторонний ток, и они ощутили друг в друге родственные души.



Инициация Йоко

Йоко была из семьи крупных японских финансистов, родители сильно её опекали, а она постоянно пыталась выйти из-под контроля и обрести самостоятельность. Во многом поэтому она и занялась авангардным искусством. Водила дружбу с Джоном Кейджем, вращалась в кругах нью-йоркской богемы, удивляла всех вокруг какими-то непонятными идеями.

Впрочем, карьера художницы совсем не ладилась, и Йоко из-за этого пребывала в перманентной депрессии. Вдобавок родители насильно вернули её из Нью-Йорка в Токио. «Я довела себя до крайности. Я принимала лекарства, но всё равно хотела умереть. Неожиданно я обнаружила, что нахожусь в психиатрической лечебнице».

Возможно, именно тогда, в 1963 году, в перерывах между транквилизаторами, Йоко Оно и получила тот самый инициатический инструктаж, который позже будет собран в книжку и издан под названием «Грейпфрут» и который определит её дальнейшую творческую деятельность. Это сборник поэтических миниатюр. В каждой миниатюре — побуждение к тому или иному действию. Например: «Гуляй по городу с пустой детской коляской»; «Устрой танцы, пусть люди танцуют со стульями»; «Зажги спичку и смотри, как она догорает». Все эти инструкции были потом воплощены в артистической жизни Йоко Оно — в виде фильмов, перформансов и инсталляций. «В «Грейпфруте» я выразила особое состояние разума, при котором художником без труда может стать любой».

Выйдя из психушки, она продолжает работать как художница и ставит всё новые и новые эксперименты, в которых почти невозможно разглядеть границу между искусством и жизнью. Например, без всякой подготовки рожает дочь в домашних условиях. Просто так, ради артистического интереса.

Она возвращается в Нью-Йорк и ведёт там до того активную деятельность, что даже король поп-арта Энди Уорхол был вынужден её заметить. Почувствовав в ней конкурента, он раздражённо сказал: «Она всё время путается под ногами. Она всё время что-то делает. Она всё время кому-то подражает».

Активность Йоко привела к тому, что о ней услыхали даже за океаном и пригласили устроить выставку в Лондоне. Именно тогда они с Джоном и познакомились.



Ведьма

Историю своего знакомства Джон и Йоко много раз потом воспроизводили в совместных интервью. Из их уст она звучала красиво и романтично. (Вспышка света, потусторонний ток, родственные души.) В скандальной биографии Джона Леннона, написанной журналистом Альбертом Голдманом, всё подано несколько иначе. В этой книжке (у нас она издана в серии «ЖЗЛ») Йоко вообще нарисована в крайне негативном ключе: этакая пиявка, которая, едва познакомившись с Джоном, тут же присосалась к нему мёртвой хваткой. Ведьма.

Такая точка зрения на Йоко традиционна. Йоко часто обвиняют в развале The Beatles и говорят о том, что она свела бедного Леннона с ума, сбила с пути, превратила в эксцентричного маньяка, который несколько лет целыми днями сидел дома, занимался всяческими сумасбродствами и употреблял наркотики. Всё это, конечно, очень понятно: фанатам великой четвёрки нужен был козёл отпущения, ну или хотя бы коза. Собственно, книжка Голдмана имела большой успех в первую очередь по той причине, что в ней последовательно утверждалась эта популярная точка зрения на мисс Леннон. Слишком последовательно и тенденциозно…



Конец The Beatles

Едва ли не в каждом интервью с Джоном и Йоко журналисты деликатно подводили разговор к теме, столь волнующей аудиторию: а не собираются ли The Beatles воссоединиться? И тут же: «Йоко, а что вы вообще думаете по поводу того, что вас обвиняют в распаде нашей любимой группы?»

До самой своей смерти Джону приходилось говорить о песнях Beatles, о том, что распад был результатом естественного хода вещей и что его, ленноновское, творчество ничуть не менее ценно, чем те песни, которые он писал в битловские времена. Эта унизительно-оправдательная процедура настолько прочно вошла в жизнь Джона, что он даже перестал по этому поводу раздражаться.

На самом деле конец The Beatles был предрешён ещё до встречи с Йоко. Котёл эмоций, кипевших внутри группы, был переполнен уже к 1966 году. Сначала — бесконечные концерты, бесконечные наркотики, фанатки, оргии, усталость от переездов. Потом — изнурительная работа в студии, снова наркотики, усталость друг от друга, финансовые проблемы. Особенную роль сыграло регулярное употребление ЛСД. Частые кислотные трипы привели группу (а особенно Джона) не только к созданию таких абсолютных шедевров, как Tomorrow Never Knows и Strawberry Fields, но и к болезненному непониманию самих себя, друг друга и всего того, что с ними происходило.

В общем, Йоко была в этом кислотном котле только последней горячей каплей, не более. Не будь Йоко, нашлось бы что-нибудь ещё. Но вот если бы не Йоко, то Джон после The Beatles был бы, скорее всего, совершенно иным. А может быть, его не было бы и вовсе.



Рождение Джона

После распада группы Йоко получила на руки больного, измученного параноика и наркомана (к 1969 году он регулярно употреблял уже не только ЛСД, а вообще все мыслимые наркотики).

В немногих видеоинтервью Леннона конца эпохи The Beatles мы видим болезненного, уставшего человека. Замкнутого, нервного и озлобленного. Рядом сидит Йоко, всем своим видом старающаяся показать, что с ним всё будет в порядке, что она работает над этим.



Японке предстояло собрать этого Шалтая-Болтая заново…

И она начинает конструировать из высосанного битла нового человека. Светлого, социально ориентированного, небезразличного и самостоятельного художника. Тогда-то и состоялся первый магический ритуал — создание фильма «Улыбка»...

Впрочем, сотворение нового Леннона началось, ещё когда Beatles были вместе. Например, легендарный (поворотный в истории поп-музыки!) альбом Sgt. Peppers Lonely Hearts Club Band вполне можно считать следствием влияния не только ЛСД-трипов и маккартниевского увлечения музыкальным авангардом, но и знакомства Леннона с Йоко Оно. Леннон часто даже не мог отличить, где заканчивается действие кислоты и где начинается Йоко: «Она приходила, начинала со мной разговаривать, и я в конце концов улетал. Споры доводили меня до того, что я улетал всё выше и выше. А когда она уходила, я возвращался к своей серой жизни. Затем я встречался с ней снова, и снова ощущения становились похожими на кислотное путешествие... Я зацепился после первой же дозы. Я уже не мог без неё обходиться».

Леннон в то время был похож на сказочного персонажа: зелёная рубашка в цветочек, темно красные вельветовые брюки, жёлтые ботинки и гротескные свисающие усы. Тогда же под влиянием Йоко Оно он всё чаще начинает носить те самые круглые очки, которые вскоре станут неотъемлемой частью его образа. Она незаметно для всех постепенно формировала того Леннона, который только и войдёт потом в историю. Того Леннона, память о котором — как о самостоятельном, отдельном от The Beatles музыканте и человеке — останется навсегда. Леннон мыслился ею как самое совершенное её творение. И он вполне был этому рад:

«Я всегда мечтал о том, чтобы познакомиться с артисткой, в которую мог бы влюбиться. Я думал об этом ещё тогда, когда учился в художественном колледже. Когда мы познакомились и разговорились, я понял, что она знает то же, что знаю я, а может быть, даже больше. И всё это варилось в голове у женщины. Меня это просто потрясло. Я понял, что напал на золотую жилу. Это был человек, с которым я мог договориться или разругаться, как с каким-нибудь старым приятелем, но с которым я мог ещё заняться любовью и который мог погладить меня по голове, когда я уставал, болел или впадал в депрессию. Кто мог заменить мне мать. В общем, это было так, точно я выиграл большой приз».

Между 1969-м и 1972-м Йоко медленно и мучительно рожала Джона. К этому периоду относятся их самые громкие акции (например, Bed-in — круглосуточные публичные радения в постели, благодаря которым на первых полосах почти всех газет мира появились лозунги за мир). Тогда же появились самые яркие песни, которые Леннон написал без The Beatles (Instant Karma и Imagine). Уже к 1972 году перед публикой предстал помолодевший (но и повзрослевший), весёлый, вдохновенный и лёгкий в общении Джон.



Мама — дон Хуан

В лице Йоко он обрёл и мать и отца, которых у него никогда толком не было. Более того, он воспринимал Йоко как гуру, духовного наставника. «Она учитель, а я — ученик. Я знаменитый человек, про которого думают, что он всё знает, но она — мой учитель, она научила меня всему, что я знаю. Она уже всё знала, когда я ни черта не знал, когда я был человеком ниоткуда. Она мой дон Хуан. А люди не понимают. Я женат на доне Хуане, вот в чём беда. Дону Хуану не надо смеяться, не надо быть обворожительным. Дон Хуан просто есть. И ему безразлично, что вокруг него происходит».

За звание отца Леннона с японской артисткой конкурировал ещё и психотерапевт Артур Янов, у которого Джон и Йоко прошли в 1970 году курс терапии под названием «Первородный крик». Но это был лишь эпизод. Который, возможно, был частью плана дона Оно по кристаллизации нового Леннона. Как и те полтора года, когда она держала его на расстоянии. (В 1973 году Йоко прогнала Джона, и он почти полгода не выходил из запоя, а когда появлялся на публике, выглядел весьма неважно. Позже он признается: «Я вдруг оказался один на плоту посреди океана. Я пытался упрятать в бутылку то, что чувствовал. Я был сам не свой. Это был потерянный уик-энд длиною в полтора года».)

Частью художественного эксперимента Йоко (проходившего, как всегда, на грани между искусством и жизнью) было и выданное Джону разрешение завести роман со своей секретаршей, китаянкой Мэй Пэн. Частью сотворения нового Джона было и кругосветное путешествие, в которое Йоко неожиданно отправила его. «Я оказался сам по себе, и я ничего не знал, ничего не умел... Чёртовым поп-звёздам позволено ничего не уметь... Не знал, как устроиться в отель, как заказать что-то, как вызвать горничную... Я был знаменитостью, и я был изолирован. Я боялся людей, боялся, что они что-то сделают со мной, узнав знаменитость. Я давным-давно не сталкивался с жизнью, и этот страх был для меня оправданием. И вот я сидел в комнате отеля в Гонконге один. Я страшно разнервничался, и я залез в ванну. (Женщины, я заметил, так часто делают, чтобы успокоиться.) И я расслабился, удивительно расслабился. И будто бы вновь узнал себя. Это я! Этот спокойный, отдыхающий человек — я! Я вспомнил это чувство двадцатилетней давности. Ощутил себя тем самым парнем, которому было наплевать на достижения и хитовые пластинки, агентов и поклонников, который был сам по себе и знал, что делает».



Волшебный мир

Йоко лепила из Джона свободного человека и настоящего художника. И, наверное, эксперимент можно считать вполне удавшимся. Их концептуальные акции и фильмы влияли на поколение ничуть не меньше, чем деятельность того же Уорхола. Джон стал делать по-настоящему взрослую, серьёзную музыку и вырос до уровня большого рок-поэта. Почти все его сольные альбомы (начиная с Plastic Ono Band 1970 года) были гениальными поп-рок-поэмами.

Конечно, за фасадом всех этих радужных манифестаций бурлили настоящие страсти. Между Джоном и Йоко далеко не всё было так гладко, как это казалось во время вечерних телешоу, где они то и дело появлялись. И понятно, что от многолетней привычки к наркотикам так просто избавиться невозможно. Но… какая разница? Ведь они создали красивый и внятный миф, который увлёк за собой миллионы людей. В волшебную страну, где правили мир и любовь. И в конце концов именно этот миф и был их главным совместным произведением. Гнетущей атмосфере 70-х они противопоставляли веру в то, что мир непременно когда-нибудь станет лучше.



Превращение

В 1975 году у Джона и Йоко родился сын Шон, и они на пять лет исчезли из поля зрения публики (чтобы появиться в 1980 году, незадолго до того, как Леннона застрелит его сумасшедший фанат). Об этой пятилетке их жизни ходили наиболее странные слухи и безумные домыслы. Мол, Йоко плотно сидит на героине, а Джон сутками валяется в постели, курит траву и упражняется в «первородном крике»…

Возможно, так оно всё со стороны и выглядело (ведь эти слухи разносили люди, которые именно со стороны смотрели на тот тайный волшебный мир, в который погрузились тогда Ленноны). Людям непосвящённым (каковые в основном и окружали Джона и Йоко) эта пара, должно быть, действительно казалась крайне странной. Но это не значит, что на основании свидетельств этих людей можно делать выводы о том, чем на самом деле жили в то время Йоко и Джон. Это всё равно как, глядя на грозовые тучи, говорить об электричестве, что оно серое.

Лучше послушать, как об этом периоде отзывался инсайдер, то есть сам Джон Леннон: «Я пёк хлеб и присматривал за ребёнком». А правда это или нет, нас уже не должно беспокоить. Леннон хотел, чтобы это было правдой, и это главное. В конце концов, основное право художника — это право на вымысел. И вымысел этот часто бывает в разы ярче и интереснее, чем любая действительность, которая кажется людям реальной.

Можно, конечно, по-разному относиться к тому, что некоторые слова Джона и Йоко не вяжутся с какими-то реальными фактами. И можно по-разному воспринимать творческие методы Йоко Оно и её творения (в частности, то, что она сделала из Джона). Но это не отменяет главного: Йоко Оно создала Джона Леннона.

Стоит добавить, что, создав Джона, Йоко тем самым создала и саму себя. Второй совместный их фильм (после «Улыбки», и тоже 1968 года) называется Two Virgins («Две девы»). Сюжет его очень прост: лицо Джона Леннона медленно превращается в лицо Йоко Оно.

Именно соперничество и одновременно взаимодействие с Полом Маккартни были для Леннона главным движущим фактором в его музыкальном творчестве. Без Леннона не было бы «Битлз», но и без «Битлз» Леннон никогда бы не состоялся. И даже самый удачный из его сольных дисков – «Имейджин» - явился самым постбитловским - плодом творческого состязания с бывшими друзьями и одновременно созданным под их влиянием. Чем дальше он стремился удалиться от своего битловского прошлого, тем больше он выглядел беспомощным и неспособным трезво оценить происходящее внутри себя и вокруг. Рискну предположить, что, как и Полу Маккартни, Джону пришлось бы пережить мучительное увядание мифа, только разве что со свойственными ему душевными терзаниями и эксцессами. Специфику музыкальной стилистики Леннона довольно полно охарактеризовал известный композитор Карлхайнц Штокхаузен: “В средние века в обиходе были шесть тональностей, “церковных тонов”, поводивших на тональности, которые использовали еще древние греки (дорийский, лидийский, эолийский). Миннезингеры первыми обнаружили изящество перехода от одной тональности в другую внутри песни, возможность модулировать. Позже этот вид музыкального сочинения в Европе был забыт. Джон Леннон, без сомнения лидер “Битлз”, совсем непроизвольно (в начале своей карьеры он не мог читать ноты) вернулся к этой модальной музыке позднего средневековья. Если современные композиторы, пишущие шлягеры, упорно использовали одну и ту же тональность, то Леннон, например, спокойно переходил из С-dur в b-moll. И это было революцией. Кроме того, Леннон не обходился личной схемой, по которой за восьмью основными тактами и их повторением всегда следовали восемь тактов средней части и, наконец, вновь первые восемь тактов. Леннон легко и играючи нанизывал в один ряд группы из пяти, семи, восьми, одиннадцати, тринадцати тактов. Таким образом, построена, например, венгерская или индийская музыка. Многие композиторы поп-музыки переняли этот прием у Леннона.
Дремлющий бунтарский дух Леннона время от времени прорывался наружу, шокируя снобов, доставляя массу хлопот прессе и его покровителям, заинтересованного в сохранении благопристойного и чистенького имиджа “выходцев из народа”. Вот наиболее важные факты из этой серии. 4 ноября 1963 года “Битлз” участвуют в концертной программе Королевского варьете. Каждую песню публика принимает с восторгом. Довольна и королева. Но что это? Перед тем, как объявить название новой песни, Джон Леннон кричит в микрофон слова, которые приводят зал в смятение: “Тех, кто сидит на дешевых местах, просим аплодировать. Остальные могут звенеть своими драгоценными украшениями!”А-я-яй, как нехорошо, нельзя же так. Но пока репликам Джона не придают значения, объясняя их издержками возраста и воспитания. 1964 год. “Битлз” отказывается от выгодных гастролей в ЮАР. Группа выступает на концерте, устроенном коммунистической газетой “Морнинг стар”. А Джон Леннон передает чек на сумму 30 тыс. Фунтов стерлингов в фонд организации СВАПО. В 1964-66 г.г. во время американских гастролей музыканты не только отказались выступать на концертах, куда вход неграм был запрещен, но и объявили об огромном влиянии на их творчество черных американцев, чем вызвали гнев расистских кругов в США. Тогда же музыканты группы выступили с резким осуждением “грязной войны” во Вьетнаме. Леннон вспоминал: “Я никогда не был аполитичным… Даже в период расцвета “Битлз” я пытался идти наперекор, так же поступал и Джордж. Мы несколько раз съездили в Америку, и Эпстайн всегда старался уговорить нас, чтобы мы помалкивали на счет Вьетнама. Но пришло время, когда мы с Джорджем сказали ему: “Слушай, когда нас спросят в следующий раз, то мы ответим, что нам не нравится эта война, и мы думаем, что они (американцы) должны оттуда убраться”. Так мы и сделали. Тогда это звучало чрезвычайно радикально, особенно для “Славной четверки”, то была моя первая попытка помахать флагом”.4 марта 1966 года Джон Леннон в интервью журналистке Морин Клив из лондонской газеты “Ивнинг стандарт” сделал знаменитое заявление в отношении христианства: “Христианство уйдет, исчезнет, отслужит. И нечего спорить об этом. Я прав, и время докажет мою правоту. Сегодня мы популярнее Иисуса. И я не знаю, что исчезнет раньше - рок-н-ролл или христианство. С Иисусом все было нормально, а вот его апостолы оказались людьми недалекими и заурядными. Именно они исказили христианство, что, по-моему, и ведет его к гибели”. Сильные мира сего посчитали, что дальше сносить выходки несносного рок-менестреля нельзя. Они были не на шутку встревожены религиозной ересью Леннона, опасаясь, что она встретит положительный отклик у молодежи. При поддержке телевидения, радио и газет они начали массированную кампанию по обузданию музыкального смутьяна. Инакомыслие, которое оспаривает монополию на посредничество между Богом и простыми смертными, наказуемо. Так было во все времена. Т.Г. Баббс - пастор баптистской церкви в Кливленде (штат Огайо) заявил своим прихожанам: “Я лишу членства моей церкви каждого, кто согласен с высказываниями Джона Леннона о Христе, и любого, кто пойдет на концерты “Битлз”. Подобные призывы возымели действие, особенно на юге США. Радиостанции бойкотировали записи “Битлз”. В городе Лонгвью (штат Техас) руководство местной радиостанции призвало слушателей к проведению публичного сожжения пластинок “Битлз”: “Мы приглашаем местных тинэйджеров приносить пластинки группы и прочие символы ее популярности, чтобы сжечь их на публичном аутодафе в пятницу вечером 13 августа”.
Впервые в жизни Леннон столкнулся с ненавистью в таких масштабах. Он вынужден был пойти на компромисс и принести перед телекамерами публичные извинения. Вспоминая этот эпизод, Джон говорил: “Если бы мне сейчас удалось вернуться на пять лет назад, то я просто сказал бы, что мы больше не будем выступать, ушел бы и все. Видит Бог, мне не нужны деньги. Но сжигание пластинок… Я испытывал настоящий шок от этого зрелища. Я не мог уйти, зная, что я создал в мире еще один островок ненависти… Я не против Бога, Христа и религии. Я не утверждал, что мы выше или лучше. Я верю в Бога, но не как старика в небе. Я верю: то, что люди называют Богом, есть во всех нас… Я верю: то, что проповедовали Иисус, Мухаммед, Будда, было правильным, а вот их толкователи наделали много ошибок. Я не говорил, что “Битлз” лучше, чем Бог или Иисус. Я употребил слово “Битлз”, потому что говорить об этом мне проще. А мог сказать “телевидение” или кино, или что-нибудь популярное, тогда б все сошло”.
В середине 60-х Леннона впервые посетила мысль оставить “Битлз”: “Я искал повода уйти из “Битлз” примерно с 1966 года. Но не хватало духу это сделать. Потому что я не знал, что буду делать дальше. Я помню, почему я снялся в кино: “Битлз” прекратили гастрольные поездки, и мне стало нечего делать. И вместо того, чтобы вернуться домой, быть с семьей, я отправился с режиссером Ричардом Лестером в Испанию (для съемок в фильме “Как я выиграл войну”), потому что нуждался хотя бы в каком-то эквиваленте сцены. Когда я в первый раз подумал: “Боже, что тебе останется делать, если “Битлз” не будет? Без группы нет никакой жизни”. Именно эти мысли зародили во мне зерно сомнения как-то уйти из “Битлз” самостоятельно, не дожидаясь, пока они сами развалятся, а я окажусь у разбитого корыта. Но я никак не мог выйти из этого дворца…”. Музыкант понемногу возвращался к реальной жизни. Но голос его внутреннего “я” был еще слаб, слишком слаб, чтобы отважиться поставить на своем детище крест. Леннону предстояло пережить целых четыре долгих и стремительных года, до конца испить горькую чашу битломании, чтобы, в конце концов развенчать имидж “Битлз”. В 1967 году Джон вместе с остальными участниками группы совершил паломничество в Индию к Махариши Махеш Йоги. В то время, молодежь потянулась к различным философским и религиозным учениям Востока, надеясь найти духовную опору в неиспорченных западным меркантилизмом источниках знаний. Но и здесь музыкантов ждало разочарование. Вместо чудодейственной силы учения новоявленного пророка они обнаружили непомерно развитое чувство самолюбования. В песне “Секси Сэйди” Джон высмеял Махариши. В 1970 году в интервью Й. Уэннеру, Леннон говорил: “Махариши, что же ты наделал? Ведь ты нас всех одурачил”. Крах еще одной иллюзии освобождения личности. Духовный вакуум Джон старался заполнить экспериментаторством в музыке, съемками в кино. Но и это уже не приносило прежнего удовлетворения. Участились депрессии, все чаще он стал прибегать к наркотикам. “Альбом “Ночь после трудного дня” был сделан под стимуляторами. Это тоже наркотики, даже еще более сильные, чем марихуана. Я начал глотать таблетки с 15… нет, с 17 лет… с тех пор как стал музыкантом. В Гамбурге мы играли по восемь часов в день, и единственный способ выжить было принимать стимуляторы. Официанты приносили нам таблетки вместе с выпивкой. Во время учебы в художественном колледже я был… настоящим пьяницей, пил, непросыхая. Работая над альбомом “HELP”, мы бросили пить и переключились на марихуану. Мне всегда был нужен наркотик, чтобы выжить. Другим - тоже, но мне - больше всех. Я всегда употреблял больше таблеток, да вообще всего больше, потому что я, возможно, самый ненормальный из всех”, - признался. Ленно. Наркотические опыты музыкантов из “Биттлз” были губительны не только для них самих, но и для части поклонников, подражавших своим кумирам во всем. И тут от вины “Биттлз” за трагический финал исковерканных жизней некоторых молодых людей никуда не уйти. Статус жертвы не освобождает от ответственности. Много лет спустя Йоко Оно с горечью говорила: “Наркотики и американская рок-культура? Они нашли друг друга в годы их молодежного бунта 60-х. Тогда кое-кто пытался таким способом “освободить” себя от условностей постылого общества. Мы упивались мыслью, будто убиваем свое здоровье, чтобы не убивать детей и женщин во Вьетнаме. Конечно, глупо это было, наивно”. В августе 1967 года музыкантов постигло несчастье - при загадочных обстоятельствах от избыточной дозы снотворного умер их менеджер Брайан Эпстайн. К тому времени его отношение с “Битлз” были весьма напряженными. Выпущенный в июле 1967 года альбом “Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера” был тепло встречен и поклонниками и критиками. Но то была последняя высота, на которою музыканты смогли подняться вместе. Последующие пластинки оказались слабее. Усиление поляризации музыкальных вкусов и общественных взглядов привело к тому, что “Битлз” все больше отдалились друг от друга, каждый из них искал свой путь уже самостоятельно. Одним из главных событий в творческой биографии “Битлз” в 1967 году стало выступление музыкантов с песней “Все, что нужно, - любовь” в телевизионной программе “Наш мир”. Ее посмотрели 400 миллионов зрителей. Песню отличает не только музыкальная выразительность, мастерски, с юмором сделанная аранжировка, но и примечательный текст - послание джинсовому поколению. К концу 1967 года в творчестве и взглядах Джона Леннона наступил перелом, он стал интересоваться происходившими политическими событиями и изменениями в молодежном движении, старался разобраться в противоречивом потоке информации, чтобы определить свою позицию. Он помнил о своих корнях - к тому же ему постоянно напоминали, кто он и откуда - и о ливерпульском акценте, и о том, что он должен веселить и развлекать публику, а не совать свой длинный нос куда попало, особенно в вопросы политики. Джон тяготился ролью идола, имеющего весьма отдаленное отношение к реальной личности. Однако жестокие законы шоу-бизнеса требовали от него беспрекословного подчинения. Иногда, Леннон сопротивлялся, но его усилия не были достаточно сильными и последовательными, а давление пресса, напротив, оказалось мощным и постоянным, и, в конце концов он вынужден был вновь принимать правила игры, испытывая чувство неудовлетворения и горечи от неспособности остановить ее продвижение к фатальной развязке. В сознании музыканта было много путаницы и неопределенности. 1967 год был насыщен бурными политическими событиями. Студентчиские баррикады на улицах Парижа. Массовые демонстрации американской молодежи в период съезда демократической партии в Чикаго. Восстания в черных гетто Америки. Убийство Мартина Лютера Кинга. Разгар “культурной революции” в Китае. События в Чехословакии. Продолжение агрессии США во Вьетнаме и активизация международного антивоенного движения. К этому времени Джон Леннон познакомился со многими лидерами движения протеста, включая и вожаков хиппи Джерри Рубина и Эбби Хоффмана. Джон Леннон и хотел революции и боялся ее. Хотел, потому что был убежден в пагубной сущности системы, олицетворявшей ненависть, насилие, угнетение, деградацию, войну, смерть. Он осознавал необходимость кардинальных перемен, выработки нового мышления, новых норм взаимоотношений людей, новых традиций. Но при этом Леннон настойчиво требовал исключить насилие при создании действительно демократического и цивилизованного общества. Зная, что большинство революций совершалось вооруженным путем, Джон никак не мог привыкнуть к идее оправдания гибели людей ради какой бы то ни было цели. “Лес рубят, щепки летят”, “грабь - награбленное”- эти и другие широко распространенные стереотипные аргументы в пользу иезуитского принципа меньшего зла были для него непригодны. Леннона пугала возможность повторения разрушительных черт многих революций, явившихся причиной их последующей гибели. О росте политической активности музыканта свидетельствовало даже то, что в 1969 году Джон и Йоко использовали свой медовый месяц, чтобы провести кампанию “бэд-ин” для привлечения внимания мировой общественности к защите идей мира: “Мир сейчас для нас важен. Ежедневная борьба за то, чтобы выжить - вот, собственно, смысл самой жизни”, - говорил Леннон, подчеркивая, что цель “бэд-ина” - реклама мира, в противовес рекламе войны, изо дня в день наполнявшей газеты. “Каждый день - расчлененные тела и напалм, и мы подумали: а почему бы газетам не напечатать что- нибудь хорошее?”. “Бэд-ин” продолжался семь дней. За это время Джон и Йоко дали огромное количество интервью, которые были опубликованы в ведущих газетах мира. “Но после того, как мы ответили на все вопросы много, много, много, много, много, много, много, много раз, оказалось, что мы говорим только одно: дайте миру шанс. Не то, чтобы у нас был какой-то рецепт или мы считали, что ответ даст коммунизм или социализм, или какой - нибудь другой “изм”. У нас не было программы или… плана”, - говорил Леннон, подводя итоги своей первой крупной антивоенной акции. Именно во время кампании “бэд-ин” Джон Леннон написал и записал песню “Дайте миру шанс”, превратившуюся в неофициальный гимн антивоенного движения на Западе. В революции Леннон видел возможность реализации человеческого “я”, которое общество чаще всего подавляет и осуждает.
Песня “Представьте” стала настоящим хитом. Это антирелигиозная, антинационалистическая, нетрадиционная, антикапиталистическая песня, но поскольку она “одета” в сладковатую форму публика ее приняла. Теперь-то я понимаю, что надобно делать. Нужно просто сдабривать политическую идею хорошей дозой меда”, так характеризовал Леннон в октябре 1971 года одну из наиболее знаменитых своих баллад. Девять лет спустя, в 1980 году у музыканта было несколько иное мнение: “Даже “Имейджин”, на мой взгляд, я слишком подсластил - по вкусу публики. Я небезупречен”. В 80-м Джон говорил: “Песню следовало бы подписать “Леннон /Оно”, поскольку многое - стихи и идея исходили от Йоко, но в то время я был несколько эгоистичнее, чуть грубее и не упомянул о ее вкладе, а песня была прямо из “Грейпфрута”, ее книги, в ней часто можно встретить выражение “Представьте это”, “Представьте то”, и теперь, с большим опозданием я воздаю ей должное”.
В 1970-1973 годах Леннон неоднократно одобрительно отзывался об идеях “Великого кормчего” (Мао), под влиянием которого на какое-то время попал и он. “Знаете, я действительно верил, что любовь всех нас спасет. Но теперь ношу значок с изображением председателя Мао. Я начинаю думать, что он делает хорошее дело. Но полностью утверждать не могу, пока не съезжу в Китай и не увижу все сам”. Леннон пытается разобраться, колеблется, сомневается. Почему же Леннон - гуманист, ранее отвергавший идеи Мао, оказался среди тех, кто поддержал китайского лидера? Ведь в Китае полыхал кровавый огонь печально известной “культурной революции”, под флагом борьбы против буржуазной идеологии варварски уничтожалось культурное наследие прошлого, насилие стало универсальным средством государственной политики, в стране свирепствовали массовые расправы с инакомыслием. В глазах некоторых участников молодежного движения Мао олицетворял непримиримость к капиталистическому обществу, ценности которого они отвергли и теперь пытались противопоставить им принципиально новые. Им казалось, что маоизм способен обогатить стратегию и тактику движения, терявшего влияние из-за внутренних разногласий, стать идейной платформой для объединения всех радикальных сил. Присмотревшись к маоизму внимательнее, Леннон отверг и эту иллюзию.
Наступило время переоценки ценностей. Объясняя причины своего ухода с передовых позиций музыкального бизнеса, Джон позднее говорил: “...Я подчинялся всяческим контрактам с двадцати двух лет, и всегда я что-то был обязан. Обязан написать сто песен к пятнице, обязан выпустить пластинку к субботе, обязан то, обязан это. Когда-то, в детстве, меня озарило: я должен стать артистом, чтобы быть свободным, чтобы быть свободным. Но неожиданно все вышло прямо наоборот. Я должен что-то фирме грамзаписи, должен прессе, должен публике, должен американской иммиграционной службе, должен идти в суд каждый раз, когда какой-нибудь подонок атакует меня на улице. И я сказал себе: “Что за чертовщина? Какая же это свобода?” Непомерное желание прославиться любой ценой обернулось для музыканта личной трагедией. В одном из многочисленных интервью он говорил: “Иногда я чувствую, что продал свою душу, не скрепляя соглашения с дьяволом кровью, но продал тем не менее. Было время, когда я готов был отдать все, чтобы оказаться на самом верху. Ничто не могло остановить меня: ни смерть друзей, ни советы людей, которых я любил, ни опасности, возникающие передо мной... Все, что я знал, - больше, больше ,еще больше. Я добился своего... но какой ценой? Я раздал себя по частям всем и каждому по всему свету. Дикари верят, что фотоснимок забирает душу человека. А сколько фотографий разошлось по миру с моим изображением? Порой мне кажется, что я угодил в ту же ловушку, что и Фауст. Я желал заполучить все, чем обладает мир. И получил. Но кто же дьявол, которому я продал душу? Публика - всемогущий бог! И этому божеству я преклонялся сам!”

8 декабря 1980 года, 23:45. В редакции "Нью-Йорк пост" стучит телетайп. Скучая, ночной редактор читает сообщение: информация о выстрелах в человека. Жертва доставлена в госпиталь Рузвельта, дополнительных сведений нет. Ночная пальба в Нью-Йорке – это не сенсация. Сообщение в корзине для бумаги. Но когда чуть позже становится известно, в кого стреляли, новость мгновенно облетает земной шар – УБИТ ДЖОН ЛЕННОН! Радиостанции Нью-Йорка прерывают свои программы и передают песни "Битлз". Перед последним домом Леннона – Дакота-билдинг – в глухом трауре тысячи фанов. Несколькими днями позже более ста тысяч страждущих собираются в Центральном парке, где не смолкает песня "Дайте миру шанс". 20 000 поклонников Леннона толпятся на площади Святого Джорджа в Ливерпуле. Пять часов подряд разные группы поют песни Джона, в колеблющемся зареве свечей звучит знаменитый рефрен – Дайте миру шанс.
Что же это была за личность, чья смерть вызвала такую реакцию? Эгоцентрический клоун, гениальный художник или делец, продавший свои идеалы? Многие считают его человеком, который всей своей сутью и необыкновенным талантом служил делу мира и борьбе с насилием. Однако те, кто полагает, что его жизнь прошла исключительно под девизом "Все, что вам нужно – это любовь", кто видит в нем только борца за идею мира против войны, тот игнорирует, к примеру, все то насилие, которое обрушила на него общественная среда, насилие, на которое он должен был реагировать и к которому должен был приспосабливаться. В шоу-бизнесе с его жесткими правилами, в развлекательной индустрии, ориентированной на прибыль, всякий успех имеет свою цену. Джон Леннон заплатил ее сполна.

Джон Уинстон Леннон родился в Ливерпуле 9 октября 1940 года. Этот день вполне мог стать его последним днем. Регистратор рождений в госпитале на Оксфорд-стрит фиксирует время появления на свет (6:30 pt). В этот момент на Ливерпуль обрушилась одна из тяжелейших бомбежек. Первые крики новорожденного заглушаются грохотом взрывов.
Через 20 минут после рождения, когда еще падают бомбы, целые кварталы превращаются в пепел и развалины, а порт полыхает, Мери Смит (сестра матери новорожденного) берет младенца на руки. В тот момент, когда она с любовью, прижимает к себе дитя, в непосредственной близости от акушерской клиники взрывается воздушная мина...
В гороскопах выдающихся людей особенную роль играют фиксированные звезды. Как и планеты, они побуждают человека к выполнению некоторой "программы"; создавая для этого необходимые условия, помогая ему, а иногда просто заставляя. Каждая звезда имеет свои методы воздействия, и не позавидуешь человеку, попавшему под влияние "злой" звезды, – отказ от работы карается здесь многочисленными неприятностями, а остановка на полпути может обернуться физической смертью.
Джон Леннон был, безусловно, личностью неординарной, да, к тому же, не обремененной излишней скромностью. "Такие, как я, осознают в себе признаки гениальности уже в десять, восемь или девять лет... До сих пор не пойму: почему никто не открыл меня? Неужели они не видели, что я умнее всех в школе?" А его высказывание о том, что "Битлз" популярнее Иисуса Христа, едва не стоили им гастролей в Соединенных Штатах. Вряд ли можно ставить в упрек человеку подобного рода заявления. Джон Леннон был одаренным музыкантом и поэтом, которому поп-музыка обязана многим. Трагическими были не только обстоятельства его смерти, но и то, что в конце жизни он потерял иллюзии и, усталый, отказался от политической борьбы, надеясь найти смысл бытия в маленьком личном мирке.
В гороскопе Леннона две звезды обращают на себя особое внимание: скопление Фациес на МС и звезда Алгол в соединении с Ураном в первом доме. Фациес, имеющий природу Солнца и Марса, предопределил успех в его творческой карьере (второй важный фактор: управитель десятого дома – в первом доме, в соединении с Юпитером). Но если планетарное воздействие проявляется мягко и не фатально, то влияние звезды ставит вопрос жестче: грудь в крестах или голова в кустах. Или выполнять свою миссию до конца, получая причитающиеся дивиденды, или уйти со Сцены, освободив место новому герою.
К сожалению, в отношении Джона Леннона эта роковая предопределенность сработала в самой трагической форме. 8 декабря 1980 года маньяк по имени Марк Дэвид Чепмен сразил его пятью выстрелами в упор. По дороге в больницу Джон Леннон умер.
Имеют ли место в гороскопе Джона Леннона указания на возможность насильственной смерти? На первый взгляд – нет, но настораживает Уран в первом доме в соединении со звездой Алгол. Эту звезду называют еще "головой Горгоны"; она считается самой злотворной на небосклоне. Это соединение и есть то "ружье на стене", которое может однажды выстрелить...
Первый звонок прозвенел для Джона в 1970 году. Транзитный Сатурн (управитель МС) находился в это время в квадратуре к своему натальному положению, а транзитный Уран – в квадратуре к МС и звездному скоплению Фациес. Такая констелляция стимулировала творческую активность, однако музыкальная и политическая деятельность стоила Джону огромного нервного напряжения. О том, что он переживал психологический кризис, свидетельствуют и его фотографии тех дней, на многих из которых он выглядит едва ли не сумасшедшим. Американский профессор-психотерапевт Артур Янов, почувствовав в нем своего пациента, предложил Леннону пройти курс лечения в клинике, что, в конечном итоге, и помогло преодолеть кризис.
Гораздо серьезнее сложилась астрологическая ситуация к 1980 году, когда прогрессивный Меркурий, пребывая в фазе медленного движения, уже много месяцев находился в оппозиции к натальному Сатурну. Эта констелляция обернулась для Леннона творческим застоем – за пять лет ему удалось записать лишь один альбом "Double Fantasy".
9 октября 1975 года у Джона и Йоко родился сын, и Леннон ради него решил на время покинуть мир музыки и шоу-бизнеса. Пять долгих лет Джон был примерным "домохозяином" и отцом, он ухаживал за малышом, готовил ему еду, работал по дому. Порог студии звукозаписи он перешагнул лишь в августе 1980 года, когда, наконец, решил записать новый альбом.
В 1980 году астрологическая картина для Леннона усложнилась рядом факторов, которые и возымели действие впоследствии: прогрессивное Солнце оказалось в оппозиции к Урану и звезде Алгол, а транзитный Уран – в оппозиции к своему натальному положению. Эти влияния побуждали к психологическому или событийному разрешению ситуации, причем разрешению радикальному. Внешне все складывалось вполне благополучно, Джон и Йоко наслаждались жизнью, часто и подолгу давали интервью журналистам, охотно делились планами на будущее, а тем временем "звездный" вопрос уже витал в воздухе и требовал выбора: или отдаться творчеству целиком, без остатка, или сменить миссию Художника на роль примерного гражданина и отца семейства.
Звезды, как и люди, не прощают измены и в периоды своего влияния могут реализовывать самые трагические сценарии. Один из таких периодов наступил для Джона Леннона в 1980 году. На фоне уже упоминавшихся астрологических факторов, 8 декабря образовались краткосрочные транзиты быстрых планет: Луна – в квадратуре к натальному Марсу, а транзитный Марс – в квадратуре к натальному Солнцу. Кроме того, актуальные Уран и Марс находились в полуквадрате и одновременно – во взаимной рецепции (если считать Уран соправителем Козерога).
Как видим, в тот роковой день в отношении Леннона действовали "смертоносные" астрологические влияния с участием Марса (управителя VIII дома), Урана и звезды Алгол, т.е. тех элементов, которые создали опасную констелляцию в его натальной карте. Восьмое декабря 1980 года, таким образом, представляется одним из наиболее вероятных дней, когда натальная предрасположенность могла сыграть свою роль. С высоты прошедших тридцати лет позволим себе рассмотреть ситуацию несколько иначе. Попытаемся представить, как сложилась бы судьба Джона Леннона, если бы не было той злополучной встречи с человеком по имени Марк Дэвид Чепмен.
Творческий кризис, вызванный прогрессией Меркурия через оппозицию к Сатурну, мог продлиться еще, по меньшей мере, семь лет. Во всяком случае, именно столько времени продолжалось астрологическое влияние прогрессии, ведь Меркурий долгое время находился в одной точке Зодиака, меняя ретроградное движение на дирекционное. Кроме того, ближайшие три года Леннону пришлось бы "переваривать" воздействие транзита Нептуна через квадрат к своему натальному положению, а это – алкоголь, наркотики, плюс весь "букет" сопутствующих психических расстройств. Нетрудно представить: прошло бы несколько лет, и вот уже опустившийся, деградирующий человек, бывшая звезда, забытая фанами и прессой, доживает свои дни рядом с уставшей, но все еще любящей женой.
Перспектива, скажем прямо, не из лучших, но ведь мы рассмотрели только самый мрачный вариант. Возможно, все сложилось бы иначе, и судьба подарила бы Джону еще десяток-другой счастливых лет. Впрочем, мы не знаем, как может сложиться жизнь человека, если однажды что-то происходит не так. Мы не знаем, вправе ли мы вообще использовать сослагательное наклонение, говоря о событиях, которые уже состоялись. Можно ли в этом мире "отменить" предопределенность или наша роль на этой Сцене жестко детерминирована? И кто в таком случае является Главным Режиссером?
Вопросы не простые, и вряд ли нам когда-либо суждено узнать все ответы. Но все же астрология – это окно, позволяющее иногда приоткрыть завесу тайны и заглянуть за пределы сокровенного.

Самое современное программное обеспечение было применено учеными шотландского университета St. Andrews для реконструкции облика Джона Леннона-2004. По их мнению, именно так выглядел бы Джон, доживи он до наших дней. Как точку отсчета для создания образа взяли фотографию Джона с обложки альбома 1982 года The John Lennon Collection, которая была сделана за несколько дней до его гибели.
Элизабет Корнвелл (Elisabeth Cornwell), сотрудник лаборатории реконструкции, использовала программу, обеспечивающую возрастное изменение структуры кожи, изменение цвета волос и их формы. Ранее в этой же лаборатории были реконструированы портреты таких известных людей, как Мэрилин Монро, Джеймс Дин и Элвис Пресли (Marilyn Monroe, James Dean and Elvis Presley).