Пит Шоттон, ближайший друг детства Джона Леннона, пробыл около месяца в Соединенных Штатах, представляя общественности книгу "Джон Леннон в моей жизни", написанную им в сотрудничестве с корреспондентом журнала "Битлфэн" Николасом Шэфнером. Когда в сентябре этого года он посетил Атланту, редактор журнала Билл Кинг провел с ним вечер за беседой.


Почему Пит Шоттон так нравился Джону Леннону, понять не трудно. Этот 43-летний блондин из Ливерпуля обладает исключительно приятными манерами и мгновенно завоевывает вашу симпатию. Нашу вечернюю встречу в ресторане отеля "Хайат Редженси" мы начали с беседы о его книге, о БИТЛЗ – и о всем прочем, служащем темой для разговора во время поездки по издательским делам. Но до нашего расставания, за четыре с лишним часа, мы успели поговорить в баре отеля обо всем понемногу: от экономики до качества британских и американских продуктов питания.
Шоттон, брат которого, кстати, живет в Нью-Йорке, вместе со старым ливерпульским приятелем Биллом Тернером и еще несколькими друзьями, в настоящее время является компаньоном нескольких доходных предприятий на острове Хэйлинг, в том числе и двух ресторанов. Бакалейно-гастрономический универмаг, который когда-то купил для него Джон Леннон, он продал. Но большую часть времени Пит занимается управлением делами тотализатора (азартные игры в Британии разрешены законодательством), того самого бизнеса, в который Джон и предлагал первоначально вложить свои деньги.
Наша беседа началась с разговора о его выступлениях на американском телевидении.
БИЛЛ: Я смотрел пару передач с твоим участием, в том числе и "Today Show". Похоже, ты остался ей не очень доволен...
ПИТ: Нет, это было самое первое мое выступление по телевидению "живьем". А не понравилось мне то, что мне обещали дать семь минут, и я приготовился к тому, что "разгромные" или какие-то еще более сенсационные вопросы будут в первой половине этого времени, и ждал именно их. Я все ждал, что мне дадут еще 3,5 минуты, а меня "обрубили". Это меня расстроило. Но, с другой стороны, могу сказать, что именно эта программа была самой неудачной.
БИЛЛ: Говоря о "Today Show", как ты воспринимаешь то, что твою книгу свалили в одну кучу с книгами Мэй Пэнг и Джона Грина – своеобразным примером явления "Заработаем на мертвом Джоне!"
ПИТ: В ответ я могу привести случай с одним человеком по имени Боб Харрисон. Я снимался на телевидении, кажется, это было в Детройте, и он рассказал мне, что когда брался за сценарий передачи, то подумал: вот, черт возьми, еще один сочинитель книг про Леннона! Так вот, он сказал: "Я открыл ее, начал читать – и уже не мог оторваться. Я проглотил ее в один присест!". Примерно то же самое происходило всюду по Штатам. Читатели с приятным удивлением обнаруживали, что перед ними не просто "еще одна книга про Леннона". Да она и не была задумана, как таковая. Я написал ее после нескольких случаев, когда мне попадалось что-то написанное о Джоне.
БИЛЛ: Это произошло уже после его гибели?
ПИТ: Да. Если бы Джон сегодня был жив, эта книга не появилась бы. И добавлю, между прочим, что я мог бы выкачать из Джона при жизни денег черт знает во сколько раз больше, чем из этой книги. Но я никогда не стремился к этому, хотя он постоянно "подбивал меня" – он частенько говорил: "Ради Бога, Пит, заработай ты хоть немного на знакомстве со мной!" Но я не делал этого, потому что считал, что наша дружба важна не только для меня, но очень важна и для Джона, потому что полностью расслабиться, высказаться и говорить о чем угодно, зная, что это не дойдет ни до чьих ушей, он мог с очень немногими.
БИЛЛ: А ЧТО ИМЕННО из прочитанного побудило тебя написать книгу?
ПИТ: Мне попалась статья в "Дейли Экспресс", которая называлась "Причина гибели легенды", и вся информация, приведенная там, была скандальной, полемической или связанной с темными сторонами личности Джона – а они были у него: он не был безупречен и прекрасно знал об этом. Так вот, они собрали все это вместе, совершенно позабыв о том кайфе, что он доставляет миллионам людей – а ведь есть еще больше миллионов, которые пока не родились! И это, в целом, характеризует то, что мне довелось читать: извращение фактов и явная ложь. Я даже видел как-то одного из тех, кто заключил контракт на сочинение биографии Джона – Альберта Голдмана, написавшего книгу об Элвисе. Но я жутко ленив и нипочем не хотел оторвать свой зад от кресла и почесаться, чтобы это сделать, хотя два моих друга в один голос твердили: "Если бы ты видел, что там затевается, ты не стал бы тут сидеть и бездельничать. Ты должен сделать то же самое – но только ты сам. Ты знал его лучше, чем кто-либо другой. Ты был свидетелем всех больших и мелких событий его жизни. Ты знал его лучше любого другого человека, пока он не переехал в Штаты. И уж если вообще что-то о нем писать, то это должен сделать ты." Но я все как-то не решался...
БИЛЛ: Что же было причиной этой нерешительности?
ПИТ: Два момента... Первый: мне было лень, и я понятия не имел о мире книгоиздательства. Я никогда ничего не писал. Я даже не знал, с чего нужно начинать. А вторым было то, что я знал ЧТО придется делать, если и меня "сосчитают". Придется шустрить, выступать в теле и радиопередачах, давать интервью, и это меня откровенно пугало. Это парализовывало и сковывало меня. Но, как ни странно, я прекрасно со всем этим справился, и мне это даже понравилось. Я и дальше буду участвовать в радио и телешоу. Теперь меня не остановить. Смех да и только!
БИЛЛ: Что же сыграло решающую роль?
ПИТ: По-настоящему меня толкнул на это разговор с моим 14-летним сыном Мэтью. Он рассказывал мне о том, чем они в тот день занимались с его другом, и это напомнило мне то, что мы когда-то делали с Джоном. И я начал рассказывать ему об этом. А в школе БИТЛЗ – это его "коронка", потому что "мой отец был с ним знаком" – и потому что он читает все книги о БИТЛЗ. Так вот я сказал, что мы с Джоном делали то-то и то-то – и тут он перебил меня насередине и заявил: "Подожди, па, всё было не так, потому что в "Shout!" написано так-то и так-то". Это меня совершенно ошеломило: я говорю со своим сыном, и он возражает мне, потому что вычитал что-то в книге человека, Джона даже в глаза не видевшего! И я сказал ему: "Сынок, я был там, и мне лучше знать." Вот в этот момент все и произошло: я сказал себе, что ДОЛЖЕН сделать это – написать...
БИЛЛ: Ты захотел написать ее вместе с британским писателем...
ПИТ: Я не рассчитывал на американских авторов, потому что мне было необходимо общение. Я очень хотел, чтобы эта книга получилась такой, как нужно. Мне хотелось, чтобы она донесла до читателя именно то, что мне хотелось, и чтобы я как бы лично разговаривал с ним. А для этого мне нужен был полный издательский контроль и, конечно, писатель, достаточно опытный и искусный для того, чтобы она звучала, как если бы я просто рассказывал об этом. И он был нужен мне в Англии, потому что мне постоянно было необходимо общение. Наверное, и дня не проходило, чтобы я ею не занимался. И то, что я повстречал Ника, было почти случайностью. Меня познакомили с ним где-то на обеде, и мы с полчаса поболтали. Но я и не думал использовать именно его. Я тогда вернулся в Англию и попробовал там кого-нибудь найти... Было несколько людей; я дал им определенные разделы, но то, что они приносили, было невероятно: это были сплошные выдумки! Разная чушь и вздор! И тогда я позвонил Нику, а я уже успел прочесть его книги, и спросил, заинтересует это его или нет. Он сказал "да". Мы с ним встретились и поговорили. Он кое-что написал и с самого начала мне понравилось, что он был очень точен, и что он старался, чтобы эта работа была выполнена "на отлично" – и не для кого-то, а для меня. Я сразу понял ЧТО для него было очень важно: мой рассказ должен основываться на фактах.
БИЛЛ: Он как бы заполнял пустоты разными подробностями и деталями...
ПИТ: Вот именно! Потому-то наше сочетание и было таким крутым – потому что он знал все это. Как если бы я сказал, что "мы в тот вечер сходили туда-то", и он уточнил бы: "Это было 6 июля 1963 года". То есть, он знал все детали. И сочетание его – объективного фэна, и меня – субъективного друга, было удивительно и прекрасно. И вряд ли я смог бы найти кого-то еще, кто мог бы справиться с этой работой так же хорошо.
БИЛЛ: А были у вас проблемы, вроде таких, когда издатели хотят, чтобы книга была не такой, как хочется вам?
ПИТ: Нас просили изменить только одно место. Но мы отказались, и они взяли все, как было.
БИЛЛ: А что именно это было?
ПИТ: Они хотели, чтобы посвящение "Джону – за эти воспоминания" было помещено вверху (а не между личными посвящениями Пита и Ника – Б.К.), а мы сказали "нет", потому что поместив его в центре, мы как бы соединили нас двоих.
БИЛЛ: Ты упомянул Филипа Нормана. Расскажи о вашей встрече.
ПИТ: Я не хотел говорить ни с журналистами, ни с телевизионщиками, ни с кем. Ко мне постоянно обращались с просьбами...
БИЛЛ: Кроме Хантера Дэвиса...
ПИТ: Да, кроме Хантера Дэвиса – по личной просьбе Джона. И именно поэтому та книга так понравилась Джону: то, что я рассказал Хантеру Дэвису, было случаями, о которых он уже забыл – и когда он прочел это, он воскликнул: "Господи, а ведь я об этом совсем забыл! Вот было здорово!". Но вернемся к Филипу Норману... Он позвонил мне и сказал, что он – друг Дерека Тэйлора, милейшего человека, которого я очень уважаю, и Норман сказал, что он пишет книгу о событиях и положении дел в Ливерпуле "до появления БИТЛЗ". Другими словами – о самом городе, почему ЭТО произошло и как эволюционировало. Будучи очень наивным, я поверил ему. Он заехал ко мне, мы пошли в пивняк, и он задавал мне вопросы, на которые хотел услышать мои ответы – а потом перешел к разговору о Джоне и нашем детстве, и спровоцировал меня на исповедь. И вот я узнаю, что вышла "Кричи!" – и первые страниц пятьдесят или около того – просто диалог со мной. Я не берусь категорически утверждать, что у него был магнитофон, но если нет – значит, у него в голове сидит кремниевый чип (полупроводниковый кристаллик с интегральной схемой. – прим. пер.). Он не просто изложил суть разговора – он напечатал его слово в слово! Но независимо от того, фотографическая память у него, или нет, он все равно обманщик и жулик и добывает информацию под фальшивыми предлогами. Я ведь не единственный, кому он подсовывал эту басню, чтобы взять интервью.
БИЛЛ: Здесь будет уместно затронуть Питера Брауна, который, насколько мне известно, говорил в Англии, особенно знакомым БИТЛЗ и семье Брайана, что он работает над книгой о 60-х, а сам писал "Любовь, которую ты отдаешь" ("The Love You Make"). Он не говорил с тобой?
ПИТ: Нет. Он даже не обращался ко мне. И заметь: когда они писали ее, они знали, что и я тоже пишу книгу.
БИЛЛ: Что ты думаешь о книге Брауна?
ПИТ: По-моему, это подлость. Мне думается, что этим он очень многим нанес предательский удар в спину.
БИЛЛ: А сама его история соответствует действительности?
ПИТ: Ну, что касается фактических материалов, то там все более или менее. Но его крикливое утверждение о том, что БИТЛЗ распались из-за пагубного пристрастия Джона к героину – это самая большая чушь, которая мне попадалась. Я могу привести целый ряд факторов, приведших к распаду БИТЛЗ – но это ни в коем случае не героин! А он даже ничего не объяснил, просто взял и брякнул: "Джон Леннон имел пагубное пристрастие к героину!". Он подло предал так много людей, помогавших ему... Он был доверенным сотрудником, но никогда не входил во "внутреннее окружение". И он никогда не был другом никого из них. Они знали его только по деловым отношениям. На работу принял его Брайан Эпстайн. Потом он пролез в "Эппл", и, проработав с нами столько времени, был доверенным сотрудником. И это доверие он использовал для "выхода" на очень многих людей, и лично я из этой книги понял, что он уже тогда затаил в себе злобу на них. Но по-моему, у Питера Брауна нет никаких оснований за что-то обижаться на ребят, которые никогда не делали ему ничего плохого. Кроме того, то, что он написал, я считаю извращенной картиной. Поэтому я и написал свою книгу – мой портрет Джона. В ней всякого хватает, потому что я не хотел обвинений в подлещении и изобилии розовых тонов.
БИЛЛ: В твоей книге немало таких же откровений, как и у Брауна, но она совсем не производит такого впечатления.
ПИТ: Это как раз показывает, как много значит отношение автора. Я старался быть абсолютно честным. Я не хотел вставлять эти журналистские обороты, типа "об этом пишется впервые". Я старался избегать недомолвок и амбициозности. Я не углублялся в философию Джона. Я не увлекался своими собственными мнениями.
БИЛЛ: А читал ты "Дни в "Дакоте"" ("Dakota Days") и "Любовь к Джону" ("Loving John")?
ПИТ: Я не читал "Дней в "Дакоте"", и не читал "Любви к Джону", не считая сериалов английских воскресных газет. Там они были в центре внимания недели три, так что остальным я себя утруждать не стану.
БИЛЛ: Как ты относишься к тому, что они написали эти книги?
ПИТ: Здесь свободная страна, и каждый имеет право написать книгу. Если человек считает, что ему действительно ЕСТЬ, что сказать, и он хочет немного заработать, что ж, это его право...
БИЛЛ: Насколько точен их портрет Джона?
ПИТ: Я не читал их, так что не могу комментировать. Портрет Джона, каким Я его знал, во всех деталях дается в моей книге. Мне кажется, мое изображение Джона передает его полностью за те годы, что я был с ним знаком. Жаль, конечно, что я не читал этих книг. Тогда я, быть может, и сказал что-нибудь о них... а может быть, и не сказал бы... А вообще, честно говоря, они меня не очень интересуют...
БИЛЛ: Некоторые считают, что портрет Брауна отразил одни только негативные стороны БИТЛЗ...
ПИТ: Вот именно поэтому я и написал свою книгу. Меня просто выводит из себя то, что у людей хватает нахальства и наглости сочинять вещи, вроде "Причин гибели легенды". Какое они, не давшие этому миру ничего по сравнению с этими ребятами, имеют на то право?! Они только и делают, что ругают и критикуют. Я на днях давал радиоинтервью – и вот мне звонит какой-то парень и заявляет: "Брайан Эпстайн в своем деле ничего не смыслил, и из-за него они потеряли кучу денег. Он мог бы сделать все это намного лучше!". И я ответил: "Да Господи, что за позиция?! Брайан не знал, что они тогда делали! А скажите: в какой книге написано, КАК вывести БИТЛЗ к славе? Зато у него, по меньшей мере, была уверенность, вера. Он потратил на них кучу денег, потому что ВЕРИЛ в них. Он вывел их в люди, а о нем говорят, что из-за него они потеряли кучу денег, он был плохим бизнесменом, он был гомосексуалистом." Ну что за х...ня?! А почему вы не хотите взглянуть на положительную сторону и сказать: "он сделал то-то и то-то"? То же самое было и с Джоном. Другой парень звонит и говорит: "Джон мало сделал, он не раскрыл своего артистического потенциала, он никогда не учил нотной грамоты, не вел счета своим песням, не принимал никакого участия во всех событиях в Кампучии и им подобным." И я сказал ему: "Да что ты такое говоришь?! Какое ты имеешь право критиковать все это? За то, что этот человек дал тебе и всему миру, его нужно благодарить! А что, говорю, ты сделал для Кампучии?". Гробовое молчание. И я сказал: "Так вот, сначала наведи порядок в своем доме, а потом уже начинай критиковать других. Он для этого мира сделал столько, сколько тебе не сделать за всю твою жизнь."
БИЛЛ: Как отреагировали на твою книгу Битлы и Йоко?
ПИТ: Пока никак – по той простой причине, что как только книга была издана – а мы очень задержались с ней и неслись галопом, и Ник совсем чуть было не свихнулся, потому что мы хотели быть уверены, что в этой книге все, как нужно ДО сдачи ее в набор; а как только она вышла в печать, я сразу приехал сюда. Вообще, Джордж был одним из первых, кому я сказал, что пишу ее, и он был вне себя от радости, и не мог ее дождаться. Он говорил: "Покажи мне ее сразу, как кончишь". Не думаю, что все там приведет его в восторг, но, думаю, он останется доволен ее честностью. Он считал, что если кому-то и писать книгу о Джоне, то уж кому, как не мне... Вернусь к разговору о подлещевании и прочем... Я не хотел делать этого не только потому, что Джон был честным в отношении к своей жизни, а, значит, для меня было важно быть честным к его жизни, как и к своей собственной, но еще и потому, что, опусти я что-нибудь из того, что знал, – это отразилось бы на ценности всего остального. То есть, это было сделано для создания целостной картины.
БИЛЛ: Ты не всем сообщил, что работаешь над этой книгой?
ПИТ: Нет, только Джорджу. В этом не было необходимости. А Джорджу я сказал просто потому, что мы с ним еще встречаемся.
БИЛЛ: Насколько тесен ваш контакт?
ПИТ: Я вижусь с ним 2 – 3 раза в год, провожу у него во Фрайэр-парке день или ночь, мы играем во что-нибудь или просто болтаем в саду...
БИЛЛ: А как насчет Пола и Ринго?
ПИТ: Нет, с ними я вообще не встречаюсь.
БИЛЛ: А давно ты видел их в последний раз?
ПИТ: С Полом я виделся лет десять назад, а с Ринго – и того больше. Мы пошли разными путями. Когда я ушел из жизни Джона, я вернулся к своему бизнесу. И в любом случае с миром шоу-бизнеса он ничего общего не имел. Я это понял, еще когда мне было 15.
БИЛЛ: После стиральной доски?
ПИТ: Совершенно верно! Этот мир был мне просто чужд. Так что, шоу-бизнес идет своим путем, а я – своим.

Журнал "Битлфэн", декабрь 1983
--------------------

"Джон Леннон в моей жизни"

«До Баллады Джона и Йоко была баллада Джона, Пола, Джорджа и Ринго. А до нее была баллада Джона и Пита. Воспоминания Пита Шоттона об их детской дружбе удивительны, а через годы БИТЛЗ он ведет нас с завидной проницательностью. И спустя столько лет приятно узнать, что вне битловского круга у Джона был такой хороший товарищ, для которого он был просто Джоном Ленноном, Другом.»
Марк Лэпидос, продюсер «Битлфеста»

Читать здесь: http://lib.rus.ec/b/318890

БАЛЛАДА О ДЖОНЕ И ЙОКО.
Джон Леннон

Перевод был напечатан в "Молодом коммунисте", N11/1979 (увы, не сохранился), откуда, собственно, и отсканирован.

Перевод с английского Н. Кривцова



Я всегда воображал себе женщину, которая была бы красивой, умной, темноволосой, широкоскулой раскрепощенной художницей (а-ля Жюльет Греко1).
Товарища по духу.
Кого-то, кого я уже знал, но почему-то потерял.
После короткого посещения Индии, по пути из Австралии домой, этот образ слегка изменился - она должна была быть темноглазой ЖИТЕЛЬНИЦЕЙ ВОСТОКА. Естественно, мечта не могла сбыться до тех пор, пока я не закончу картину.
Теперь эта картина стала полной.

* * *
Когда я был тинейджером, мои сексуальные мечты естественно были полны Анитой Экберг2 и другими скандинавскими богинями такого же типа. Так было до тех пор, пока в конце пятидесятых "любовью моей жизни" не стала Брижит Бардо. Все мои приятельницы, которые были не темноволосы, страдали из-за того, что я постоянно пытался заставить их стать Брижит. К тому времени, когда я связал свою жизнь с первой женой (которая, я думаю, от природы была темно-рыжей), она тоже стала длинноволосой блондинкой с обязательной челкой.
Несколько лет спустя я встретил настоящую Брижит. Я был под наркотиком, а она уходила3".

* * *
В конце концов я встретил Йоко, и моя мечта стала реальностью.
Единственная из всех когда-либо встречавшихся мне женщин, она была мне ровней во всем, что только можно вообразить. Впрочем, она была лучше меня. Хотя у меня были многочисленные интересные "истории" в моем предыдущем воплощении, я никогда не встречал никого, из-за кого стоило бы рушить состояние скуки счастливого брака.
Наконец избавление! Есть кто-то, из-за кого стоит покинуть дом! ЕСТЬ КУДА УЙТИ. Я ждал этого вечность.

* * *
Поскольку я был необычайно стеснителен (особенно рядом с красивыми женщинами), в моих мечтах она неизбежно была достаточно агрессивна для того, чтобы "спасти меня", то есть "забрать меня от всего этого". Йоко, хотя и сама была стеснительной, настолько подняла мой дух, что у меня хватило смелости изгнать дьявола как раз вовремя, чтобы избежать совместной жизни с новым носом моей бывшей жены4. У нее тоже были свои интересы на стороне - к великому изумлению моего ждущего своего освобождения мужского эго.
Они получили новый нос. А я - женщину моей мечты. Йоко.

* * *
Так как я воспитывался в окружении благородной бедности нижней прослойки среднего класса, я не был удивлен потоком расистской и антиженской злобы, которой мы подвергались в этом бастионе демократии - Великобритании (включая и теперь переделавшегося Майкла Кейна5, который на своем очаровательно шепелявом кокни сказал примерно следующее: "Не понимаю, почему он не нашел хорошую английскую девушку"). Какой скандал! Один из "наших парней" бросает свой англо-саксонский (что бы это ни значило) очаг и дом и в придачу сходится с чертовой япошкой! Разве он не знает про "Мост через реку Квай"?6 Разве он не помнит Пирл-Харбор?

* * *
Английские газеты и журналы провели смотр своих сил, выплеснув всю свою копившуюся ненависть к иностранцам на Йоко. Им, должно быть, было тяжело: из-за Общего рынка и прочего им пришлось перестать ненавидеть лягушатников, воcточников, немчуру, косоглазых, не говоря уж о всяких там черномазых7. Было унизительно и мучительно больно для нас обоих, когда ее описывали как безобразную желтую и говорили прочую унизительную гадость, особенно если это делала компания накачанных пивом, краснощеких. перезревших поденщиков от литературы. Человек - это то, что он ест, и то, о чем думает. Мы знаем, чем они набивают себе животы и чем им приказано набивать себе головы: объедками с хозяйского стола.

* * *
Йоко, которая всю свою жизнь считалась одной из самых красивых и умных женщин в Японии, все это было трудно понять. Расизм и сексизм были налицо. Мне было стыдно за Британию. Хотя я и сам был полон расовых и антиженских предубеждений (глубоко запрятанных там, где их посадили), я тем не менее купился на английскую сказку о том, что расисты - это янки: "Не мы, старина, это было бы низко". "Джентльменское соглашение" пронизывает все сверху донизу. Но должен сказать, во время своих путешествий я обнаружил, что каждый народ считает себя выше всех других; то же самое относится и к классам (это американский миф, что у них нет классовой системы).

* * *
В общем, это было ужасным испытанием. Я думал обратиться за советом к Джонни Дэнкуорту и Клио Лейн, но так и не сделал этого (они были единственной принадлежащей к разным расам парой, о которой я слышал в Британии). Пресса возглавила ревущую толпу, а сквернословящее Молчаливое Большинство последовало ее примеру. Пышущие ненавистью письма от маньяков были особенно воодушевляющими; я попытался опубликовать их в издательстве "Джонатан Кейп", но там подумали, что... Тем не менее они отличались от тех попрошайнических писем, появление которых всегда совпадало с любыми широко освещавшимися в прессе нашими личными проблемами, выпадавшими на наши головы в то или иное время. Например:
Я был очень огорчен, услышав о недавнем выкидыше у вашей жены8. Мы тоже, как и вы, пережили ту же трагедию, что и вы, сэр, но в отличие от вас у нас нет необходимых средств, чтобы приобрести симпатичный особнячок на две семьи на юге Франции, и так как у вас много денег, вы бы могли сделать столетнего трясущегося старика и его глухую жену и маленьких детей-калек очень счастливыми. Сэр, я не прошу очень много, и так далее.
Или:
Я тоже стал жертвой провокации при обыске9 и был незаконно арестован знаменитой во всем мире британской полицией (еще один миф, лопнувший как мыльный пузырь), и недавно тоже едва не погиб в автомобильной катастрофе в Шотландии10, и мне хотелось бы узнать, не могли бы вы найти способ помочь слепому священнику и его больной матери добираться по воскресеньям до церкви... и так далее, и тому подобное...
Так ли был построен Иерусалим? Сомневаюсь.

* * *
Кроме того, что Йоко дала мне смелость вырваться из обывательских оков... она также дала мне внутренние силы более внимательно посмотреть на мое еще одно супружество. МОЕ НАСТОЯЩЕЕ СУПРУЖЕСТВО. С "Битлз", что душило меня гораздо более сильно, чем семейная жизнь. Хотя я прежде думал об этом достаточно часто, мне не хватало мужества разорвать эти узы раньше.
Моя жизнь с "Битлз" стала ловушкой. Петлей из магнитофонной ленты. Я уже делал самостоятельные короткие вылазки - писал книги, помогал переделать их в пьесу для Национального театра11. Я даже снимался в кино без других (паршивенький фильм, режиссером которого был этот чудак, стремящийся к власти, Дик Лестер)12. Но мое участие в съемках фильма было скорее реакцией на то, что "Битлз" решили прекратить гастролировать, нежели желанием подлинной независимости. Хотя уже тогда (в 1965 году)13 я был нацелен на свободу.
В основном меня приводила в панику мысль, что мне "нечего будет делать". Какая же это жизнь без турне? Жизнь - вот что это такое. Я никогда не забываю поблагодарить Иисуса за то, что дни моих гастролей закончились; если бы я не сказал, что "Битлз" более знамениты, чем Иисус", и не огорчил этим самый наихристианский ку-клукс-клан14, Господи! я бы до сих пор был среди прочих дрессированных блох! Боже, благослови Америку. Спасибо тебе, Иисус.

* * *
Когда я наконец набрался мужества сказать остальным троим, что я, кавычки открываются, требую развода, кавычки закрываются, они знали: это было всерьез, в отличие от предыдущих угроз Ринго и Джорджа покинуть ансамбль. Должен сказать, я чувствую себя виноватым за то, что вывалил это на них, не предупредив заранее. В конце концов я имел Йоко, а они - лишь друг друга. Я чувствовал себя настолько виноватым, что я подписал имя Маккартни в качестве соавтора моего первого самостоятельного "сингла", вместо того чтобы написать имя Йоко, которая на самом деле и была соавтором ("Дайте миру шанс")15.

* * *
Я создал ансамбль. Я распустил его. Все очень просто. Йоко и я инстинктивно решили, что лучшая форма защиты - это нападение, но в нашей собственной милой манере: "Два девственника"16, наш первый альбом, на котором вид двух слегка толстоватых экс-наркоманов в чем мать родила от души повеселил Джона и Йоко и вызвал апоплексию у обывателей из так называемого цивилизованного мира. Включая этих знаменитых авангардных революционных мыслителей Пола, Джорджа и Единственного в своем роде Ринго. У меня не было злого умысла в отношении их. Оборачиваясь назад, могу сказать: "Битлз" были не более важной частью моей жизни, чем любая другая (и даже менее важной, чем некоторые).

* * *
Для меня не имело значения, буду ли я вновь записывать пластинки. Я начал с рок-н-ролла и закончил чистым рок-н-роллом (мой альбом "Рок-н-ролл"17). Если у меня когда-нибудь появится побуждение и оно будет непреодолимым, я займусь этим ради удовольствия. Но в противном случае я бы охотно оставил это дело насовсем. Я никогда не разделял мнения, дескать, художник "в долгу перед публикой" - не более чем мнения, что молодежь в долгу перед королем и страной. Я сам сделал себя таким, каков я сегодня. Хорошим и плохим. Ответственность лежит только на мне.
Все дороги ведут в Рим. Я открыл магазин: публика покупала товары по ценам честного рынка. Не Бог весть что. А что касается шоу-бизнеса, я никогда не считал его смыслом жизни. Я часто желал - зная, что это тщетно, - чтобы Йоко и я не были знамениты и чтобы у нас могла быть настоящая частная жизнь. Но это - как пролитое молоко, или даже скорее кровь, и я стараюсь ни о чем не сожалеть и не намерен тратить энергию и время, пытаясь стать безымянным. Это столь же глупо, как и сперва становиться знаменитым.
ВСЕ, ЧТО МЫ ГОВОРИЛИ, ЭТО "ДАЙТЕ МИРУ ШАНС" 18
Нашим следующим шагом была знаменитая "Демонстрация за мир в постели"19. Нам понадобился год робких ухаживаний, прежде чем два "раскрепощенных" художника действительно легли в постель вместе. Но когда мы это сделали, мы пригласили весь мир. Мы знали, что мы никогда не сможем пожениться и спрятаться на медовый месяц без того, чтобы за нами не гналась пресса, поэтому мы решили извлечь выгоду из ситуации, а заодно и посмеяться. Это должен был быть настоящий "Живой Театр".
Кто мог бы забыть вид половины репортеров мира, толкающих друг друга и топчущихся у дверей нашей спальни в тщетной надежде увидеть битла и его черномазую, занимающихся "этим" во имя Мира в номере для новобрачных в амстердамском "Хилтоне"? Или вид разочарования, когда до них дошло, что секса не будет и мы даже не были голыми?
В течение семи дней и ночей мы были в распоряжении (с 9 утра и до 9 вечера) фотографов и интервьюеров. Мы дали возможность "пятому (от виски) сословию"20 спрашивать нас, о чем они пожелают. Никакой охраны. Они примчались, полные рвения; но только один или двое из нескольких сот посетителей, побывавших у нашей постели, имели какое-то представление о том, что же происходило.
Мы, конечно, засняли их всех. Но мы достигли того, ради чего все это устроили; то есть указали им направление, в котором нам хотелось, чтобы они шли, вместо того, чтобы просто с радостью их терпеть.
Не было никакого смысла притворяться, будто у тебя есть личная жизнь; это же черт знает как противно - то, что разыгрывают Мик и Бьянка21: устроить вспышку ярости у входа в церковь после того, как вначале сами пригласили всех на свое бракосочетание. Я называю это идиотизмом.

* * *
Мы попытались повторить свой большой успех в Америке, перенеся наше представление на Бродвей (в "Плазу"22, если точнее). Но правительство США решило, что мы будем слишком опасны23, если дать нам возможность лежать в гостиничной постели, ведя беседы о мире. Поэтому мы поставили свой номер в Монреале и вещали (по радио и ТВ) через границу. Интересно, а не подумали ли они послать за нами Дж. Гордона Лидди24? Многие знаменитые личности приехали повидать нас там: Ол Крэпп, Дик Грегори, Тим Лири и Розмари, Томми Смозерс25 (все, кроме Крэппа, пели "Дайте миру шанс"). Вас когда-нибудь покидала мысль, что Тимоти Лири и Дж. Гордон Лидди - это две стороны одной медали? Из двух ирландцев26 не сделаешь настоящего американца.

* * *
В то самое время, когда мы были в Канаде, мои литографии27, которые изображали Джона и Йоко, трахающихся и не трахающихся, были нелегально перевезены в грузовиках через американо-канадскую границу (эти рисунки были запрещены в Свингующем Лондоне28). Сегодня они в вашем распоряжении в любой местной галерее по сто долларов за штуку. Обложка альбома "Два девственника" продается по две сотни. Жизнь не подражает искусству. ЖИЗНЬ - ЭТО И ЕСТЬ ИСКУССТВО (это то, что сбивает с толку стольких подающих надежды); они слишком заняты тем, что являются художниками, для того, чтобы жить.
В этот период нашей жизни люди обвиняли нас, будто мы все делаем ради паблисити. Вновь неверно. Все, что бы мы ни делали, предавалось гласности в любом случае. И по-прежнему предается, хотя мы не общались с журналистами уже несколько лет. Это не имеет значения: кажется, они просто не могут обойтись без нас. Наша подборка газетных вырезок со всего мира полна самыми причудливыми историями. Среди моих любимейших - та, что якобы я облысел и стал отшельником, "запертым в шикарной квартире на крыше небоскреба", - неким гибридом между Элвисом Пресли, Гретой Гарбо и Ховардом Хьюзом29, время от времени делающим загадочные заявления типа: "Я внес свой вклад в общество и не собираюсь работать вновь". Если воспитание ребенка это не работа, то что же это такое? Реальность за завесой тайны проста: мы делаем то, что хотим делать. Точка.
"МЫ БЫ ВСЕ ХОТЕЛИ ВИДЕТЬ ПЛАН"30
Затем наступил "революционный период", который расцвел вскоре после того, как мы нанесли визит в Штаты. Мы никогда не собирались жить здесь постоянно (хотя английский астролог Патрик Уокер годом ранее предсказал, что я покину Англию навсегда). У меня не было намерения покидать родину из-за налогов или по какой-то другой причине. Так вышло само собой.
У нас уже была определенная репутация из-за того, что постоянно общались с Кэмбриджской Аспирантурой Революционеров в Соединенном Королевстве. Они нас заставляли чувствовать себя настолько виноватыми, что мы не ненавидели всех тех, кто не беден, что я даже сочинил и записал весьма ошеломляющую "Власть народу", опоздавшую на десять лет (на что указал ныне знаменитый Хантер - "Страх-и-отвращение-к-жизни" - Томпсон в своей книге о Вегасе31). От гонорара мы, конечно, не отказались.
Как бы то ни было, по прибытии в США нас практически у самолета встретили Джерри Рубин и Эбби Хоффман32 и сразу же взяли нас в путешествие по нью-йоркскому "андерграунду", который состоял в основном из Дэвида Пила33, певшего про наркотики в парке на Вашингтон-скуэр. Джерри и Эбби - это два классических любящих веселье удачливых повесы. Я же могу обойтись без Маркса и Иисуса.
Потребовалось много времени и много доброй магии, чтобы избавиться от зловония нашей потерянной девственности; хотя было весело встречаться со всеми знаменитыми героями андерграунда (героинь не было): Бобби Силом и его забавными ребятами; Хьюи Ньютоном в его выглядящих очень дорогими одеяниях в военном стиле; Ренни Дэвисом; Джоном Синклером и преданной ему энн-арборской командой; и милым старым Алленом Гинзбергом34, который; если не лежал на полу, произнося "Ом...", приводил в замешательство любого из тех, кого удавалось припереть к стенке, очень громко распевая нечто, называемое им поэзией, что влетало в одно ухо и (вылетало из другого).
"МЫ ВОЕВАЛИ С ПРАВОСУДИЕМ, И ПРАВОСУДИЕ ПРОИГРАЛО"
Цена такого рода веселья была слишком высока. Прошло почти пять лет, прежде чем наше сражение с правительством Никсона закончилось (мы считали, что закончилось). Первым, кто бросил камень, был Стром - "Да просветит его господь" - Термонд; он написал бумагу тогдашнему министру юстиции Соединенных Штатов Джону Митчеллу, предлагая каким-то способом вышвырнуть нас из Америки до национального съезда республиканской партии в Сан-Диего35. Мне понятны причины, стоящие за этой атакой, особенно после того, как один из наших болтливых героев-революционеров заявил на весь мир, что Джон и Йоко организуют массовый митинг с целью разогнать республиканцев в Сан-Диего.
В нашей квартире на Бэнк-стрит состоялось большое совещание. Присутствовали все герои. Казалось, без тягловой силы Джона и Йоко революция невозможна. И левые, и правые трудились под бременем этой иллюзии. Я думаю, Гинзберг был тогда единственным, кроме нас, кто думал, что вся эта идея отвратительна и не только опасна, но и глупа. Но, видимо, "лидеры" движения жаждали нового "Чикаго"36. Мы же должны были служить приманкой, но только мы сказали "нет". Правда, это уже не имело значения, потому что уже лишь появление в "Роллинг Стоун" сообщения, что мы ПРИЕДЕМ, убедило достаточное количество людей, что мы согласились на эту затею. Это убедило и людей Никсона.
Пол Красснер37 сказал нам, что Джерри, Эбби и вся "чикагская семерка"38 были двойными агентами ЦРУ (кроме Красснера, конечно). Нам так и не удалось выяснить этого.
Большинство же нашей революционерской братии беспокоило в основном то, что мы были не ПРОТИВ всего, а были лишь ЗА такие вещи - вы знаете, - как мир, любовь и прочую наивную чепуху. Это казалось недостаточно по-мужски упрямым еврейским парням. Я имею в виду, приятель, что они входили в "ЧИКАГСКУЮ СЕМЕРКУ" И ЗНАЛИ "ЧЕРНЫХ ПАНТЕР". В то время как они пытались "использовать" нас, мы пытались "обратить их в свою веру". Мы даже пригласили их на "Майк Дуглас Шоу"39, но никто из них даже не умел говорить с людьми - не говоря уже о том, чтобы руководить ими.
Никому не нравилось также то, что мы всегда настаивали на физическом и юридическом контроле за всем отснятым кинофотоматериалом, в котором мы фигурировали, Джон Синклер грозился подать на нас в суд - даже после того, как мы помогли ему выбраться из тюрьмы! "Это нечестно, Джон Синклер"40. В общем, у нас было немного веселья и полно наркотиков.
Основной линией сюжета было: никсоновское правительство против Джона и Йоко, нескольких друзей, множества поклонников и маленького черного медиума из Чикаго, с которым нас познакомил Дик Грегори. Им всем мы глубоко благодарны.
А в итоге это были "Колокольный звон, чтение священного писания и зажженные свечи"41 против господина Никсона. Да, мы использовали магию, молитву и молодежь, чтобы бороться за правое дело.
"ТАИНСТВЕННЫЙ ЗАПАХ РОЗ"
Самая большая ошибка, которую мы с Йоко совершили в тот период, была та, что мы позволили себе попасть под влияние зломужественных мужчин - "серьезных революционеров" и их безумных идей об убийстве людей во имя их спасения от капитализма и/или коммунизма (все зависит от вашей точки зрения). Нам следовало оставаться верными нашим собственным способам работы во имя мира: демонстрациям в постели, рекламным афишам и так далее. И вот, нате вам, мы теперь ввязались в войну с правительством США с помощью адвоката, который вначале не поверил, что мотивы судебного процесса были политическими (он не верил, что мы "настолько важные люди") или что ФБР изводило нас прослушиванием нашего телефона и подобными делами.
Позже он стал думать, что и его собственный телефон прослушивается.
Мы осадили их, когда объявили на "Дик Каветт Шоу"42, что за нами следят и нас прослушивают.
В первое утро, когда мы ехали на машине в суд, мы оба очень нервничали. Мы тщательно следовали наставлениям медиума: прочли нужные отрывки из Библии короля Якова43, положили нужные стихи в наши туфли и смочили специальным образом сложенные носовые платки волшебным маслом.
После паломничества в Индию с волшебным Алексом Мардасом к тому типу, который оказался жуликоватым чудотворцем по имени Бабаджи (?)44, проделывавшим колдовские трюки типа того, что притаскивал "из ниоткуда" дешевые наручные часы со своим портретом к дому, набитому в основном американскими женщинами средних лет (в то время как за пределами лагеря тысячи калек-индийцев продавали те же самые дешевки, чтобы заработать себе на жизнь), мы оказались на окраине Сан-Франциско, в Сан-Матео, в доме алкоголика - специалиста по кунг-фу и акупунктуриста и его семьи45. Это именно он помог нам пережить воздержание от приемов метадона, которое едва не прикончило Йоко. Он также убедил меня, что мой английский врач был не прав (этот парень сказал мне, что я никогда не смогу иметь детей, ибо я растранжирил свою сперму за годы злоупотребления наркотиками и так далее, вызвав у меня тяжелейшую депрессию, особенно после того, как иммиграционные власти аннулировали мою визу посредине курса "Терапии первородного крика" у Арта Янова46 и мы мгновенно оказались на крючке). Чтобы преодолеть пристрастие к наркотикам, мы сели на корабль, идущий из Лос-Анджелеса в Японию (похожее путешествие на корабле, сказал нам доктор Хонг, он совершил в юности, чтобы избавиться от пристрастия к опиуму), и в Йокогаму мы прибыли уже не нуждавшимися в наркотиках и счастливыми. Именно тогда я впервые встретился с родителями Йоко.
Когда мы полностью отвыкли от приемов метадона с помощью хорошего доктора, его вкусно готовящей жены и всегда готовой помочь дочери, он сказал: "Вы хотите иметь ребенка? Перестаньте принимать наркотики, питайтесь хорошей пищей, и через год он у вас будет. Я обещаю вам". Благослови его Господь, он был прав. Он умер, так и не увидев Шона47 собственными глазами, но нам удалось послать ему карточку младенца, снятую "Полароидом" еще в нью-йоркской больнице. Мы до сих пор поддерживаем связь с семьей Хонгов.

* * *
Я разговаривал с Хелен48, и, как всегда, оказалось, я занимаюсь защитой "мистики". Для разнообразия я не был особенно неистовым. Тем не менее оказалось, что я говорил примерно следующее - многие, если не все, великие мужчины и женщины были в известном смысле "мистиками": Эйнштейн, который в конце своей жизни заметил, что если бы ему пришлось прожить ее снова, то он бы больше времени посвятил духовному; Пифагор и Ньютон были мистиками. Но главная идея, которую я постиг, - для того, чтобы получить "всесвятой дух", то есть творческое вдохновение (кем бы вы ни назывались - художником, ученым, мистиком или медиумом и т. д.), главная проблема - это очищение ума.

* * *
Вы не сможете нарисовать картину на грязной бумаге; вам нужен чистый лист.

* * *
То, что Ван Гог "сошел с ума", а Дилан Томас49 "спился до смерти", и так далее, было с их стороны лишь попытками вырваться из смирительной рубашки их собственного разума. Сюда же я отношу и себя, и так называемое "злоупотребление наркотиками" моего поколения. Злоупотребление самим собой - вот более подходящее выражение.
Как бы то ни было, я видел жизнь Гогена по ТВ, и меня сразило то, что он умер таким жалким образом (венерические болезни, "средством" для лечения которых была ртуть), со сломанной ногой, изуродованной во время пьяной ссоры, после возвращения домой для первой "успешной" выставки в Париже. Он поехал на Таити, чтобы избавиться от собственной смирительной рубашки: работы в банке. Жены и детей. Одного из них он особенно любил - свою дочь, и посвятил ей свой личный журнал, который вел, пока жил в Полинезии, и который объясняет, почему он бросил семью. Когда он вернулся на Таити, он получил письмо из дома, в котором говорилось, что его дочь умерла! Какую цену пришлось заплатить, чтобы "остаться в истории". Он наконец закончил свой большой "шедевр" и умер, а суть такова, о`кэй, он был хороший художник, но мир вполне мог бы обойтись без еще одного клочка его "гения". Если я не ошибаюсь, этот "шедевр" погиб в огне после его смерти. Другая суть в том, что, будь у него доступ к мистицизму... соблюдению постов... медитации и другим таинствам (в качестве ученика) он бы смог занять "то же место". Тяжелый труд, уверяю вас, но более легкий. чем убивать себя и тех, кто рядом с тобой.

* * *
То же самое и у христиан (так называемых). Они очень заняты тем, что порицают самих себя и других, или поучают людей, или, что еще хуже, по-прежнему убивают во имя Христа. Никто из них не умеет или даже по крайней мере не пытается ВЕСТИ СЕБЯ как Христос. Мне кажется, единственными настоящими христианами были (и еще являются?) гностики, которые верят в самопознание, то есть в то, что сами превратятся в Христа, найдут Христа внутри самих себя. В конце концов Христос по-гречески - это "СВЕТ" *. Свет - это Правда. Все, что каждый из нас старается сделать, это именно Включить свет. Чтобы лучше видеть вас, мои дорогие. Христос, Будда, Магомет, Моисей, Миларепа51 и другие великие отдавали свое время постам, молитвам, медитациям и оставили "карты" "Божественной" территории для всех, чтобы, увидев их, можно было пойти по ним своим собственным путем.
Урок для меня ясен. Я уже "потерял" одну семью ради того, чтобы создать - что? Сержанта Пеппера? Бог дал мне второй шанс. Мое бытие Битлом чуть не унесло мою жизнь и, конечно, унесло значительную часть моего здоровья - спиртное и наркотики начались до того, как мы стали профессиональными музыкантами, - и все в попытке только "пробиться".
Я не совершу одну и ту же ошибку дважды за свою жизнь, теперь вдохновение будет призываться древними методами, оставленными для всеобщего пользования.
Если я никогда не "произведу" для общественного потребления ничего, кроме "молчания", пусть так будет.
Аминь.
1978
* Мы все признаем, что принятый перевод слова "Христос" - это "помазанник". Нам же говорили, что из подлинных свитков Мертвого моря50 обнаруживается: правильный перевод слова "Христос" - это "свет", что для нас имеет гораздо больше смысла. - Йоко Оно Леннон

1. Жюльет Греко - знаменитая французская эстрадная певица и киноактриса.
2. Анита Экберг - шведская киноактриса, Мисс Швеция 1951 года.
3. Джон Леннон встретился с Брижит Бардо в 1968 году, нанеся ей "официальный" визит в гостинице "Мэйфэар" в Лондоне. Он тогда действительно был "под кайфом", общения не получилось, и большую часть времени он провел в ее номере в одиночестве, ибо от предложения Бардо пообедать вместе в ресторане он отказался.
4. Первая жена Леннона, Синтия Леннон (Пауэлл), сделала себе пластическую операцию, "подправив" форму носа.
5. Майкл Кейн, английский актер. Видимо, имеется в виду его второй брак с индианкой Шакирой Бакш в 1973 году.
6. "М ост через реку Квай" - известный английский кинофильм про войну с Японией в Юго-Восточной Азии.
7. Лягушатники - презрительное прозвище французов. В конце 60-х годов Англия настойчиво стремилась вступить в Общий рынок.
8. В октябре-ноябре 1968 года Йоко Оно лежала в больнице на сохранении, но ребенка так и не удалось спасти.
9. Имеется в виду обыск в октябре 1968 года в квартире Джона и Йоко. В результате их обвинили в хранении марихуаны, которая, как позже выяснилось, была подложена во время обыска. Весь этот эпизод широко освещался в печати.
10. В 1969 году Джон Леннон, взяв с собой Йоко Оно, ее дочь от первого брака Киоко, и своего сына от первого брака Джулиана, отправился в Шотландию, в Дернесс, куда в детстве часто ездил вместе с теткой к родственникам. Леннон решил сам вести машину, хотя из-за плохого зрения этого почти никогда не делал. Поездка кончилась аварией: автомобиль слетел с дороги и упал в канаву. Все получили ранения разной степени.
11. Имеются в виду книги Джона Леннона "Пишу как хочу" (1964 г.) и "Испанец на работах" (1965 г.). Они были переработаны им совместно с драматургом Эдриенном Кеннеди и актером Виктором Спинетти в пьесу "Пишу как хочу", премьера которой состоялась 18 июня 1968 года в Национальном театре в Лондоне.
12. Речь идет о фильме "Как я выиграл войну", где Леннон сыграл небольшую роль. Режиссером фильма был Ричард Лестер, снявший до этого оба фильма с участием "Битлз"- "Вечер трудного дня" (1964 г.) и "Help!" (1965 г.).
13. Леннон допускает неточность: фильм "Как я выиграл войну" снимался в 1966-1967 годах.
14. В марте 1966 года в интервью английской газете "Ивнинг стэндард" Джон Леннон, рассуждая о христианстве в современном мире, обронил фразу: "Сейчас мы более знамениты, чем Иисус". В Англии это высказывание прошло почти незамеченным и публикой, и прессой, но несколько дней спустя после того, как это интервью было перепечатано в американском журнале для тинэйджеров "Дейтбук", разразился шторм. В штатах Юга и Среднего Запада, так называемом "Библейском поясе", на "Битлз" была объявлена настоящая охота - в прямом и переносном смысле: уничтожались пластинки ансамбля, магазины отказывались их продавать, раздавались непосредственные угрозы а адрес "ливерпульской четверки". Особенно активно проявил себя ку-клукс-клан. Предстоящие гастроли "Битлз" по Северной Америке оказались под угрозой. В итоге после публичного извинения Леннона за свои слова (единственный подобный случай в его жизни!) турне все же состоялось, но проходило в столь нервозной обстановке, что после него "Битлз" решили прекратить гастролировать.
15. Первый сольный сингл Леннона "Дайте миру шанс" (1969 г.) был написан и тут же записан им, когда они с Йоко были в Канаде, в гостинице "Куин Элизабет" в Монреале. Имя Маккартни в качестве соавтора Леннон поставил на пластинке по традиции.
16. Имеется в виду первый совместный альбом Джона и Йоко "Два девственника. Незаконченная музыка N I", выпущенный в ноябре 1968 года. На его обложке помещена фотография Леннона и Оно в совершенно обнаженном виде.
17. "Рок-н-ролл" (1975 г.) - последний альбом, записанный Джоном Ленноном перед своим пятилетним молчанием, во время которого и написаны эти воспоминания. Альбом целиком состоял из старых классических рок-н-роллов.
18. Обыгрывается строчка из песни "Дайте миру шанс": "Все, что мы говорим, это "Дайте миру шанс".
19. В марте 1969 года после бракосочетания в Гибралтаре, Джон и Йоко отправились на "медовую неделю" в Амстердам. Там, в номере гостиницы "Хилтон", они, лежа в постели, принимали всевозможных посетителей, прежде всего журналистов, слетевшихся сюда со всего мира. "Демонстрация за мир в постели" обещала для прессы стать сенсацией: многие падкие на "клубничку" журналисты ждали эротического скандального представления, памятуя о незадолго до этого вышедшей пластинке "Два девственника". Они были разочарованы: в гостиничном номере их принимал человек, который много и с жаром говорил о политике, о необходимости скорейшего достижения мира.
20. Обыгрывается выражение "четвертое сословие", которым на Западе часто именуют прессу. Средства массовой информации считаются "четвертой властью" после законодательной, исполнительной и юридической.
21. Имеется в виду руководитель ансамбля "Роллинг Стоунз" Мик Джаггер и его бывшая жена Бьянка.
22. "Плаза" - гостиница в Нью-Йорке.
23. Летом 1969 года Джону Леннону и Йоко Оно было отказано во въездной визе в США. Формальным поводом для этого послужило обвинение от ноября 1968 года в хранении наркотиков, сфабрикованное в результате обыска в квартире Леннона (см. примечание 9). Реальным же мотивом была политическая деятельность битла. Не имея в 1969 году возможности попасть в США, Леннон и Оно для своей антивоенной кампании решили избрать соседнюю Канаду, куда бы могли легко съехаться американские журналисты, и повторили "Демонстрацию за мир в постели" в гостинице "Куин Элизабет" в Монреале. Именно тогда в гостиничном номере была записана песня "Дайте миру шанс".
24. Джордж Гордон Лидди, бывший сотрудник ФБР. В 1980 году издал ставшую бестселлером автобиографию "Воля", где описывал свои подвиги.
25. Правильно Ол Кэпп - известный американский писатель и карикатурист. Дик Грегори (полное имя Ричард Клэстон Грегори) - негритянский общественный деятель, комик, публицист, автор ряда книг, активный участник борьбы за гражданские права негров в США. Тимоти Лири - психолог, актер, писатель, широко известный как один из идеологов "психоделической революции" и пропаганды ЛСД, автор нашумевшей в свое время книги "Политика экстаза" (1968 г.), ставшей своеобразной "ЛСД-Библией". Проповедовал так называемое "новое сознание", путь к которому видел в употреблении наркотиков. Розмари - его первая жена. Том Смозерс - американский ветер-комик и певец.
26. Леннон обыгрывает поговорку, которую можно перевести так: "Из двух зол добра на выйдет", "Злом зла не поправишь", "Чужие грехи не оправдывают ваших", и одновременно намекает на ирландское происхождение Тимоти Лири и Джорджа Гордона Лидди (заметно его ироническое отношение к этим "знаменитостям". Можно здесь увидеть и косвенное предположение Леннона о связях некоторых представителей леворадикального движения и андерграунда со спецслужбами, о чем прямо он говорит ниже). В 1966 году Лидди, занимаясь борьбой с наркоманией, в поисках ЛСД совершил рейд в учебный центр Лири в Миллбруке, штат Нью-Йорк. То, что оба оказались "двумя сторонами одной медали", подтвердило в 1983 году появление книги "Ответное обязательство", написанной ими совместно.
27. Имеются в виду так называемые "эротические литографии" Джона Леннона, выставка которых в 1969 году была организована в Нью-Йорке. Леннон собирался издать их в виде роскошного альбома, но этот, как и многие другие его проекты, так и не был реализован.
28. В середине 60-х годов, когда Лондон превратился (не без помощи "Битлз") в важнейший центр поп-культуры и законодателя моды в различных сферах - от музыки до одежды, - его стали называть "Swinging London" - "Свингующнй Лондон".
29. Элвис Пресли - американский певец, одна из первых звезд рок-н-ролла. Грета Гарбо - знаменитая кинозвезда шведского происхождения. Ховард Хьюз - американский мультимиллионер. Все трое в последние годы жизни уединились и стали символами затворнической жизни.
30. Строчка из песни Леннона "Революция" из так называемого "Белого альбома" "Битлз" (1968 г.).
31. Xантер С. Томпсон - писатель, представитель так называемого "нового журнализма". Джон Леннон имеет в виду книгу Хантера Томпсона "Страх и отвращение в Лас-Вегасе. Дикое путешествие в сердце "американской мечты" (1971 г.).
32. Джерри Рубин и Эбби Хоффман - лидеры американских йиппи, гибридной смеси "новых левых" и хиппи. Слово "йиппи", образованное по созвучию с "хиппи", происходит от названия организации "Молодежная международная партия" (аббревиатура по-английски "YIP").
Взяв на вооружение некоторые лозунги и идеи демократического и антивоенного движения, добавив туда что-то из Маркса, что-то из Библии, Рубин и Хоффман в качестве главных объектов своей борьбы избрали истэблишмент, правительство и вообще все без разбора буржуазные институты, провозглашали ультрареволюционные лозунги и особенно были склонны к вызывающим и экстравагантным, порой чисто скандальным действиям. Джон Леннон, после того, как он выпустил столь радикальные песни, как "Герой рабочего класса" и "Власть народу", показался Рубину и Хоффману весьма подходящей кандидатурой для того, чтобы записать его в ряды своих сторонников и, конечно, использовать его имя, влияние и финансовые возможности.
33. Дэвид Пил - нью-йоркский уличный музыкант, известный благодаря своей песне "Папа римский курит наркотик".
34. Роберт Сил, Хьюи Ньютон - лидеры негритянской партии "Черные пантеры". Ренни Дэвис - один из лидеров организации "Студенты за демократическое общество" в Нью-Йорке. Активно участвовал в 60-х или 70-х годах в антивоенном движении. Джон Синклер - левак, рок-менеджер, обосновавший политическое значение рок-музыки, и основатель партии "Белые пантеры", личность, популярная в штате Мичиган: в городах Детройт и Энн-Арбор. Был арестован за продажу наркотика и получил десятилетний срок. В поддержку Синклера в 1971 году в Энн-Арборе был организован митинг и концерт, в котором принял участие и Джон Леннон, написавший и исполнивший по этому поводу песню "Джон Синклер". Участие Леннона привлекло к этому мероприятию всеобщее внимание, и в результате Синклер был вскоре освобожден. Аллен Гинзберг - известный американский поэт, "битник", один из кумиров андерграунда и леворадикального движения. Вместе с Тимоти Лири разрабатывал идеи антивоенного активизма, основанного на "новом сознании". Увлекался индуизмом и другими "экзотическими" религиями, в одной из его поэм многократно повторяется индийское магическое "Ом".
35. В конце 1971 года Рубин и Хоффман попытались уговорить Леннона принять участие в 1972 году в концерте в Сан-Диего, дабы, собрав там десятки тысяч поклонников и устроив колоссальную демонстрацию, сорвать тем самым национальный съезд республиканской партии. И хотя Леннон наотрез отказался, сообщение о предстоящей акции благодаря Рубину появилось в журнале "Роллинг Стоун".
После этого на свет родился специальный меморандум подкомитета по проблемам внутренней безопасности юридического комитета сената США, где прослеживались связи Леннона с лидерами "новых левых", которых обвиняли в попытке "скинуть Никсона". Сенатор от Южной Каролины Стром Термонд на основании этого меморандума обратился к тогдашнему министру юстиции США Джону Митчелу, чтобы тот "предпринял необходимые действия", В итоге американские власти решили выслать Леннона из страны. Формальным поводом для этого было опять использовано все то же обвинение от 1968 года в хранении марихуаны. Началось сражение Леннона с никсоновской администрацией за право проживания в Америке. Иммиграционные власти меняли свою тактику, однако после длительных судебных разбирательств в 1975 году Леннон добился возможности жить в США, а в июле 1976-го и пресловутой "зеленой карточки" - права на постоянное жительство.
36. Имеются в виду расправа над демонстрацией и кровавые столкновения с полицией, которые произошли в Чикаго во время национального съезда демократической партии 26-28 августа 1968 года. Среди организаторов молодежных выступлений были Джерри Рубин и Эбби Хоффман, которые, похоже, всячески стремились спровоцировать власти на насилие. В частности, они распространяли слухи о том, что собираются подсыпать наркотик в водопровод, дабы одурманить участников съезда.
37. Пол Красснер - американский журналист, симпатизировавший леворадикальному движению и известный своими острыми публикациями, в частности, книгой "Невежливые интервью Пола Красснера" (1961 г.), основатель и издатель журнала "Реалист". Один из создателей "YIP" и участник августовских событий в Чикаго в 1968 году.
38. "Чикагская семерка" - группа участников антивоенной демонстрации в августе 1968 года в Чикаго (см. примечание 36). Осенью 1969 года проходил процесс над "чикагской семеркой", принесший им большую известность в США.
39. "Шоу Майкла Дугласа" - популярная американская телепрограмма.
40. Строчка из песни Джона Леннона "Джон Синклер".
41. Колокольный звон, чтение Священного писания, зажженные свечи - то есть с использованием всех аксессуаров церковного обряда, по всей форме, применив все средства. В переносном смысле - отлучение от церкви. Имеется в виду отставка Р. Никсона в результате "уотергейтского дела". Слежка за Ленноном и попытки выслать его из США были пусть и малой, но частью тех действий никсоновской администрации, что привели к скандалу в "Уотергейте".
42. "Шоу Дика Каветта" - популярная американская телепередача.
43. В начале XVII века в Англии в правление короля Якова I был осуществлен перевод Библии на английский язык. В результате появился тот вариант Библии (так называемая "Английская Библия"), который с тех пор считается главным документом английской церкви и которым пользуются и сегодня.
44. Алекс Мардас (Алексис Мардас) или просто "Волшебный" Алекс - друг Джона Леннона, который в фирме "Битлз" "Эппл" получил должность штатного волшебника, а также оборудованную лабораторию, в которой должен был изобретать различные чудеса.
В 1968 году "Битлз" совершили паломничество в Индию в ашрам к проповеднику "трансцендентальной медитации" гуру Махариши. Джон Леннон имеет в виду это пребывание у Махариши, который на поверку оказался жуликом, вымогавшим у западных богачей огромные деньги за пребывание в своем ашраме, вел образ жизни, весьма далекий от того, что проповедовал, и даже пытался изнасиловать приехавшую к нему кинозвезду Мию Фарроу. Леннон часто вспоминал то, как он и его друзья клюнули на эту профанацию, а впечатления от пребывания в Индии у гуру легли в основу его песен "Продолжающаяся история Бунгало-Билла" и "Секси Сейди", в которой он пел: "Ты всех нас оставил в дураках".
45. Имеется в виду приезд Джона и Йоко в Сан-Франциско в .1972 году, когда они познакомились с девяностопятилетним китайским лекарем и акупунктуристом доктором Хонгом, который, как им сказали, может помочь им произвести на свет ребенка (до этого у Йоко было несколько выкидышей).
46. Артур Янова - американский психиатр, автор книги "Первородный крик. Терапия первородного крика; лечение невроза". Янова причиной всех неврозов считал "первичный жизненный опыт". Будучи очень увлекающимся человеком, Леннон заинтересовался теорией Яновы и прошел у него курс терапии сначала в Англии, а затем в Калифорнии.
47. Сын Леннона от Йоко Оно. Полное имя Шон Таро Оно Леннон. Родился 9 октября 1975 года.
48. Видимо, имеется в виду Хелен Эндерсон - приятельница ранней молодости Джона Леннона. Они вместе учились в Ливерпульском художественном колледже, и с Хелен у него были очень близкие и доверительные отношения, которые сохранились и в последующие годы. Живя "затворником" в Нью-Йорке в 1976-1979 годах, Леннон не раз звонил ей в Англию. К тому времени она стала довольно известным модельером.
49. Дилан Томас (1914-1953 гг.) - уэльский поэт, писатель и драматург. Представитель символизма. Оказал большое влияние на английскую поэзию. Умер от белой горячки.
50. Свитки Мертвого моря (Рукописи Мертвого моря, Кумранские свитки) - Древние рукописи (II в. до н. э. - II в. н. э.), на древнееврейском, арамейском, греческом, латыни и других языках, которые находили с 1947 года в пещерах на западном побережье Мертвого моря.
51. Миларепа (также Миларайба, Миларайб, Миляр ава, Милареспа) - средневековый (XII в.) тибетский поэт-отшельник, считающийся святым. Книги с его жизнеописанием и его философской поэзией не раз издавались на Западе. Наиболее известна "Великий Йог Тибета Миларепа" - биография, написанная на основании оригинальных тибетских источников и вышедшая в Лондоне в 1973 году. Скорее всего именно благодаря ей Леннон и познакомился с философией этого поэта-святого.

Воспоминания личного помощника рок-звезды Фрэда Симэна.

Он был одним из богатейших людей своего времени с состоянием в 125 миллионов фунтов стерлингов. Но, несмотря на свою славу и деньги, поп-легенда Джон Леннон жил как затворник, проводя большую часть времени, спрятавшись в одной из комнат его нью-йоркских апартаментов.
20 месяцев жизни Джона перед декабрьским днём 1980, когда он был застрелен 25-летним свихнувшимся фанатом, разделил один человек, посвящённый в его секреты. Фрэд Симэн стал личным помощником Джона в 27 лет и узнал много интимных подробностей о странном доме звезды, который тот делил с женой Йоко Оно и сыном Шоном. «Поначалу я не находил возможным отличить причуды от просто эксцентрики», — признаёт Фрэд, которому сейчас 43.
«Джону и Йоко импонировала моё простодушие. Моё взросление прошло в Германии, Испании и Америке, и получение высшего образования заняло у меня много времени, так что я был более наивен, чем большинство людей моего возраста. Им казалось, что втянуть меня в свой мир им будет легко», — говорит Фрэд, который был принят на работу, когда Йоко узнала о том, что он родился 10 октября, на день позже Джона и Шона. Йоко все свои решения основывала на предсказаниях астрологов, нумерологов и знатоков оккультных наук. Ей сказали, что Фрэд будет идеальным дополнением их семьи, и она подписала с ним контракт.[1]
Вскоре он понял, какой жёсткий контроль Йоко установила над величайшей в мире рок-зведой. Он стал поверенным Джона, и когда они вместе курили травку, он с сочувствием выслушивал как его босс жалуется на свою несчастную сексуальную жизнь. Большинство времени с Леннонами он провёл в нью-йоркских апартаментах в здании «Дакота», увековеченном в фильме «Ребёнок Розмари».
«В первый момент, когда я вошёл в квартиру, я был ошеломлён — она была огромна», — говорит Фрэд. «В нём было 12 комнат и гостиная, выходившая на Центральный Парк называемая белой комнатой. Всё было белым, ковёр, мебель, даже фортепьяно. Джон и Йоко были очень неряшливы, но у них имелся штат служащих, которые поддерживали идеальный порядок».
«Джон проводил основное время в спальне у телевизора, играя на гитаре и читая газеты. Бывали дни, когда он выходил только для того, чтобы поесть и сразу же возвратиться в изоляцию, надеясь, что Йоко уделит ему немного времени, возможно снова полюбит его немножко. Но Йоко большую часть дня проводила в своём офисе на первом этаже Дакоты, ведя семейный мульти-миллионно-долларовый бизнес».
600 долларов за лучшую икру единовременно«В начале недели меня послали в банк, снять со счёта что-то от 3 тыс. до 6 тыс. долларов. Я должен был распределить деньги поровну между Джоном, Йоко и прислугой, оставив 1000 долларов на расходы, включавшие фунт лучшей икры по $ 600 за банку. У них были счета в магазинах, а моя подпись была авторизована для покупок. Предполагалось, что каждое утро Джон будет давать мне список того, что он хочет, в который могли входить кассеты, пластинки и книги.
Основное время Джон высказывал множество противоречивых мыслей по поводу прошлого Битлз. Иногда он с нежностью оглядывался назад на эти безумные годы, но я понял одну важную вещь: ни в коем случае самому не заводить об этом разговор. Это было табу, и из-за этого мои предшественники лишились места. Джон был очень обидчив в отношении многих вещей, включая Битлз».[2]
В ноябре 1979 семья и прислуга проводили День Благодарения в Колд Спринг Харбор на Лонг-Айленде. Фрэд говорит: «Они просто купили прибрежный особняк, называвшийся Кэннон Хилл. Только мебели в нём было ровно столько, сколько оставили бывшие хозяева. Хуже пустых книжных шкафов было отсутствие ТВ. Это было пыткой для Шона и Джона. Замурованныe в этом большом доме, убивали время до праздничного обеда следующего дня. К довершению ко всему мы все стали чесаться.
На следующий день заранее приготовленная еда была доставлена супружеской парой, которая держала французский ресторан в 150 милях отсюда. Я только раз видел, чтобы Йоко готовила сама, и то это были булонские спагетти. Джон иногда жарил яичницу, и это было всё. На День Благодарения была приготовлена огромная фаршированная индейка, которую Джон резал на части, стоя босиком, с волосами, завязанными хвостом.
После обеда Джон сказал мне: «Меня ломает без телека». Когда все легли спать, мы сели поболтать. Он предложил мне марихуаны, и мы вместе покурили. Джон рассказывал мне о форме йоги, которая требует отказа от физических наслаждений таких, как еда и секс. Ожидаемой наградой было ясновидение, но я думаю, что Йоко рассказала ему об этом, чтобы компенсировать полный упадок их сексуальной жизни. Он всегда жаловался на её отсутствие.
Я, почесываясь, пошёл спать. На следующее утро Джон постучал в мою комнату и сообщил о том, что дом кишит блохами, поскольку бывший хозяин держал собак. Он думал, что это отличная шутка, но мы срочно ретировались в Дакоту».
В апреле следующего года они вернулись в Колд Спринг Харбор и остались почти на два месяца, хотя Йоко большую часть времени провела в Нью-Йорке. К тому времени там было два телевизора — и Фрэд научился читать мысли Джона. Ему пришлось это сделать, поскольку Йоко запретила Джону говорить 10 дней. Фрэд рассказывает: «Её даже не было там, но как она объяснила Шону — это нужно для очищения головы Джона. Ему также не было позволено читать газеты и пить кофе, что входило в круг его любимых вещей, он мог только смотреть телевизор с выключенным звуком.
В награду за десятидневное молчание, в течение которого Джон не мог даже звонить ей в Дакоту, Йоко отправила его одного в недельное путешествие в Кейптаун. Это было сделано по совету её консультанта (некоего человека, который изучал японскую оккультную науку и собирался ехать в том же направлении), и предположительно должно было принести удачу. Он же просто провёл время, кувыркаясь с проститутками».
Находясь в Колд Спринг Харборе, Фрэд сделал фото Шона и Джона в их новой прогулочной яхте. Но Йоко никогда не узнала даже годы спустя, что они перевернулись, когда Фрэд сидел на руле. «Ветер усилился, и у нас сразу возросла скорость», — говорит он. «Я слишком резко нажал на руль, и в следующий момент мы оказались уже в воде. Джон плавал вокруг Шона, на котором, слава Богу, всегда был спасательный жилет, и поддерживал его. К счастью, с нами был инструктор, он вернул яхту в нормальное положение, и мы взобрались обратно. Опасаясь, чтобы Йоко не выкинула чего-нибудь, узнав о происшедшем, Джон всем говорил, используя для неё любимое прозвище: «Не говорите ничего маме».
Джон и Йоко ещё любили приезжать на их виллу в средневековом стиле на Палм-Бич, Флорида. Она называлась Эль Солано, и в ней было два плавательных бассейна. Фрэд сопровождал их в марте 1979, когда к Джону приехал Джулиан, его сын от первого брака с Синтией. Он прилетел из Северного Уэльса, чтобы отпраздновать свой 16 день рождения.
«Джон наслаждался тропическим климатом», — говорит Фрэд, вернувшийся туда вместе с ними в феврале 1980. — «Дом стоял отдельно, и они могли быть самими собой».
По магазином до упада«Джон любил плавать с Шоном, но более всего он любил ходить по магазинам. Однажды в преддверии дня рождения Йоко во Флориде он пошёл по магазинам и всячески её расхваливал, пока она мерила один наряд за другим. Он накупил дорогой одежды на 30 тыс. долларов за 30 минут. Йоко купила одну вещь из всех, которые она примеривала. Я сидел там, удивлённо посасывая винцо. Джон и я вынуждены были купить два больших кофра, чтобы упаковать одежду и послать в Нью-Йорк. Когда они прибыли в Дакоту, там уже не было свободного места в шкафах и ящиках. Мне пришлось купить две вешалки и установить их в апартаментах по соседству, купленных ими в качестве кладовки. Там хранились памятные вещи, связанные с Битлз, хлам и сокровища.
Они любили покупать одежду и никогда ничего не выбрасывали. У Джона было несколько галстуков, но он отдавал предпочтение одному, оставшемуся ещё со школьных времён. Кажется, на нём были жёлтые полоски, и если он когда-нибудь терялся, именно я должен был его искать. Он носил всего несколько в ещей постоянно, но это не останавливало его от того, чтобы покупать ещё. В самом акте покупки он находил удовлетворение — сама по себе вещь была не важна».
День рожденияФрэду платили 175 долларов в неделю, примерно половину того, что получает человек его возраста с университетским образованием. Но ему нравилась работа — как никак она была связана с самым удивительным и эксцентричным человеком в мире.
9 октября 1980 года Джон отмечал 40-летний юбилей — последний в его жизни. Шону исполнялось 5 лет в тот же день. Йоко была убеждена, что родившийся с помощью кесарева сечения в тот же день, что и отец, сын должен унаследовать душу отца.
Фрэд фотографировал на праздновании. Джон надел шляпу, сделанную из бумажного пакета с цифрами 40, с оранжевыми тесёмками. Один из подарков для него представлял собой пластиковую имитацию его любимого кушанья, суши — японское национальное блюдо из риса и сырой рыбы.
«Думаю, что Джон и Йоко провели в студии целую ночь»,[3] — говорит Фрэд. — «Они вернулись домой на рассвете и не были настроены на праздник, поскольку они заканчивали альбом “Double Fantasy”. Но торт был куплен, и Йоко попросила кого-то организовать подарок. Они наняли самолёт, чтобы тот пролетел над Центральным Парком и вывел на небе надпись «С днём рождения, Джон и Шон». Все мы пошли на крышу смотреть, кроме Джона, который рухнул от утомления в своей спальне».
Наибольшее волнение в последующий месяц вызвало появление в доме Ринго Старра.[4] На кухне Фрэд в последний раз сфотографировал двух экс-Битлов вместе. Он рассказывает: «Это был поляроид. Джон притворно ухмылялся, Ринго хмурился и выглядел не очень хорошо. Потом Джон рассказал мне, что у Ринго удалили несколько футов кишечника, и он едва не умер во время операции».
Некоторое время спустя, Ринго приехал снова со своей тогда ещё подругой Барбарой Бах. 8 декабря Джон был застрелен, и Ринго поручили сказать Шону, что его папа умер, поскольку Йоко не могла смотреть сыну в глаза. «Офис заполнили адвокаты, там же находился и музыкальный бонза Дэвид Гэффен, но никто не проявлял явного огорчения. Атмосфера весьма напоминала деловую. Кажется, никто не выражал даже доли печали, и я ни разу не видел плачущей Йоко или кого-то ещё. Когда я заплакал, другие члены команды посоветовали мне прекратить это.
Однажды Джон сказал мне, что ему было предостережение о том, что он умрёт насильственной смертью. Он сказал: «Быть застреленным, быть убитым — не самый худший способ умереть. Это хороший способ, потому что он вроде современного распятия. Впоследствии ты можешь возродиться с чистой кармой».
Я никак не могу отделаться от мысли, что он вернулся к нам в другом виде. Может быть, уже есть одарённый ребёнок, который унаследовал талант Джона и который в один прекрасный день свершит революцию в поп-музыке, как это сделал Джон, создав Битлз».[5]

Перевод © А. Коршун, 2004




1 Вспоминает сам Фред: «Я был нанят ассистентом к Джону в 1979-м. Йоко провела, в общем, довольно поверхностное собеседование, потому что она уже решила взять меня. Она знала, что у меня день рождения на другой после Джона, к тому же мой дядя был ее давнишним другом. Она только очень туманно сказала мне, что я буду делать покупки, помогать Джону готовить нгатур-рис и отвечать на телефонные звонки. Кончилось тем, что я управлялся с ее офисом и ездил с Джоном на Бермуды, Палм-Бич и Лонг-Айленд. Это была напряженная работа, иногда по 24 часа в сутки».

2 Фред: «Джон говорил о Битлз временами, когда мы катались в машине, а в это время по радио звучала какая-нибудь Битловская песня. Он мог говорить, скажем, о сессии звукозаписи — о чем в голову взбредет. У него были сложности, что касается Битлз. Он хранил множество хороших воспоминаний, но и застарелую обиду. Главное, Джон знал, что с Битлз сделал, возможно, некоторые из своих лучших вещей. Он вовсе не списывал этого со счетов, и очень гордился этим. Он чрезвычайно критично относился к своей работе; он был самым строгим своим критиком. Некоторые песни, которые люди считают великими, он называл чепухой. Это всегда поражало меня. Но у него было море нежности к каждому Битлу в отдельности. Он больше всего любил Ринго; он всегда был ближе всего к нему. Ринго не относился к нему, как к музыканту. Они остались друзьями до самого конца. С Джорджем у него были некоторые проблемы. Была кое-какая драчка, уходящая корнями еще к Бангладешскому концерту, когда Йоко захотела выступить на нем, а Джордж ей не позволил, так что это послужило поводом для трений. Джон как-то сказал мне, что любит Пола, как брата, но Пол ему не нравится. С ним у Джона было особенно много проблем из-за родственников Пола. Истмэны словно стояли между ними, и все же они были очень привязаны друг к другу. В общем, я бы сказал, что он как-будто бы отгородился от всего этого периода».

3 Фред о “Double Fantasy”: «Меня удивило то, что он смог вернуться к музыкальной деятельности, потому что в течение предыдущего года, пока я был с ним, он оставался совершенно пассивным, так что я был потрясен, когда он взялся за альбом. Но, раз уж он начал работать, то превратился в того, кого я люблю считать настоящим Джоном Ленноном — необыкновенно созидательным, одержимо преданным работе, сочиняющим день и ночь. Он, в основном, сочинял за пианино, пока не находил нужных аккордов, а потом делал другую серию демо — на гитаре, добавляя ритм-трэк. Я видел его в его лучшую пору, когда он занимался тем, что действительно любил. Я постоянно находился в состоянии потрясения, потому что я сначала слышал демо в рудиментарном виде, а потом, когда слышал позднее демо с ритм-трэком, то бывал просто «унесен»: я видел, что он абсолютно точно знает, что делает. У себя в голове он слышал готовую песню. Мне посчастливилось быть с ним в нью-йоркских «Хит-Фэктори» и «Рекорд-Плант», когда он записывал альбом. Он точно знал, чего он хочет и знал, как этого добиться; окончательные версии этих песен просто потрясающи. Немного грустно только, что не все эти песни по-настоящему честны, только “Watching The Wheels”, “Losing You” и “Face It”, которая даже не вошла в “Double Fantasy” (Йоко издала ее на “Milk and Honey” в 1983 году). Это были настоящие, реалистичные песни. Многие другие, как, например, “Woman”... Это красивейшая, великолепно звучащая вещь, но это пропагандистская песня. “Starting Over”, несомненно, была стилизована в расчете на рынок. Как Джон рассказывал мне, он смастерил её по некоей формуле, используя кусочки из Элвиса Пресли и Роя Орбисона, чтобы получилась знакомо звучащая песня, которая могла бы захватить людей. Так что сам по себе альбом был для Джона компромиссом, и его это беспокоило, но он знал, что пластинка станет большим хитом: просто не могла не стать. Я имею в виду, первый за пять лет альбом Джона Леннона! Люди были в восторге, слушая его, но, с другой стороны, Джон сомневался, потому что он знал, что это не вполне честный альбом. И все же, он им гордился и работал, как оглашенный».

4 Фред о взаимоотношениях Джона и Ринго: «Джон с Ринго были очень близкими друзьями. Они понимали друг друга. Они через многое прошли вместе, и у них было друг к другу взаимное уважение. С Ринго Джону не нужно было ничего изображать. Он просто мог быть самим собой. Для Ринго это был тяжелый период, когда я видел их вдвоем. Он только что перенес операцию и выглядел ужасно. Ему было не очень-то хорошо, и Джон старался подбодрить его, словно старший брат, хотя, кажется, на самом деле Ринго старше Джона. Было видно, что они очень привязаны друг к другу и уважают друг друга. Они были, как старые бойцы, вместе прошедшие через безумные времена. Они оба выжили. Так чувствовалось при взгляде на них: они оба «выживатели» [survivers]. Они делили вместе хорошие времена».

5 Ответ Фреда на вопрос, что же за человек, в конечном итоге, был Леннон: «Мученик. В нем было так много всего, он так разрывался на части, что сам не мог понять, кто же он. Он не знал, чего он хочет, и находил выход в том, что снимал с себя ответственность за свою жизнь и передавал ее Йоко, целиком и полностью. Он слишком дорого поплатился за это. Как он сказал в песне “Woman”, «моя жизнь — в твоих руках». Он действительно верил в то, что Йоко позаботится о нем, и он ей полностью доверял. Он слепо верил, и, я думаю, он слишком дорого поплатился за это».

Итак, ради чего была написана песня Imagine?

Джон написал это с очень глубокой любовью к человечеству и беспокоясь за его будущее.

Считаете ли Вы, что сегодня эта песня ещё актуальнее, чем была в то время, когда она была написана?

Да, она становится всё актуальнее, не так ли? Но она всегда была актуальна; однако я надеюсь, что однажды её больше не нужно будет петь. Это — песня о заинтересованности в улучшении мира, и я думаю, что она эффективна.

Как Вы думаете, изменилось ли всё к худшему по сравнению с тем временем, когда эта песня была написано?

Я не сказала бы, что всё плохо. Но я думаю что происходит большая конфронтация. И мы действительно должны видеть, что кто-то противостоит этому и делает что-то, чтобы произошли перемены к лучшему.

Как Вы думаете, может ли каждый из нас что-то сделать на личном уровне?

Да. Я считаю то, что делает каждый из нас, влияет на мир. Я знаю, что большинство из нас думает, что мы не можем ничего сделать, что это — забота политических деятелей или чья-то ещё. Но это совершенно не верно. Политические деятели — в каком-то смысле наше отражение... Но мы должны всегда знать, что каждый из нас играет роль в изменении мира.

Что же должен сделать каждый?

Для океана важна каждая капля. От нас требуются очень простые вещи, и я Вам скажу, какие. Каждый день делайте то, от чего Ваша душа поёт. И если Ваша душа в такой депрессии, что Вам не до песен, тогда сделайте что-то, что заставит душу другого человека петь... Это может быть столь же просто, как сделать телефонный звонок. Если Вы продолжаете делать это в течение трех месяцев, Вы увидите невероятные изменения в своей жизни. Ваша жизнь полностью изменится. А раз изменилась Ваша жизнь, ну что ж, точно так же может измениться и мир.

Как жизнь одного человека?

Да. Как жизнь одного человека. Но мы должны измениться все вместе.

И что происходило с Джоном, когда он написал Imagine?

Он глубоко задумывался о вопросах будущего человечества. И планеты. Им двигала любовь — эта глубокая, сильная любовь — к человеческому роду и его будущему.

По Вашему мнению, что эта песня значит для нынешнего поколения?

Наряду с тем, что проповедовали Ганди и Мартин Лютер Кинг, Imagine — очень мощное утверждение, которое будет жить в наших детях, и это поможет им.

Каким Вы представляете себе мир?

Я мечтаю о том, чтобы все жили в мире.

Поговорим немного о значении и цели кампании Imagine...

Imagine — замечательная кампания. Я просто в восторге от неё. Я обнаружила, что многие дети, даже пятилетние или шестилетние, знают слова “Imagine”. Это — удивительный мир. Проводя кампанию Imagine во всем мире, и прося детей различных стран спеть это песню, мы заставляем детей объединяться. И я думаю, что это красиво.

Я решила, что очень важно согласиться на кампанию Imagine ради Amnesty International. Я всегда уважала их действия и высокие идеи. То, что они делалают, всегда очень эффективно, мудро, и с очень хорошими намерениями и энергией.

Вы согласились перезаписать Imagine с детьми со всего мира. Почему, по Вашему мнению, так важно услышать, как дети поют эту песню теперь?

Исполняя песню Imagine, дети узнают о правах человека... О важности мира во всем мире ... И что мы все вместе работаем над этим. Мы — это все мечтатели, создающие мир будущего, красивый мир будущего для самих себя непосредственно и для наших детей.

Вы почувствовали, что пришло самое подходящее время для такого послания?

Ну, мы знаем, как напряжена международная ситуация, мы все об этом знаем... Происходит много такого, что заставляет нас полагать, что это может привести к крайне отрицательной ситуации. Так что нам действительно нужно поспешить. Для этого мы должны точно знать, что мы работаем вместе над этим. Знаете, самое интересное, что даже когда мы спорим друг с другом, наши сердца бьются в унисон. Мы должны знать, что мы — часть единого целого, мы — должны быть вместе. И всем, что мы делаем, мы влияем друг на друга.

Каковы Ваши пожелания кампании Imagine?

Моё пожелание — объединяться, учитывая, что люди могут многое, мы вместе можем сделать многое.

Несколько слов в заключение?

Представьте себе более безопасный и мирный мир. Представьте себе, что все мы живём в мире.


__________________________________________________________________________________

Эксклюзивное интервью Йоко Оно
для Absolute Elsewhere

Йоко Оно отпраздновала свой 70-й день рождения 18 февраля 2003 года, и она поделилась некоторыми мыслями, касающимися достижения ею этой вехи, своих более положительных отношений с публикой и прессой, а также многого другого...
Читайте эксклюзивное интервью, взятое Джином Титерсом для Absolute Elsewhere.

Похоже, что пресса теперь пишет о Вас более позитивно по сравнению с тем, что о Вас писали раньше.
Меня иногда до сих пор довольно жёстко критикуют, но вообще я думаю, что произошёл большой благоприятный поворот, и я очень рада этому. Я очень благодарна за это.
Вы считаете, что это происходило постепенно с начала восьмидесятых, или на самом деле Вам стало везти только прошлые несколько лет?
Возможно, это произошло за последние несколько лет, людям стали нравиться мои работы. Это действительно очень приятно. Сразу после того, как Джона не стало, я думаю, люди, конечно, отнеслись с пониманием к тому, что я осталась одна. Но это — совсем другое.
То есть Вы считаете, что после того, как Джон перешёл в иной мир, люди стали думать о Вас добрее?
Я думаю, многие успокоились от того, что я больше не была с Джоном. То есть те, которые не могли смириться с фактом, что Джон был со мной. Мы с Джоном расстались при очень трагических обстоятельствах. Но расстались.
Никогда не слышал, чтобы Вы говорили что-нибудь подобное раньше... Итак, возможно, люди успокоились, что Вы больше не были с Джоном, потому что он ушёл из этого мира. Вы действительно так считаете?
На самом деле нет, я много думала о различных причинах, по которым люди могли бы быть очень любезными по отношению ко мне. И вообще, я считаю, что люди по природе своей добры. То, что я сказала, было всего лишь небольшой шуткой, вот так-то (мы оба смеёмся над этим).
Я разговаривал с Эллиотом Минцем в декабре прошлого года, и я спрашивал его обо всех нападках, которым Вы подверглись в начале ваших отношений с Джоном. По его словам, Вы сказали ему, что видели в этом опыт изучения... Учиться смотреть внутрь себя, чтобы понять, что же заставляло людей действовать так негативно по отношению к Вам.
Да, это был опыт изучения. Я по-прежнему уверена в этом. Раньше я была словно в башне слоновой кости, и я не знала, что такие вещи могли случиться. Будучи с Джоном, я по-настоящему соединила себя с миром. Я наблюдала мир, вместо того, чтобы заглянуть внутрь себя.
Ведь сейчас достаточно много времени пошло, чтобы все те нападки, которые Вам с Джоном пришлось перенести, стали отдаленным воспоминанием для Вас?
Я думаю, что через такую невероятную, странную конфронтацию, скажем так... Или общение, называйте, как хотите... Но люди начали понимать меня. Я думаю, что между нами сейчас больше понимания.
Можно вспомнить Ваше судебное разбирательство в сентябре (2002) и задать Вам несколько вопросов о нём?
Конечно.
Что Вы чувствовали, когда выиграли это дело и фактически получили всё назад после такого долгого времени?
Это меня успокоило. Ведь такое долгое время мне пришлось страдать и испытывать боль из-за этого. Да, я теперь спокойна.
Закончилась ли эта глава для Вас? Существуют ли сейчас какие-то проблемы с Фрэдом Симaном?
Нет, никаких проблем больше не предвидится.
Доминик Дюнн написал прекрасную статью про Вас для “Vanity Fair” под названием «Йоко Оно похитила моё сердце». Он был в зале суда, и он написал о своём положительном впечатлении от Вас.
Я читала это. Это было очень мило с его стороны. Он понял ситуацию, и он был очень любезен. При желании он мог бы быть очень неприятен. Это зависит от подхода к ситуации, и я думаю, что он подошёл к ней с добротой.
Казалось, что все были на Вашей стороне и были счастливы, что дело разрешилось в Вашу пользу.
Да просто люди пытались быть объективным в этом. Но я думаю, что Фред Симан фактически нанёс большой непосредственный вред своему собственному положению, раскрыв больше, чем он хотел. Я чувствовала, что судья и жюри очень справедливы к нам.
18-ого февраля Вы отметили свой 70-й день рождения. Вы размышляли об этой особой вехе?
Да, несомненно. Но я отношусь к тому типу людей, которые всегда заняты и погружены в свою собственную работу и свою жизнь, так сказать. Знаете, люди говорят: «Вот будет мне тридцать, что же я тогда буду делать?» Я не переживаю из-за мыслей о каких-то там вехах.
Так что Вы не чувствуете особой разницы?
Когда мне исполнилось 60, это абсолютно не тревожило меня. И по сути, нынешний возраст меня тоже не тревожит, но появились какие-то новые эмоции. Мне было скорее любопытно, буду ли я подвергнута дискриминации со стороны мира из-за своей возрастной группы... Из-за такого большого количества лет. Но тогда я поняла, что всё в порядке. И я хочу сказать людям, которые ещё не достигли этого возраста... Ведь большинство фанатов Джона Леннона, и, возможно, фанатов Джона и Йоко, моложе меня... Я хочу сказать им, что этот возраст замечателен. Он хорош. Вы не должны бояться его. Фактически, жизнь улучшается.
По моему впечатлению, Вы остались очень моложавой, не только в плане физической формы, но и в плане Вашей философии и взглядов. У Вас есть какой-то секрет?
Я всегда с головой уходила в то, что я люблю делать. И в этом черпаю жизненные силы. Так или иначе я всегда делаю то, что я люблю делать и прилагаю все усилия к этому. Я думаю, таким образом остаёшься самой собой. Вряд ли я сама такая уж сильная или храбрая. Во мне много слабости. Но я не особенно стыжусь этого.
Я недавно услышал Ваши танцевальные ремиксы, и это, конечно, «сегодняшний день», без всякого сомнения. У Вас есть планы продолжать работать над ними?
Один ремикс, потом ещё один, потом ещё... (Xихикает.) Это — то, что мне нравится теперь, это чудесно.
Пока Вы обработали Open Your Box, Kiss Kiss Kiss и Yang Yang. А Вы не собираетесь делать Walking on Thin Ice?
Да. Эта песня выйдет совсем скоро. Но это — все, что я пока знаю, на самом деле.
Расскажите о Вашей работе с сегодняшними, ультрасовременными группами... Я знаю, что она имела место.
Это просто фантастика. Помимо концертного турне, которое я провела с моим сыном Шоном и его друзьями, этими артистами и группами были сделаны эти клубные ремиксы, и я была очень, очень удивлена и счастлива из-за этого. Они все пришли ко мне и сказали: «Позвольте нам сделать это, ну позвольте нам сделать это!» И я подумала, что это было бы чудесно. Они все проделали невероятную работу.
Расскажите о работе на сцене с этими группами?
Ну, я уже упомянула Шона и его друзей. Мы провели очень длительное концертное турне по США, Европе и Японии. Это было пять лет назад. Потом было шоу в Японии, но с тех пор никаких концертных турне с группой не было. Возможно, я займусь этим в следующем году. Я настолько занята в этом году, я не думаю, что смогу всё совместить.
То есть в ближайшем будущем Вы собираетесь сотрудничать в музыкальном плане с Шоном?
Это возможно. Может, не в ближайшем будущем. Но никогда не говори «никогда». Я не думаю, что мы откажемся от этого. Может, в следующем году.
Как Вы думаете, как Джон отнёсся бы ко всему этому? То есть к тому, что Вы все еще «в строю»?
Если он наблюдает за нами сверху, я уверена, что он гордится мной.
А как он отнёсся бы к Вашему сотрудничеству с Шоном?
Я вообще считаю, что это решение было принято совсем не нами. Это Джон устроил всё это оттуда... (Смех.)
Можно задать Вам несколько вопросов о споре вокруг авторства песен Леннона/Маккартни?
Да.
Этот вопрос был сильно раздут прессой?
Я полагаю, что да.
Вы согласны с той переменой мест имён, которую требовал Пол?
Да ладно, Вам же известна моя позиция. А мы действительно должны обсуждать это?
Нет, давайте тогда избежим этого.
Я тоже так думаю.
Хочу спросить у Вас кое-что о Джоне.
А вот это можно.
Его нет среди нас уже 22 года, но такое ощущение, что это было вчера. Он действительно словно присутствует в мире.
О, несомненно.
Кажется, все эти годы он незримо присутствовал, более или менее явно. Поделитесь своими мыслями по этому поводу, по какой же причине память о нём настолько жива?
Он был очень талантливым человеком, и его работы были столь вдохновенными, и он также вдохновлял других людей. И это продолжается. Он вдохновляет людей даже теперь. И в каком-то смысле так будет всегда, потому что его работы окрыляют. Люди получают так много хорошей, положительной энергии от этих работ.
Я полагаю, что люди, которые относятся к первому поколению его поклонников, каковым являюсь и я сам, никогда не позволят ему быть забытым, но и каждое новое поколение открывает его для себя.
Это удивительно, насколько даже нынешние дети, подростки, увлечены работами Джона.
Я слышал, что Вы собирались выпускать еще часть музыки Джона в этом году (2003). Является ли этот слух правдой?
Диски Джона выпускаются каждый год. Я езжу в Лондон, в студию Эбби Роуд, помогать ремиксировать песни. Мы собираемся выпустить кое-что в конце этого года.
Вы знаете, каким будет этот альбомом?
Мне не хотелось бы говорить об этом теперь. Я должна поехать в Лондон и увидеть, как обстоят дела.
У Вас есть какие-то планы выпустить что-нибудь типа антологии, с купюрами и демо-записями?
Может быть позже... Намного позже. Я ведь уже выпустила Антологию Леннона, и она заняла очень много времени... Представляете, сколько работы? Что интересно, когда я выпускаю что-нибудь, журналисты сразу спрашивают: «Когда Вы собираетесь выпускать следующую вещь?» Ребёнок только родился, а у тебя уже спрашивают: «Когда будешь рожать следующего?» (Смех.) И хочется сказать: «Пусть сначала этот ребёнок немного подрастёт».
Я понимаю, что это — всего лишь Ваши планы, но мы все ждём больше материала.
Хорошо, тогда скажу так: вы не будете разочарованы, материала будет предостаточно.
Относительно искусства Джона — Вы регулярно добавляете новые экспонаты к коллекции?
Мы работаем над этим.
Я стараюсь идти в ногу с ситуацией, у меня даже есть несколько экспонатов.
Замечательно. Но фактически нельзя держать их у себя. Большой плюс галерей — это то, что можно просто пойти и посмотреть картины, а не платить за них огромные деньги.
(Интервью прервано помощником Йоко.)
Мне пора. Но Вы можете задать еще два вопроса, если хотите.
Хорошо. Я хочу Вас спросить вот о чём: есть ли у Вас планы издать книгу искусства Джона, наподобие вашей недавней книги «Да Йоко Оно»?
Это возможно. Но понимаете, эта книга включает в себя мои работы, сделанные в шестидесятых. И всё это было издано в 2000 году. Потребовалось 40 лет, чтобы книга вышла. Я не думаю, что в случае с Джоном вы должны ждать 40 лет, но создание стоящей коллекции займёт время.
Напоследок спрошу вот о чём: что Вы хотели бы сказать людям во всём мире в той ситуации, когда усиливается терроризм и существует потенциальная опасность ещё одной войны?
Хм. (Очень мягко.) Пусть у вас всё будет хорошо. И у меня тоже.

Интервью Джона и Йоко Энди Пиблзу (радио BBC-1, 6 декабря 1980 г.)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Первоначально Энди Пиблз и я планировали посетить Нью-Йорк для записи интервью с Дэвидом Боуи (программа «Радио-1» 5 января 1981 года). Незадолго до нашего отъезда мне подумалось, что нужно воспользоваться случаем и взять интервью также у Джона Леннона с Йоко Оно. Они уже несколько лет не беседовали с представителями радио, но ввиду выпуска их нового альбома они, возможно, согласились бы встретиться с нами. При содействии «WEA Records» в Британии и «Geffen Records» в Нью-Йорке было договорено, что мы сможем поговорить с Джоном и Йоко в субботу 6 декабря 1980 года в студии «Фабрики хитов», где они записали свой последний альбом.
Было бы уже хорошо, если бы они уделили нам полчаса, однако интервью длилось более трех часов, и мы еще долго продолжали беседу за столом. Джон был в хорошем настроении, он явно наслаждался жизнью и жадно выслушивал все новости с родины.
Мы вернулись в Лондон к завтраку во вторник 9 декабря и были встречены страшным известием об убийстве Джона. В этот день многие часы на «Радио-1» были посвящены его музыке, включая специальный выпуск в одиннадцать тридцать утра, в котором Энди Пиблз представил краткие выдержки из интервью, неожиданно приобретшего новую остроту.
Данная книга представляет собой полную запись интервью, которое впервые было передано по «Радио-1», с соответствующими музыкальными вставками, в пяти частях по воскресеньям, начиная с 18 января 1981 года.
Все гонорары с продажи этой книги пойдут на благотворительные цели, назначенные Йоко Оно и Энди Пиблзом.

Пол Уильямс,
Старший продюсер «Радио-1»

ВВЕДЕНИЕ

Ранним утром в воскресение 7 декабря 1980 года я тряс руки и прощался с Джоном и Йоко Леннон. Мы стояли у входа в ресторан мистера Чау в Нью-Йорке. Джон обещал мне, что свяжется со мною, когда приедет в Лондон в начале 1981 года, и, возможно, выступит в моей утренней программе по «Радио-1». Я сказал, что ему не надо звонить — пусть приезжает в любое время удобное для него.
Наша компания из шести человек провела пару изумительных часов за ужином. Мы смеялись и шутили, веселые и довольные нашей вечерней работой. Никогда не забуду этого.
Уикенд в Нью-Йорке включал интервью с Ленноном и Дэвидом Боуи и прямой репортаж в Британию из Нью-Йорка. Это была, говоря без преувеличения, огромная удача.
Когда мой продюсер Пол Уильямс впервые изложил этот план, я одновременно почувствовал радость и опасение. Мы прибыли в четверг 4 декабря, а в пятницу встретились с Йоко, чтобы обсудить предстоящее интервью. Она поделилась со мной, что Джона немного нервирует наша встреча. Пять лет затворничества сделали свое дело: перспектива дать первое крупное интервью для радио несколько угнетала его. Я сказал Йоко, что тоже немного волнуюсь, и, по-моему, это доставило ей некоторое удовольствие.
На следующий вечер, в шесть часов, я пожал руку Джону Леннону в студии «Фабрика хитов», где они с Йоко записали «Двойную фантазию». С этого момента я понял, что все будет хорошо — но я и не предполагал, насколько хорошо. Джон проявил себя самым прекрасным собеседником, с каким мне когда-либо доводилось встречаться. Надеюсь, прочитав нижеследующие страницы, вы испытаете те же чувства, которые я пережил за те три с четвертью часа перед микрофоном.
Я всегда буду вспоминать о встрече с человеком, полным уверенности, искренности, юмора и любви — да, любви — любви к жизни и глубокой, нежной любви к своей жене Йоко и сыну Шону.
Леннон оставил после себя величайшую музыку в моей жизни, музыку, которой будут дорожить наши дети и дети наших детей.
Мир популярной музыки в Великобритании оплакивает одного из своих величайших сыновей — и он говорил только об одном: «Дайте миру шанс!»

Энди Пиблз
ИНТЕРВЬЮ

Энди Пиблз: Джон и Йоко, это более чем удивительно — разговаривать с вами после долгого, долгого перерыва. Перед тем, как включить магнитофон, мы предавались воспоминаниям.
Джон: Верно.
Энди Пиблз: И, Джон, ты рассказывал о «Субботнем клубе», так что память еще работает.
Джон: О, память работает очень и очень хорошо, с возрастом она улучшается, проясняется.
Энди Пиблз: Ты помнишь те славные дни.
Джон: Мы с Берни Эндрюсом (продюсер, который работал с «Битлз» в начале 60-х) — как я только что говорил — мы услышали кое-какие записи — должно быть, кто-то нелегально передал их Берни — в Америке. Я слышал «Субботний клуб». Мы сделали уйму вещей для «Субботннего клуба». Весь тот материал, который мы исполняли в «Пещере», в Гамбурге и так далее. Были неплохие вещи, к тому же хорошо записанные.
Энди Пиблз: Но интересно то, что вы…
Джон: По-моему, мы исполняли «Трех королей».
Энди Пиблз: Неужели? Они до сих пор есть в твоей коллекции?
Джон: Да, по-моему, я раздобыл пиратскую запись с этой вещью, но не уверен, потому что я покупаю пиратские пластинки и ставлю их на полку. Я не слушаю их. Я храню их.
Энди Пиблз: Тогда они все в идеальном состоянии.
Джон: Да, записанные в Швеции и так далее — там, где давались хорошие концерты.
Йоко: Тебе не кажется, что у него появился американский акцент?
Энди Пиблз: Нет. Вовсе нет. Наоборот, я очень удивлен, что речь Джона звучит совсем по-ливерпульски, если можно так выразиться.
Джон: Ну так… я думаю. Что… чего ты хочешь? Чего ты хочешь? Чего ты хочешь?
Энди Пиблз: Йоко, позволь задать тебе вопрос. Мы тут… мы с Джоном ударились в воспоминания. Как много все это значит для тебя? Как много… как много ты узнала от Джона о тех днях, когда вы еще не были знакомы?
Йоко: Ну, частью это тарабарщина, а частью — просто прелесть. Я узнала многое, правда?
Джон: Да, я рассказал ей почти все.
Йоко: За десять лет.
Энди Пиблз: Целая история. Нам нужно освежить в памяти людей — мне бы хотелось освежить память людей — во-первых, о том, как вы познакомились.
Джон: О, это длинная история. Йоко приехала…
Йоко: И получила сокрушительный удар.
Джон: Да, Йоко приехала в Лондон — или была приглашена в Лондон какой-то группой художников или на какой-то симпозиум под названием «Разрушение в исскустве», где… У них в Лондоне затевалось что-то грандиозное. И она… выставилась в этой галерее — как ее там?
Йоко: Галерея «Индика».
Джон: Галерея «Индика». Марианна Фейтфул…
Йоко: Джона Данбара.
Джон: Джона Данбара, бывшего мужа Марианны Фейтфул. И он… я изредка захаживал туда. Например, я побывал на выставке Такиса, который изготовлял эти фонари и продавал их за огромные деньги. Так, всякая дрянь. Но они прислали мне проспект, или он позвонил мне — не помню уже — насчет этой японки из Нью-Йорка, которая собиралась исполнить «событие» или «хэппенинг», сидя в мешке. Я подумал, хмм, ясное дело, секс. Я приехал и это выглядело довольно забавно, потому что меня привез шофер в автомобиле марки «СС Купер-мини» с затемненными окнами. Росту в шофере было футов восемь, и вот, представьте себе, подкатывает «Мини», вылазит здоровенный детина и открывает дверцу, и я вхожу. И это накануне открытия, и…
Йоко: А я была в подвале.
Джон: Она была в подвале. Я не… я думал, там никого не будет.
Энди Пиблз: Просто в подвале, не в мешке?
Джон: Нет, она была не в мешке. Итак, я вхожу…
Йоко: Я готовила выставку к открытию.
Джон: Несколько гвоздей на подставке и яблоко на подставке — «космическое» — и просто странного вида предметы. Похожие на вещи в столе находок и покрашенные в белый цвет, с маленькими записками на них. Джон Данбар водил меня по залу, а я смотрел… что… почем это? Сотню фунтов за кулек с гвоздями? Ты шутишь? Почем яблоко? 200. Я сказал…
Йоко: Свежее яблоко.
Джон: Ах, свежее, большое спасибо. 200 фунтов за свежее яблоко? Я сказал… я счел это… счел это мошенничеством. Что за чертовщина в самом деле! Я спускаюсь вниз, а там несколько этих… должно быть, ассистенты, но я подумал, что это… посетители разлеглись на полу. Как бы то ни было, Данбар пытался навести такой порядок, хоть какой-то порядок… потому что он считает, что «миллионер-битл» явился сюда покупать. И он представляет меня этой странной японке. В мешках ничего не происходит. А я-то жду оргию. В мешке. Ведь что-то должно произойти в мешке, этакое психоделическое. Но все тихо. И он представляет меня ей. И я сказал: «Ну, так где же хэппенинг, событие?» Она протягивает мне маленькую открытку. На ней написано «Дыши». И я сказал (тяжело дышит) — «Так что ли?» Она говорит: «Да, именно так». Тогда я ищу, что бы такое сделать и вижу штуку под названием «Молоток и гвозди» — доска с молотком на цепочке и внизу куча гвоздей. Я спросил: «А можно забить гвоздь?» Она говорит: «Нет». Тут же Данбар отводит ее в сторону…
Йоко: Это было накануне открытия выставки. Я не хотела, чтобы кто-то к чему-то прикасался.
Джон: Верно. И он отводит ее в угол и говорит: «Это же миллионер. Знаешь, кто он?» Она не знала, кто я такой.
Йоко: На самом деле он ничего не объяснил. Он просто пытался… как бы намекнуть. Этак, глазами, глазами.
Джон: Ну, во всяком случае, она подошла ко мне и сказала, что я могу забить один гвоздь за пять шиллингов. Я сказал: «Ты… я дам тебе воображаемые пять шиллингов и забью воображаемый гвоздь. Хорошо?» Вот тогда-то мы и попались. (поет) Да-да-да-да.
Энди Пиблз: Неужели, так просто?
Джон: Но прошло еще много времени, прежде чем мы… я хочу сказать, что мы оба были застенчивыми. В следующий раз мы встретились на открытии выставки Клэса Олденбурга с уймой этих мягких… как их там? Предметы, вроде игрушек из резины и тому подобного хлама. И там мы снова встретились и обменялись взглядами. Но по-настоящему мы встретились только через восемнадцать месяцев.
Энди Пиблз: Ты не помнишь своего настроения в те дни, Джон? Был ли ты счастлив как музыкант? Был ли ты удовлетворен жизнью?
Джон: В каком году? В 66-м?
Йоко: В 66-м.
Джон: Тебе придется напомнить мне, что Битлы...
Йоко: В конце…
Джон: ...выпустили в то время, и тогда я скажу тебе, что это было после фильма «Как я выиграл войну», все мои воспоминания ассоциируются с творчествам.
Энди Пиблз: Недавно Ты высказался в прессе, что в тот период ты искренне хотел уйти из Битлз. Слишком большой гнёт.
Джон: Ага. Только не столько...
Йоко: О, я не знала, что...
Джон: ...гнёт, сколько скука. После последнего турне Битлз, в 65-м, по-моему, когда ку-клус-клановцы сжигали пластинки Битлз и меня выставляли сатанистом, или что-то в этом роде. Тогда мы решили больше не гастролировать, хватит. Я не собирался терпеть этого. Нервы мои были на пределе, поэтому я дал согласие Дику Лестеру заняться этим фильмом. Я уехал на шесть недель в Альмерию, Испания, просто чтобы... потому что я не знал, чем заняться. Чем заняться, когда ты не гастролируешь? Никакой жизни. Ведь я гастролировал ради...
Энди Пиблз: И это много значило для тебя, не так ли?
Джон: Ну, не то чтобы я очень уж хотел гастролировать, но я не знал, чем заняться. Чем... чем, черт побери, занять целый день, понимаешь? (Смеется.) Вот а и взялся за этот фильм, чертовски скучный, и провел там шесть недель. Но я очень боялся уйти. Я думал, ну что ж, похоже на конец. Гастролей-то больше нет. Это значит, что в будущем — пустота. Рано или поздно, я начал размышлять, чем заняться. Жизнь без Битлз — что это такое? И все те шесть недель я думал об этом. Что это… что это… что мне делать, понимаешь? Выступать в Лас-Вегасе — в кабаре? Куда податься? Именно тогда я начал подумывать об этом. Но я не представлял, что это такое, как это делается… я и не помышлял собрать свою группу, потому что такое дело даже не приходило мне в голову. Просто чем заняться, когда придет конец?
Энди Пиблз: Но в какой-то момент ты, очевидно, размышлял о том, чтобы писать музыку вдвоем. Быстро ли это случилось?
Джон: Ну да, я увлекся этой идеей сразу же, когда мы занялись «Двумя девственниками».
Энди Пиблз: Это было в 1968, разумеется, когда вы впервые…
Йоко: Но это простая случайность. «Два девственника» — простая случайность.
Джон: Да, мы пришли к «Двум девственникам» случайно, да. И все же, стоило нам… я понял, что на свете есть человек не менее сумасбродный, чем я, понимаешь, женщина с каким-то странным вокалом и способная… способная не меньше, чем я, наслаждаться нетанцевальной музыкой, или непопулярной музыкой, т.е. … ее называют авангардной, ну да название не имеет значения. То, что слушают в наушниках.
Энди Пиблз: Полагал ли ты тогда, что это авангард? Я имею в виду, тогда, в 1968, двенадцать лет назад. Считал ли ты эту музыку…
Джон: Какую? «Двух девственников»?
Энди Пиблз: … очень, очень авангардной?
Джон: Это единственное слово, применимое к ней. Но, на мой взгляд, такой ярлык, как «авангард», уничтожает самого себя. Сам факт, что авангард можно выставить, уничтожает смысл авангарда — ведь тогда он приобретает установленную форму и превращается в ритуал, это уже не авангард, но это единственное слово… это единственное слово, которое прилагается к ней и ей подобным.
Йоко: Несколько свободно.
Джон: Но я отнесся к этому только как к вариации на тему звука.
Энди Пиблз: В апреле 1969 года песня «Вернись» (Get Back) стала в Великобритании боевиком. Как ты относился к тому, что песни Битлз по-прежнему пользовались огромным успехом, хотя ты уже вступил в тот период, который привел к совершенно иным музыкальным взаимоотношениям? Имело ли это значение для тебя?
Джон: Я не принимал сознательно никаких решений. Все происходило подсознательно, и я просто записывал пластинки с Битлз — точно так же, как человек приходит на работу в девать утра. Например, Пол или кто-то другой говорил: «Пора записывать пластинку», — и я приходил и записывал пластинку, не особенно раздумывая над этим. Сейшн всегда доставляя мне удовольствие, если это был хороший сейшн. Если мы кончали во время игры, то это было прекрасно. Когда же было тоскливо, — я тосковал. Но это стало... Это превратилось в работу.
Энди Пиблз: В 1969 году, так же в апреле, вы сняли в Вене телевизионный фильм «Насилие» (Rape). Как...
Джон: Фильм был снят в Лондоне. Для австрийского ТВ.
Энди Пиблз: Верно, для австрийского ТВ. Как это случилось?
Джон: Ты хочешь, чтобы я ответил, или может она?..
Энди Пиблз: Йоко…
Джон: Это твой фильм.
Йоко: Была идея снять фильм, следуя повсюду за какой-нибудь девушкой и фиксируя все на пленку, и посмотреть, что произойдет с тем, кто постоянно на виду. И в известном смысле, я тогда об этом не думала, но... ведь идея этого фильма появилась у меня еще до того, как мы по-настоящему сблизились с Джоном, и... Но было очень интересно, что в известном смысле Битлы находились в том жe положении, и Джона постоянно преследовала камера. Но мы проделали это с той девушкой... Мы выбрали девушку... Нет, мы не выбирали ту девушку — ее выбрал оператор, и он просто ходил за ней повсюду, а она постоянно спрашивала: зачем ты это делаешь? зачем ты это делаешь? И в довершение всего они сумели достать ключ от ее квартиры...
Джон: Через сестру.
Йоко: Ах, так... Так вот — она об этом не знала и, разумеется, зашла в свою квартиру. Эти ребята по-прежнему снимали ее. И oнa взбесилась — там есть превосходная сцена, когда она говорит: «Почему? Почему это происходит именно со мной?» И она прятала свое лицо, и все такое.
Джон: В Лондон она приехала туристкой и была выбрана случайно. Каждый день мы посылали оператора на пробные съемки в napк, в Гайд-парк, и он выбирал кого-нибудь, а мы смотрели, как суетятся разные люди, которых он начиная преследовать. И наконец мы выбрали эту девушку и сказали: «Порядок, ступав назад», потому что он знал, из какого дома она вышла. И я… Она была австрийкой, кажется…
Йоко: Красивая девушка.
Джон: Красивая девушка. Утверждают, что после выхода фильма она сжала актрисой.
Энди Пиблз: И я в этом уверен... (Смех.)
Джон: Верно. Но... нас обвинили в том, что надо было поставить ее в полную известность. Но она ничего не знала.
Энди Пиблз: Перед ней открылась новая карьера, о которой она никогда и не мечтала.
Джон: А что касается мешков, тo мы приехали в знаменитый венский отель на премьеру фильма. Он вызвал скандал; австрийское ТВ еще никогда не получало такой реакции. Были жалобы. В фильме не было секса, просто постоянно… все чего-то ожидали, но ничего не происходило. Просто давление на эту девушку, когда она не выдерживает напряженности, всюду преследуемая этими странными людьми. И... но австрийцы так и не увидели нас… Что за отель? «Шоколадный пирог» — замок Габсбургов или что-то в этом роде. И мы остановились там, но мы... австрийская пресса так и не увидела нас. Мы делали все в мешках. Мы спустились на npecc-конференцию в мешке, в лифте. И на первых страницах австрийских газет все эти люди держали микрофоны перед мешком. И они говорили только одно: «Джон, это действительно ты?» Я отвечал: «Да, это я». «Но как нам узнать?» Я говорил: «Я же разговариваю с вами». Они просили: «ну что ж, не споешь ли ты песню?» Я спел «Магги Мей», a Йоко спела несколько японских...
Йоко: ... несколько японских песен.
Джон: ... народных песен в мешке. И один парень сказал: «Но я годами ждал, чтобы увидеть вас. Почему вы приехали в мешках именно в Австрию?» Я сказал: «Потому что нам так захотелось».
Энди Пиблз: Вам Действительно захотелось, но сейчас, оглядываясь назад, что ты думаешь по этому поводу? Ведь у некоторых людей это вызвало удивительную реакцию…
Йоко: Но это было так здорово!
Энди Пиблз: Сейчас-то вы улыбаетесь и хихикаете...
Джон: Нам это нравится.
Энди Пиблз: А тогда, по-вашему, вы улыбалась и хихикали тоже?
Джон: Мы... Ты шутишь? Надо бы тебе посмотреть, чем мы занимались в мешке. Мы лопались от смеха. (Фыркает.) Вот так. Эти случаи с мешками — он... один из них… в нашем «Роллс-Ройсе»… Мы не поохали на премьеру какого-то фильма, сделанного по королевскому заказу, или что-то там еще. Мы послали в мешке двух ребят из секты Хари Кришны, а все английские газеты писали: «Прибудут Джон и Йоко». Но… по той или иной причине, шофер…
Йоко: По ошибке.
Джон: ...по ошибке прибыл после принцессы Маргариты. И английские газеты писали: «Как они осмелились оскорбить королеву?!» Или принцессу Маргариту, опоздав со своим автомобилем? Но мы вовсе не планировали этого, мы сказали ребятам, если будут задавать вопросы, просто спойте им Хари Кришну; все равно подумают, что это Джон и Йоко. Они достаточно полоумны, чтобы спеть Хари Кришну. Это наверняка Джон и Йоко. Мы смотрели репортаж по телевизору и усыхались. (Смех.)
Энди Пиблз: Давайте перейдем к июню 69-го, когда «Баллада о Джоне и Йоко» заняла первое место в Британии и вошла в «десятку лучших» в Америке. Принесло ли это вам чувство удовлетворения как дуэту, что вы добилась огромного успеха в том, что с тех пор стало...
Йоко: Мы так никогда не думали.
Джон: Я об том никогда не думал. Нет, я даже не помню, что песня вышла на первое место. Нет, тогда мы как раз были в Париже.
Йоко: Мы были очень заняты делами.
Джон: Мы были... в тот период мы снимали фильмы, записывали пластинки, вдвоем, с Битлами, бед-ины — совершенно безумные вещи.
Энди Пиблз: Но не хотели ли вы... не хотели ли вы обособиться как два человека? Я хочу сказать, что ты упомянул...
Джон: Нет, ведь «Баллада Джона и Йоко»… мы записали ее с Полом. Он был... он играл на басе и барабанах, а я играл на гитаре и пел.
Энди Пиблз: Но не было ли у тебя такого чувства, что к тому времени Джон и Йоко хотели пойти своим путем и создавать собственную музыку?
Йоко: Нет, мы так не думали. Ничего определенного в этом роде. Мы просто были заняты и увлечены своими делами. И так вдохновенно, что, вероятно, все произошло само по себе и...
Джон: Да. Она была рядом, и мы… будь Битлы потерпимее к ней, возможно, что-то и вышло бы. На съемках «Let It Be» была пара. Джем-сейшнов с Йоко и Битлз, но они, разумеется, так и не вошли в фильм. Сейчас-то я все понимаю, но тогда мы думали, а почему бы не... Она просто хотела принимать во всем участие.
Йоко: Это был фантастический джем.
Джон: …Просто участвовать во всем, что происходило. И мы никогда сознательно не разделяли себя и их. Мы просто создавали музыку.
Энди Пиблз: Ты сказал, что они были нетерпимы, Джон. Оттого, что они боялись вмешательства или оттого, что они боялись, что вы вдвоем в конечном итоге пойдете своей дорогой, и это будет конец?
Джон: Понимаешь ли... я не знал, поступали ли они сознательно. Оглядываясь назад, я понимаю, что вот четверо очень близких друг другу ребят, и женщины... наши жены и подружки — это были женщины старомодного типа, которых мы все знали и любили, те, кого...
Йоко: ... знали и любили.
Джон: ... которые все время на кухне, с ребенком, и ты никогда… и они никогда не приходили на сейшны. Жен мы видели только на премьерах и... когда они делали прически. И вдруг мы все время вместе. Бормочем и хихикаем в углу и записываем «Двух девственников», и залазим в мешки, и Пол, Джордж и Ринго говорят: что за чертовщину они вытворяют? что с ними случилось? И я совершенно перестал уделять им внимание. Я делал это неумышленно. Просто я так увлекся нашими делами, что... а потом мы оглянулись и увидели, что нас не одобряют. Но я понимаю их чувства, ведь когда Пол, Джордж или Ринго влюблялись в кого-нибудь и внезапно чем-то увлекались, то никто... Джордж приходит и говорит: я буду работать с Эриком Клептоном и с «Бенд», ну вас на хер. Это совсем другая вещь. Это была внезапная увлеченность.
Йоко: Мы поступали вовсе не сознательно. Я была просто поражена, ведь я фактически ничего не знала об Англии. Я жила Нью-Йорком, если можно так выразиться. И для меня он был обычным англичанином. Я не знала о Ливерпуле и обо веем остальном.
Джон: Обычным англичанином, дорогая?
Йоко: Ты же понимаешь, о чем я говорю. И несколько... он выглядел как бы... мое первое впечатление о нем — вроде бы красивый, и вроде бы приятный, и нежный. Я и не знала об их одержимости мужеством. Это был настоящий сюрприз.
Энди Пиблз: Интересная… интересная трактовка. Право же. Одержимости мужеством.
Йоко: Да, а знаю, что ты имеешь в виду. Я хочу сказать, что музыка Битлз — это одержимость мужеством. И это так. И он действительно выглядел очень милым и несколько... Женская половина общества тоже по-своему была представлена ими. Да, было и такое. Но я не понимала этого.
Энди Пиблз: Я думаю, мы еще поговорим о женской половине общества чуть попозже. Если перейти к маю 1969-го...
Джон: Ты имеешь в виду Бенни Хилла.
Энди Пиблз: (Смех.) У тебя хорошая память. Он не вещает здесь?
Джон: Да, постоянно. Томми Купер. Здесь так много английских программ, особенно в Нью-Йорке, что можно посмотреть вое.
Энди Пиблз: Ну вот, ты уже сам поставил вопрос, и прежде чем мы двинемся дальше и прейдем к «незаконченной музыке номер два», позволь мне спросить тебя...
Джон: «Жизнь со львами», верно, Биб Дэниелс и Бен...
Энди Пиблз: Ах... мы опять вернулись к программам ВВС, не так ли? Они до сих пор много значат для тебя. Ты помнишь все имена. Вот ты сидишь сейчас здесь, в Нью-Йорке, и смотришь английские телепередачи. А тебя никогда не подмывало сказать: эх, хорошо бы вернуться и глянуть!
Джон: О да, но знаешь, как я всегда говорю любому англичанину, с которым сталкиваюсь... большинство англичан, с которыми я сталкиваюсь, экспат... экспатрианты. Так вот, как я раньше говорил за кулисами, я побывал в Сингапуре, Гонконге, Кейптауне, и все на Вocтoкe, в Карибском море и на Тихом океане — там где бывали Ноэл Коуард и Сомерсет Моэм, и все те люди, о которых я люблю читать и перечитывать. И знаменитое место в Сингапуре — отель «Раттлз» или «Раффлз», или как его там? — где все они побывали.
Энди Пиблз: Да, «Раффлз».
Джон: И, как сказал Черчилль, «неотъемлемое право англичанина — жить там, где ему заблагорассудится». И… и, как я говори любому англичанину, который спрашивает: «Неужели ты не соскучился по Родине?» Я говорю: «А куда она денется? Куда она денется, когда я захочу вернуться?«
Йоко: Но в душе он истинный англичанин. Как раз сегодня утром он читая книгу и вдруг… такое совпадение — встреча с вами, и все это очень по-английски. Он увидел в книге Ливерпуль и прямо-таки остолбенел. Ах, Ливерпуль. (Смех.)
Джон: Я же обязан быть сильным.
Йоко: Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Но очень уж необычное сочетание. Мужская половина и... другая половина.
Джон: Это такая традиционная черта, начиная где-то с Дрейка, — побывать всюду. Но я Очутился в английское части мира, и это очень интересно.
Энди Пиблз: Много ли у тебя в данный момент друзей-англичан в Нью-Йорке, Джон?
Джон: Ну, как поется в песне «Лунная дорожка на воде» (Moonlight On The Water), «нет друзей, но нет и врагов». Я либо работаю, либо занимаюсь семьей. Я не так уж много...
Йоко: Общаешься.
Джон: Общаюсь с... с людьми определенной национальности. Мне трудно сразу ответить, с кем именно я контачу — с англичанами или американцами. Мы... мы замкнулись в себе после нашей встречи и совершенно... полностью обособились.
Йоко: Обособились.
Джон: Когда рядом Элтон, или Боуи, или Мик, и мы в настроении... пообщаться — мы встречаемся с ними. Они англичане, верно. Я забыл. Я не... я никогда не разделяю людей по национальности. Как раз сейчас в городе Боуи. Я пойду на «Человека-слона» («Elephant Man», пьеса. Бернарда Померанца с Боуи в гл. роли — прим. пер.).
Энди Пиблз: Да, мы смотрели его прошлым вечером.
Джон: Я не видел, но считаю его другом, а может, знакомым... не знаю, как бы ты оценил наши отношения. Ведь я работал с ним, и мы оба знали его, так что в этом отношении... Уцелевшие рокеры — я вижусь с ними.
Энди Пиблз: Но вернемся в май 1969-го, к «Жизни со львами». Йоко, на обложке Тты лежала в постели, а не ошибаюсь?
Йоко: Да, кажется, у нас был выкидыш?
Джон: Тебе сделали аборт, а я был рядом, именно так.
Йоко: Точно так.
Энди Пиблз: У вас ведь были большие сложности с беременностью, верно?
Йоко: Я знаю. У нас было много выкидышей..
Джон: Да.
Йоко: Раза три.
Джон: Да, достаточно, чтобы привести нас в отчаяние. Мы думали, что у нас никогда не будет ребенка. Но он родился. Оказалось, что... один... один английский врач сказал мне, что у меня неладно со спермой из-за той тяжелой жизни, которую я вел. И он сказал, что у мня никогда не будет ребенка, что у нас никогда не будет ребенка из-за меня. Но в Сан-Франциско мы познакомились с одним китайским иглотерапевтом. Он сказал: «Жена в порядке? У вас будет ребенок. Только веди себя хорошо. Усиленно питайся. Никаких наркотиков. Никакой выпивки». Я так и поступил. И у нас родился ребенок.
Энди Пиблз: И Шон растет крепким.
Джон: Да, да.
Энди Пиблз: Да, это так.
Йоко: Ах, фантастический ребенок, да.
Энди Пиблз: Вкратце об альбоме. Одна сторона называлась «Кембридж-б9». Интересно, почему «Кембридж -69»?
Йоко: Это забавно, что примерно в то же время…хотя нет, в 69-ом… ну, все равно.
Джон: Я знаю эту историю наизусть, но рассказывай ты.
Йоко: Меня пригласили… Ох, продолжай ты...
Джон: Нет, это твоя история.
Йоко: Меня пригласили в Кембрйдж исполнить номер, авангардистский номер.
Джон: Я тут ни причем. Ко мне это не имело никакого отношения.
Йоко: И они не понимали, что мы были вместе, так сказать.
Энди Пиблз: Речь идет об университете…
Джон: Да, речь о Кембриджском университете.
Йоко: По-моему, дело было перед самой нашей свадьбой. Они тогда еще не понимали и пригласили меня, и я сказала: «Ну ладно, а что я буду делать?» А Джон говорил: «Всё в порядке, почему бы тебе не пойти?» А они говорили: «С тобой будет группа или как?» И Джон сказал: Я и есть группа, только не говори им. Я буду группой». И я сказала: «Да, я приведу с собой группу».
Джон: Мы приехали в Кембридж, где намечался авангардный — опять это слово — по-видимому, джазовый концерт. И там был один парень по имени Джон Чикаи, наверное, знаменитый авангардный саксофонист, или джазовый — я никого из них не знал. Несколько людей, чьих имен не помню. А я заменял собой ее группу. И люди смотрели и говорили: «Неужели? Неужели?» Со мной была только гитара и усилитель, и я впервые играл в подобном стиле — чистый фидбэк и что там еще на пластинке. А публика была очень странная, этакие интеллигентишки из Кембрйджа, недоверчивые к рок-н-роллеру, хотя я и не выдавая никакого ритма. Послушать диск — один чистый звук. А что еще дeлaть, когда воет женщина, надо поддерживать, верно?
Йоко: Публика, была серьезная и очень вежливая.
Джон: Очень серьезная. Авангардисты в кавычках реагировали нам... на меня — и не только в Кембрйдже — так же, как и рок-н-роллеры на нее: что она тут делает? И когда я играл с ней, эти маленькие аккуратные авангардисты, должно быть, говорили: Черт побери... черт побери, кто он? Один из тех поп?.. И они не приняли нас, потому что мы якобы взялись не за свое дело.
Йоко: Ты думаешь, они заметили… они заметили, потому что…
Джон: Будь уверена, заметили. Они изо всех сил старались не замечать. Вот так же бывает, когда идешь в ресторан. Всегда можно определить, что люди стараются не смотреть на тебя. Они вроде равнодушны, но ты воспринимаешь эти вибрации, или как их там называют, исходящие от людей, которые не смотрят на тебя. Лучше бы уж они смотрели.
Энди Пиблз: Так это был Кембридж, 1969-й?
Джон: Кембридж, 1969-й.
Энди Пиблз: Визит в университет.
Джон: Да, да.
Энди Пиблз: Итак, 69-й год, четвертое июля, сингл Пластик Оно Бэнд «Дайте миру шанс». В Британии он занял второе место. И на мой взгляд, огромное количество людей до сих пор считают его классикой.
Джон: Здорово.
Энди Пиблз: Напомни нам об истории создания это песни.
Джон: Ну, наш первый бед-ин состоялся в Aмcтepдамe, и первая реакция на него была очень... Цель бед-ина, в двух словах, — это реклама мира, в противовес рекламе войны, изо дня в день наполнявшей газеты. Каждый день — расчлененные тела и напалм, и мы подумали: А почему бы газетчикам но напечатать что-нибудь хорошее? Такое дело. И мы устроили бед-ин. Он продолжался семь дней — ведь пресса вечно спрашивает, спрашивает… Семь дней они могли задавать любые вопросы — никаких секретов без ограничения времени. Ведь обычно сначала фотографируют, а потом прессе дают десять минут на вопросы... Здесь же позволялось находиться сколько угодно и выспрашивать все, что захочется, о Джоне и Йоко, или за что мы ратуем, или кто мы такие.
Энди Пиблз: Такое предложение, насколько я знаю прессу, должно быть, ошарашило их.
Джон: Я расскажу тебе замечательный… один из самых истерических моментов случился в первый день, когда Дон Шорт со всей компанией, и Доналд Зек, и все остальные, они дрались, как бешеные... мы сидели там, в амстердамском «Хилтоне», в постели, словно двое маленьких детей, со всеми этими плакатами на стене...
Йоко: Цветочные дети.
Джон: Цветочная детвора, или как их там. Те парни устроили драку за то, кому войти первым, потому что они думали, что мы будем делать... заниматься любовью в постели; вот что у них было в головах.
Йоко: Как они могли подумать такое?
Джон: Ведь мы были голые... голые, постель, Джoн, Йоко, секс. Но ближе к делу. Мы повторили бед-ин. Мы попытались устроить его в Нью-Йopкe, но американское правительство не устроило его в Нью-Йopкe. Они знали о том, что мы устроили в Амстердаме; им тут не нужны были никакие «мирники» — мы слышали, что именно так заявили в Департаменте по какому-то там контролю за кем-то. Что ж, тогда мы устроили бед-ин в Монреале и вели передачи через границу. А в Беркли были настоящие столкновения по поводу амстердамского бед-ина. Но после того, как мы ответили на все эти вопросы много, много, много, много раз, оказалось, что мы говорим только одно: Дайте миру шанс. Не то чтобы у нас был какой-то рецепт или мы считали, что ответ даст коммунизм, или социализм, или какой-нибудь «изм». У нас не было плана... или программы...
Энди Пиблз: ... просто сесть и...
Джон: ...просто подумать о том, чтобы... чтобы не было войны, просто подумать об этом. Вот о чем мы, в двух словах, о чем мы говорили. И мы записали это в спальне монреальского «Хилтона» или какого-то другого отеля, в котором мы остановились.
Энди Пиблз: На восьмидорожечную машину, которую вы подняли в свой номер, я так понимаю.
Джон: Подняли в номер, да. И там были Томми Cмaдepз, Тим Лиpи, Дик Грегг, и весь народ хлопал в ладоши и подпевал хором. Запись получилась забавная, потому что у меня всегда было немножко диковатое чувство ритма, и в середине песни я перешел на он-бит вместо бэк-бита, а это было сложно, потому что все... с нами играли немузыканты. И мне пришлось потом добавить эхо, чтобы удвоить бит и сохранить ровный бит на всей записи, поэтому получилось «бу-бум, бу-бум» вместо «ба, ба».
Йоко: Главное — мысль.
Энди Пиблз: Именно мысль.
Джон: Может быть я смошенничал. В песне было слово «мастурбация», но в тексте вкладыша я заменил его, потому что мне надоели бесконечные запреты… на каждую мою пластинку по той или иной причине налагался запрет. Одно время даже «морж» («Walrus») был на ВВС под запретом, потому что в нем говорилось «панталоны» (Knickers). Меня запрещали так много раз, что я пошел на компромисс и написал «жевание» (mastication).
Йоко: И все же это не было компромиссом. Это была предусмотрительность, ведь песня должна была облететь весь мир. И пока не...
Джон: Да, важнее было выбросить слово «мастурбация», чем иметь затруднения по этому поводу.
Энди Пиблз: И, вероятно, это был первый и последний раз, когда монреальский отель подучил заказ подять в номер восьмидорожечный магнитофон.
Джон: Да. Верно. (Смеется.)
Энди Пиблз: «Мир в Торонто» (Live Peace In Toronto), концертный альбом, где были кроме тебя записаны Эрик Клэптон, Клаус Воорман и Элан Уайт. Клаус, помнится, выступал в группе Манфреда Манна, так что он был старым приятелем. Как насчет...
Джон: И он был из Гамбурга.
Энди Пиблз: Верно, еще с тех дней, когда ...
Джон: Мы познакомились с ним в Гамбурге. Он иллюстрировал конверты пластинок в Германии.
Энди Пиблз: То была эпоха Барри Фантони, вроде так?
Джон: 1961-й…
Энди Пиблз: Точно.
Джон: Когда мы познакомились с Клаусом Воорманом. Может быть, в 1962-ом.
Энди Пиблз: А Эрик? Что вас связывало с Эриком? Ведь Эрик, помнится, играл в «Ярдбердзе» и...
Джон: Эрик дружил с Джорджем. Ты знаешь, всех гитаристов тянет друг к другу...
Энди Пиблз: Да, соло-гитаристов.
Джон: Да. И мы тогда переживали период кипучей деятельности и в пятницу вечером нам позвонили из Торонто, потому что в Торонто устраивали шоу, посвященное возрождению рок-н-ролла, собиралось около сотни тысяч зрителей; и там собирались выступать Чак, и Джерри Ли тоже. И все великие рокеры, которые еще были живы, и Бо Диддли, а гвоздем программы предполагалось сделать «Двери».
Йоко: Насчет вечера в пятницу я не уверена. Помнишь, Брюс… они обратились к Брюсу и все такое… в этом роде…
Джон: Ах, да, в этом роде…все произошло быстро, очень быстро. У нас тогда не было группы. У нас даже не было группы, с которой мы сыграли хотя бы полминуты.
Энди Пиблз: Бьюсь об заклад, что у вас не было особых проблем собрать людей и...
Джон: Позволили Эрику. Это было… я не мог найти его, я не знал, где его искать. Наконец я дозвонился до него. У меня были Клаус и Элан Уайт, потому что в тот период мы записывали «Мгновенную карму» (Instant Karma), и я встретился с ними. Эрик согласился. Я сказал: слушайте, в Торонто устраивают эту штуку, хотите поехать? Они сказали: о'кей. Теперь мы не знали, что играть, потому что до этого никогда не играли вместе, одной группой. И в самолете прогнали старые номера, так что репетиция того альбома, оказавшегося совсем неплохим, состоялась в самолете, на электрогитарах, и ты… даже не на акустических, ничего не было слышно… Скажем: что исполняем? Элвисовскую версию «Синих замшевых ботинок» (Blue Suede Shoes) ... или Карла Перкинса, с другим вступлением — «та-джинг-джинг» вместо «ди«… в этом роде. Именно так и обстояли дела, мы просто составили список… у меня не было слов ни к одной из песен. Я знал «Головокружительную мисс Лиззи» (Dizzy Miss Lizzy), но пару... но «Синие замшевые ботинки» и еще пару вещей я не исполнял со времен ливерпульской «Пещеры». И это все, что мы могли. И мы играли и очень нервничали, потому что не знали, что делаем, а она собиралась исполнить свою пьесу «Не волнуйся, Киоко» (Don't Worry, Kyoko), которая заняла 30 минут. И мы играли. Фантастика. Смеркалось. Сгущались сумерки. И мы… Я никогда такого не видел — по-моему, это случилось впервые — все зажгли свечи или спички, а солнце закатывалось... народу тысяч пятьдесят или шестьдесят, я не...
Йоко: Восхитительное зрелище.
Энди Пиблз: Да, я помню репортажи.
Джон: И зажгли все эти свечи, и было очень красиво. И мы вроде как... атмосфера была фантастическая, и мы исполнили ряд рок-н-роллов. Потом мы закончили номером Йоко, потому что, достигнув такого, дальше идти уже некуда. И к концу выступления я сказал: слушайте, в конце ее номера просто положите... прислоните свои гитары к усилителям и пусть они повоют. На том и кончим. Ведь не станешь делать «дзинь-дзинь», как Битлз, и раскланиваться после воплей и пятидесяти ватт фидбэка.
Энди Пиблз: Выход — разойтись под микрофонию.
Джон: И мы пробовали выпустить альбом в «Кэпитоле», но «Кэпитол» не захотел. Они сказали: чепуха, мы не собираемся издавать пластинку с ее воплями на одной стороне и вашим концертным материалом подобного рода. И они отказались выпустить альбом. Но в конце концов мы убедили их, что народ будет его покупать. Разумеется, на следующий день он стал «золотым». А потом — забавная штука — это длинная история: Клейн обстряпал это дело так, что это была пластинка Джона и Йоко Плэстик Бэнд, а не Битлз, поэтому мы получили более высокие гонорары — ведь гонорары Битлз были очень низкими — они были заморожены в 1963, и «Кэпитол» сказал: вам их обязательно выплатят. Никто не купил это дерьмо. И пластинка была издана, и снискала большой успех, и стала «золотой». Не знаю ее места в хит-параде, но мне где-то вручили «золотой диск», который гласил... А четыре года. спустя стали поступать гонорары, и ты знаешь, что нам сказали? Это пластинка Битлз. Так что «Кэпитол» включил ее в картотеку как пластинку Битлз. Невероятно, да?
Энди Пиблз: Да. И ты включил в альбом «Yer Blues».
Джон: «Yer Blues», да. потому что я сделал... по-моему, я разработал «Yer Blues» с Эриком на шоу «Цирк рок-н-ролла», шоу Роллинг Стоунз. Они… Джон и Йоко тоже выступали в этом шоу.
Йоко: В фильме о нем.
Джон: Был снят фильм, но Мик, разумеется, так его и не выпустил, потому что... потому что там, в общем не знаю. Играли я, Эрик Клэптон, Кит Ричард на басе. Барабанщика не припомню. И я исполнил «Yer Blues», а потом вышла Йоко и исполнила свой блюз. И был ещё какой-то сумасшедший скрипач. Так что я… Эрик знал этот номер, мы оба знали этот номер. Мы все знали «Синие замшевые ботинки». И таким образом мы подобрали все номера. Я не могу сразу вспомнить остальные песни, которые мы тогда исполняли.
Энди Пиблз: Ты рассказываешь мне об этом с улыбкой. Похоже, что в те дни вы наслаждались свободой творить экспромтом.
Джон: О… мы творили экспромтом, без лишнего трепа. Это было непохоже на те представления с твердо установленной программой, которые я исполнял с Битлз, когда мы играли одни и те же номера типа «Я не хочу держать тебя за голову» (I Wanna Hold Your Head — должно быть Hand, т.е. «за руку» — прим. пер.). И шоу продолжалось 20 минут, и никто не слушал, все просто визжали, а усилители были с гулькин нос. Спектакль, а не рок-н-ролл. Впервые я выступил без Битлз в » Цирке рок-н-ролла», и это было здорово — стоять на сцене с Эриком и Китом Ричардом и слушать совершение иные звуки, вылетающие из-за спины, пусть даже я все еще пел и играл в прежнем стиле. Просто было здорово пережить такое. Я подумал: ух ты, как весело с другими людьми.
Энди Пиблз: Едем дальше. Ноябрь 69-ro. «Свадебный альбом» («Wedding Album»). Что ты думаешь по этому поводу? Ах да, с брачным свидетельством и… вы включили в комплект кусок торта.
Джон: Нет, фотографию Джона, фотографию куска торта. Мы как бы разделяли нашу свадьбу со всеми, кто хотел ее разделить с нами. Мы не рассчитывали, что эта пластинка станет хитом. Мы больше... вот почему мы назвали ее «Свадебным альбомом»: ты ведь знаешь, люди часто записывают свадебные альбомы и показывают их родственникам, когда те приходят. Ну а наши родственники — это… те, кого ты называешь фанами, или люди, которые интересуются нами. Так что мы тем самым позволяем им участвовать в нашей свадьбе. И, по-моему, ты спела тогда «никакой постели для битла Джона» («No Bed For Beatle John»)?
Йоко: Да, по-моему, так.
Джон: Или на «Жизни со львами»?
Йоко: Не помню. Д.Л. (Поет.) «Никакой постели для битла Джона...» — она распевала выдержки из газет.
Энди Пиблз: Ноябрь 69-ro.
Джон: Амстердам, прости, бед-ин, какие-то интервью, разговоры...
Йоко: Мир и любовь символизировали свадьбу и...
Джон: И мы поженились в Гибралтаре.
Энди Пиблз: Была ли какая-то определенная причина жениться в Гибралтаре?
Джон: Мы не могли... мы хотели по жениться на пароме через канал. Это было романтично. Мы отправились в Саутгемптон, но не смогли сесть на паром, потому что она не была англичанкой и не сумела на этот день достать визу для поездки на тот берег, и они сказали: все равно вы не смогли бы пожениться — капитан больше не разрешает устраивать свадьбы. И вот мы в Париже и звоним Питу Брауну, который работал… который сейчас работает у Роберта Стигвуда, и говорим: мы хотим жениться, куда нам пойти? И он перезвонил и сказал: единственное место — Гибралтар. Ну что ж, о'кей, поехали. И мы поехали туда, и все было прекрасно. Гибралтар называют Геркулесовыми Столбами, а когда-то его символически называли краем света. Мир за ним считался… загадкой, так что он был вроде Ворот в Мир. Нам понравилась эта символика, эта Скала (The Rock, разговорное название Гибралтара — прим.пер.) в фундаменте наших взаимоотношений.
Энди Пиблз: Ноябрь 69-ro, «Холодная индейка» («Cold Turkey» — жаргонное выражение «холодная индейка» обозначает резкий и полный отказ от употребления наркотиков — прим. пер.)…
Йоко: (Пронзительный вопль.)
Энди Пиблз: ... в двадцатке лучших в Британии. И в тридцатке — в Америке, по-моему.
Джон: Да. И здесь эту песню запретили. Было сочтено, что в ней поется о наркотиках. Не...
Энди Пиблз: Чем это было для тебя, Джон? Чем-то очень важным?
Джон: Да, ведь, как всегда, я выражал то, что чувствовал или о чем думал в данный момент, плохое или нет, еще с… ранних пластинок Битлз. Это… стало позже более осознанным. Но... и я просто показы… описывал переживания, когда бросил употреблять героин, и говорил, вот о чем я думал, когда бросал.
Йоко: Но и в музыкальном отношении очень интересная вещь. Думаю, она…
Джон: Да, Эрик Клэптон тоже принимал участие.
Йоко: Да. И еще мы попытались сделать несколько интересных передовых в музыкальном отношении вещей, и...
Джон: Да, Марк Болан сказал, что это единственная новая вещь, вышедшая со времен первых Битлов. Но я не думал, что добьюсь нового звучания. Это почти то же самое, что сейчас называют минимализмом. Только басовые барабаны и гитара.
Энди Пиблз: Но в Америке песню запретили.
Джон: Ее запретили, потому что в ней был намек на наркотики, и вместо того, чтобы использовать ее в качестве примера — мол, глядите, этот парень говорит, что... Для меня это была как бы рок-н-ролльная версия «Человека с золотой рукой» («The Man With The Golden Arm», фильм с Фрэнком Синатрой в главной роли — прим. пер.). Это было все равно, что запретить «Человека с золотой рукой», потому что там Фрэнк Синатра страдает от наркотиков… от лечения. Запрещать пластинку — это то же самое. Все равно, что запрещать фильм. Потому что показана жизнь.
Энди Пиблз: Ты доволен, что с годами отношение людей изменилось? Вероятно, «доволен» — совершенно неподходящее слово. Что ты чувствуешь? Я хочу сказать, что в шестидесятых годах все мы, в наших кругах, потребляли наркотики. В семидесятых этот вопрос, похоже, отошел на второй план, потому что был принят обществом — какая странная ирония. Потому что дяди вдруг сказали: ну что ж, ладно, может быть, это не так уж плохо. Как вы сейчас оба смотрите на это, ведь вы... не могу найти лучшей фразы… принимали в этом участие и были достаточно честными, чтобы открыто выразить это в музыке.
Джон: Я не... я не придаю этому большого значения…
Йоко: Это словно путешествие, в котором мы когда-то побывали. Но теперь наступила пора очищения, и мы действительно как будто смываем грязь со своих тел, и это очень важно.
Джон: Я не думаю... просто это странно, когда ты слышишь, что и в Белом доме люди балуются этими делами — и это после тех страданий, которые они доставляли стольким многим, после той ночи, когда нас арестовали в Англии. И... нам пришили дело. И теперь у меня пятно на... у меня судимость на всю жизнь, потому что легавый, арестовавший меня и Йоко, а также Брайана Джонса из Стоунз, — он охотился за скальпами и делал себе имя. И вот у меня судимость на всю жизнь. У меня возникают сложности с поездками в другие страны, потому что тот парень арестовал меня. Я никогда не отрицал, что употреблял наркотики. В Парламенте поднимался вопрос: зачем понадобилось вызывать сорок легавых для ареста Джона и Йоко? По-моему, выдвигалось такое предположение: «Дейли Мейл» и «Дейли экспресс» прибыли раньше легавых — он позвонил в прессу. Фактически Дон Шорт предупредил нас, что «они придут за вами» за три недели до этого. Поэтому, поверь мне, я вычистил дом, ведь раньше в этих апартаментах жил Джими Хендрикс, и я не такой дурак. Я прочесал весь этот дом чертов.
Энди Пиблз: И это принесло тебе много страданий, я знаю что…
Джон: Это принесло мне много страданий и до сих пор приносит. Поэтому я не хочу… я хотел понять, как мне избавиться от судимости? Потому что истек срок апелляции, потому что у меня нет юридического голоса, и однажды я обнаружил это, когда я хотел избавиться от этого. А мне сказали: о, надо было подать апелляцию в течение первых двух лет. Но никто мне этого не говорил, и я признал себя виновным только потому, что мы с Йоко не были женаты, и ее бы выслали. И я подумал: ее вышвырнут из страны. И я признал вину. А коп (Cop, полицейский, «легавый» — прим. пер.) сказал мне: ну вот ты и попался… И теперь у меня есть судимость, и во всех странах у меня возникают сложности из-за этой судимости.
Йоко: Этот арест случился после «Холодной индейки».
Джон: Вероятно.
Энди Пиблз: По-моему, так. По-моему, так.
Йоко: Я как раз вспоминала...
Джон: «Жизнь со львами», на обороте... фотография на обороте альбома «Жизнь со львами» («Незаконченная музыка номер два») — там нас вытаскивает из полицейского участка — газетная фотография.
Йоко: И все же говорят, что у слепца честное лицо, потому что он не знает, как управлять мускулами и выражать себя посредством... использования мускулов своего лица. И здесь почти то же самое. Художник, как ты знаешь, если ты испытываешь истинное вдохновение, и что-то проходит через тебя — будь то песня, стихи или что угодно, — то это — часть твоего опыта, и в своем творчестве ты просто не можешь солгать. Так что мы всегда выдавали песни, отражавшие нашу жизнь, и «Холодная индейка» тоже отражала нашу жизнь. А такие вещи всегда доставляют неприятности. Я хочу сказать...
Энди Пиблз: Честность — не всегда лучшая политика.
Джон: Похоже, что так. Но все же я предпочитаю честность. Потому что труднее жить во лжи, чем в заботах физического порядка, которые доставляет окружающий мир. Иначе возникнут внутренние проблемы. Очень легко обмануть или одурачить себя. Нам всем это прекрасно удается. Так что ты даже не понимаешь, что делаешь. Но за это приходится расплачиваться иной ценой. Как у Оскара Уайлда — стареющее лицо на портрете. Вроде этого.
Йоко: И начиная где-то с «Холодной индейки» нам пришлось расплачиваться за свою честность.
Джон: Да, по старой системе. Ты знаешь, я даже не смогу подсчитать английские деньги.
Энди Пиблз: Правда?
Джон: И с трудом разбираюсь в размене американских денег. Знаю, есть 25 центов. A во всех никелях (монета в 5 центов — прим. пер.), во всей этой мелочи никак не могу разобраться, так что... если бы я вернулся в Англию, то не знал бы, что... как купить вещь или заплатить за нее. Я понятия не имею, о чем они говорят. Когда я уезжал, была еще старая система.
Энди Пиблз: О… да, я мог бы часами рассказывать тебе о переходе на десятичную монетную систему, но лучше не буду. По-моему, всех нас там здорово надули.
Джон: Да, вас надули. Это точно.
Энди Пиблз: Перед самым рождеством 1969-го вы выступили в Лондоне с Плэстик Оно Бэнд, в составе которого были Джордж Харрисон, Билли Престон — один из моих любимцев — и покойный Кит Мун, благослови его господь, — удивительный парень.
Джон: Да, и вся группа Бонни и Делани.
Энди Пиблз: Верно.
Джон: Забавно, мы говорили об этом вчера.
Йоко: М-м-м. Ах да, верно.
Джон: Это был концерт «Унисеф».
Йоко: Удивительно, что его записали. Я его помню.
Джон: Как здорово, что кто-то еще помнит его. Ведь... мы давали представление, и Джордж, и Бонни и Делани, и все эти... приехал Билли со всей толпой. Они только что вернулись из Швеции, и Джордж играл роль «человека-невидимки» в группе Бонни и Делани, как и Эрик Клептон, чтобы снять гнет славы. И все они приехали, и словно повторился концерт в Торонто. Я сказал: включитесь? Они сказали: ладно, что ты будешь играть? Я ответил: послушайте, может быть, сделаем блюз или что-нибудь новое, «Холодную индейку», в которой три аккорда, и Эрик знал эту вещь. И «Не волнуйся, Киоко», в которой три аккорда, рифф. Надо просто подхватить рифф Йоко и держать его. И шоу было фантастическое. Не думаю, что оно записано. Фантастическое шоу.
Йоко: Очень тяжелое.
Джон: Очень тяжелое.
Энди Пиблз: Я думаю… я думал так.
Йоко: Я думала, оно записано...
Джон: Разве?
Энди Пиблз: Оно появилось спустя три года на альбоме «Когда-то в Нью-Йорке» («Sometime In N.Y.C.»), разве нет?
Джон: О, виноват... я не настолько умен...
Йоко: Альбом «Когда-то в Нью-Йорке» был не особенно популярен, потому что в нем была такая тяжелая пьеса...
Джон: Шоу было тяжелое, и многие зрители уходили. Но те, что остались — были в трансе. Все они глядели в будущее, ведь это было одно из первых шоу настоящего тяжелого рока. У нас была очень хорошая группа, которую собрали Джон и Йоко. И меня постоянно преследует мысль, что некоторые из тех ребят были очень молоды; это был концерт «унисеф» — некоторые из тех ребят сформировали позже эти странные группы. Ведь тогда у сцены сгрудилось около двухсот ребят по 13, 14,15 лет — они смотрели на Йоко, они смотрели, как мы исполняем «Не волнуйся, Киоко» — это была вершина. Оттуда все пошло, с того вечера. И я часто думаю — мне интересно... понимаешь, я слышу отголоски наших ранних вещей во многих материалах панковской новой волны. И я… мне приятно, нам обоим приятно. Я думаю ... я уверен... мне бы хотелось узнать, были ли они среди зрителей? И сформировал ли кто-нибудь группу в Лондоне, потому что, похоже... чертовски похоже на это.
Энди Пиблз: Интересная мысль. Эрика Клэптона, по-моему, объявили в афишах как Дерека Клептоу. Могу представить, какие тогда были сложности с контрактами.
Джон: Граммофонные компании всегда хотят полностью завладеть твоей головой, телом и душой. В контрактах на запись обычно всегда говорится, что все... все твои слова тоже принадлежат им. Так что все те ленты для ВВС с нашими интервью — официально считается, что они принадлежат И-Эм-Ай, на клочке бумаги. Верно. Каждое интервью, каждое... все.
Энди Пиблз: Верно. Декабрь 1970-го, альбом «Плэстик Оно Бэнд» («Plastic Ono Band»), получивший очень хорошие отзывы, не так ли? И, по-моему, люди…
Джон: Да. «Мать» (Mother). Мы записали два альбома… один — Йоко, другой — я. Знаешь, чем мы занимались в прошлый вечер? Мы слушали альбом Йоко «Плэстик Оно Бэнд». Первая вещь называется «Почему» (Why). Это был первый рок-н-ролл, который мы исполнили фактически с первого подхода — Ринго, Клаус, я на гитаре и Йоко пела. Мы даже не знали, где вступит голос Йоко и закончится вступление моей гитары. Но ты сможешь разобрать. И мы проиграли эту вещь прошлым вечером для... для Джека Дугласа...
Йоко: Знаешь, это очень странно — ведь Джон в известном смысле таков, каков он есть. Он просто играет, и его игра на гитаре в авангардном стиле была действительно авангардной, и мы оба страдали, потому что люди не ценили того, что мы делали. Но Джон, как авангардный гитарист, страдал и говорил: да, мне хочется, чтобы кто-нибудь отметил мою работу. И если ты вернешься, если кому-то интересно, вернись к «Плэстик Оно Бэнд», к этому альбому и его игре на гитаре — кто-то должен отметить это, потому что материал просто фантастический.
Джон: Спасибо, мать. Они увидят. Мы переиздадим записи. (Смех.)
Энди Пиблз: Продюсировано Джоном, Йоко и Филом Спектором.
Джон: Да, конечно.
Энди Пиблз: И этo был первый официальный альбом сольный.
Джон: Да. Да, да.
Энди Пиблз: И наконец-то вы были самими собой, без всяких оговорок, так сказать.
Джон: Да... приятно было делать это, и опять же минимализм. Я хочу сказать, что не было никакого наложения. Просто моя гитара, бас и ударные — или мой рояль, бас и ударные. И если ты помнишь, в начале «Матери» (Mother), первая... в начале альбома бьет колокол: бом... бом... бом... Это церковный колокол, я замедлил его до тридцати трех, так что стало похоже на фильм ужасов — путешествие в фрейдистскую проблему матери-отца под похоронный звон колокола. А если ты послушаешь начало «удвоенной фантазии» — ты услышишь «Динь… Динь... Динь...»
Энди Пиблз: Я как раз подумал…
Джон: Йоко называет его своим «волшебным колокольчиком». Она. звонит в него и загадывает желание или еще что-то, что она может объяснить сама на этом уровне; и я вставил этот колокольчик в «удвоенную фантазию», чтобы показать сходство и разницу долгого, долгого путешествия от «Матери» до «Начиная заново» (Startin' Over).
Энди Пиблз: Мы вернемся к этому позже. Насколько я помню, «Роллинг Стоун» оценил этот альбом в пять звездочек.
Джон: О, неужели?
Энди Пиблз: А критики говорили: Как весь зачаточный рок, он стоит вне времени по своей концепции». Такие цитаты тебе по душе?
Джон:Это… это лучше, чем засранец или... (Смех.) Виноват. Я не знаю, что еще можно говорить по-английски. Я слышал все это — в Англии по ТВ можно говорить что угодно, а по радио — не уверен. Но этот альбом также называли упрощенческим и нескромным.
Йоко: Нет, я так не считаю. Не упрощенческий, правда? Нет, все в порядке.
Джон: Было там… Я никогда не забуду одного грязного слова, моя дорогая. «Нескромный» — это значит, что ты говоришь о себе. И, как я...
Йоко: А о чем еще говорить?
Джон: ... прошлым вечером я опять говорил об этом. Кто-то назвал наш фильм «Представьте себе» (Imagine) нескромным. И потом было замечание об упрощенности и нескромности в отношении «удвоенной фантазии». Я где-то оправдывался такими словами: если бы мы подписались псевдонимами и назвали альбом «Томми», «Рок-оперой», или придумали Зигги Стардаста и Сейди Глатц, и спели то же самое, но только от третьего лица — тогда альбом стал бы кое для кого более угодным. Но оттого, что мы не надели масок — я имею в виду эту губную помаду и клоунский грим — мы не надели масок, но мы играли... можно сравнить это с системой Станиславского, скажем, когда играет Оливье — он становится кем-то другим. А когда, скажем играет Марлон Брандо или ему подобные актеры — они остаются самими собой, хотя они — не они. И те и другие… я не хочу сказать, что кто-то лучше другого. Но Марлона Брандо можно назвать нескромным, а Оливье можно назвать скромным. Для меня это равноправные вещи. Просто мы предпочитаем пользоваться не гримом, а самими собой. Однако, существует определенная дистанция между тем, что говорится в пластинках или песнях, и нашим подлинным «я».
Йоко: И это признак очень извращенного общества...
Джон: Ох, хорошо...
Йоко: ... в котором откровенность считается чем-то постыдным. И быть самим собой почти неприлично. Надо притворяться кем-то другим. И это не очень...
Джон: Интересно...
Йоко: ... интересно. Так что мы… по-моему, мы откровенны в силу нашего бездействия. Понимаешь? Другими словами, мы просто не можем быть иными. Поэтому мы… мы таковы.
Джон: Я мог бы быть ковбоем. (Смех.)
Энди Пиблз: Джон, вам помогал Фил Спектор. По-моему, тот, кого ты очень любишь, или...
Джон: Да. Я очень люблю его работу. Но не его лично... понимаешь, я не помешан на этом. Но, конечно, с Филом приятно работать, я всегда восхищался им, и он привнес многое. Он привнес «спектровский» оттенок. Но, разумеется, если послушать «Джон Леннон Плэстик Оно» или «Йоко Оно Плэстик Оно» — он принимал участие в обоих альбомах — и работы Фила Спектора, то разница будет огромная. Мы никогда не давали ему волю, но позволяли ему развернуться. Иначе он все делал бы сам...
Энди Пиблз: Он хотел... он хотел этого в то время?
Джон: Он всегда хочет. У него жуткое эго. Он относится к музыкантам, как кинорежиссер к актерам, словно к мусору...
Йоко: Как к консервам.
Джон: ... как к консервам — использовал и выбросил. Он рад похоронить музыканта, и главное для нашего Фила — продукция. Но мы не позволили ему проделать это с нами. Так что на этом уровне все было прекрасно, потому что мы использовали то, что считали... его удивительный слух к поп-музыке и звучанию, не допуская, чтобы оно стало (низким голосом) «спекторовским»... знаешь, тысячи кастаньет...
Энди Пиблз: Стена звука.
Джон: Стена... Мы не хотели стену звука.
Энди Пиблз: Нет, нет, верно.
Джон: Но нам нужен был внешний импульс.
Энди Пиблз: «Песня бога» (God's Song). Критики говорили: пение в последней строфе — одно из красивейших во всем роке, не помню, где я это вычитал. Я даже записал эту фразу.
Джон: Кто этот замечательный…
Йоко: Большое спасибо.
Джон: Где его найти, когда он нам понадобится? Ты знаешь, кто он? Я хочу послать ему открытку.
Энди Пиблз: Мы… я просматривал кое-какие записи, и наткнулся случайно на эту цитату.
Джон: О, правильно. Именно так, я не верю в...
Йоко: Может быть, они переслали нам эту заметку.
Джон: Да, вероятно, она есть в нашей картотеке.
Йоко: Или что-то вроде...
Энди Пиблз: У вас есть картотека?
Джон: О, мы храним вое вырезки из газет и журналов. Опять же, не знаю почему, но вчера вечером мы говорили обо всем этом. Мы записывали диско-рок, который проиграли тебе чуть раньше, если хочешь, можешь упомянуть об этом, смотри сам. Но вернемся назад и вспомним, чем мы занимались и что сделали, и... Ты склонен больше напоминать о шпильках критиков, нежели о похвалах. Вот почему я смотрю на тебя… как на… Кому-то понравилось? У меня было такое впечатление, что все ненавидят эту пластинку, и что к ней стали относиться хорошо спустя лишь лет восемь, когда... когда о моих последующих работах начали говорить, что они не так хороши, как «Плэстик Оно Бэнд».
Энди Пиблз: 1970-й; идем дальше — февраль, «Мгновенная карма», вошедшая в пятерку лучших и здесь и там, вернее, я говорю «здесь», потому что мы находимся здесь, в Америке, и здесь в Америке, и в Британии. И ты даже выступил в передаче «Самые популярные» (Top Of The Pops). Это было первое выступление человека, связанного с Битлз, после довольно продолжительного перерыва, не так ли?
Джон: Это было замечательно. Люблю быть первым. Мы говорили об этом прошлым вечером — поразительно.
Энди Пиблз: Что ты чувствовал, выступая в «Самых популярных»?
Джон: О, это было замечательно. Мне нравится это, ты знаешь. Я скучаю по... опять же, сегодня я говорил с Йоко о «Пещере», потому что сегодня у нашего дома стояли две девушки — они околачивается здесь уже пять лет, на протяжении всего так называемого «пробела», когда я не... меня считали заживо погребенным, как Говарда Хьюза. Ты знаешь, я разговаривал с ними, я говорил им: эй, я видел, как вы носитесь по парку (дом, в котором жил Леннон, приминает к Центральному парку — прим. пер.), и все такое. И когда мы садились в машину, я сказал Йоко, что это напоминает «Пещеру» — именно там мы общались... мы были рядом с фанами… они стояли у входа, когда мы приходили, днем, и говорили: «Эй, Джон, не споете ли вы «Милую шестнадцатилетку» (Sweet Little Sixteen) для Марджи и Пам?» На этом уровне. Вот этого мне и не достает — прямого общения, когда можно поговорить с аудиторией. И занимаешься предприятиями вроде Мадисон-сквера, стадиона.«Ши», где надо переигрывать. Надо играть, словно актеры драмы 18 века, а я люблю прямое общение. Вот почему я люблю также и радио. И я наслаждался «Мгновенной кармой» наживо — или же была лента с записью «живого» вокала, — а она сидит и просто вяжет шарф. И на следующий день появились отзывы: «Как она смеет сидеть и вязать?!» Но мы мотели быть вместе, и ее вклад в это событие, вместо дымовой шашки или цветного освещения, психоделического освещения — всего лишь вязание. Понимаешь? И — «Что они делают?» Есть фильм об этом — хотелось бы достать его.
Йоко: Бесцельное вязание, понимаешь. Вязать очень интересно. Это почти как вязание паутины, что ли, паутины разума и ворсе такое. В этом определенно что-то есть.
Джон: Я думаю, это разновидность медитации, это...
Энди Пиблз: Да, я пробовал и потерпел полный провал. Не будем углубляться в это. Я не способен на...
Джон: Я занимался вышивкой. Тетушка научила меня вышивать цветочки.
Энди Пиблз: «Мать» была издана в США в 1971-ом в виде сингла, а в Британии — нет.
Джон: Не знаю, почему. Не могу вспомнить. Видимо, я счел, что как сингл она не будет иметь успеха в Англии, вот и все.
Энди Пиблз: Имел ли ты полный контроль над своей продукцией в те дни, Джон?
Йоко: Нет вовсе нет.
Джон: Мы во многом решали, что издать и что нет. Нам все время приходилось бороться с компанией…
Йоко: …это правда. Нет, нам приходилось бороться немного…
Джон: Например, с проектом «Живого мира» (имеется в виду альбом — прим. пер.). Они не хотели издавать... или им не понравилась «Холодная индейка». И они не испытывали большого энтузиазма, им не нравился дополнительный битловский материал. Понимаешь, они предпочитали держать нас в коробке. Но на художественном уровне мы контролировали свою продукцию, да. Мы имели... мы даже сами делали конверты, фотографии. Конверт альбома «Представьте себе» Йоко снимала «полароидом».
Энди Пиблз: Могу вообразить, насколько это утомительная процедура — необходимость бороться. Должно быть, она вам здорово докучала.
Джон: Да.
Йоко: Это была некая незримая борьба. Они не говорили в открытую то-то и то-то. Они очень тонко противодействовали.
Джон: Пришлось много побороться за «Двух Девственников». Альбом вышел на несколько месяцев позже. На девять месяцев задержали его выпуск. Джозеф Локвуд был очень хорошем парнем. Но он сидел за. Большим столом во главе И-Эм-Ай вместе с Джоном и Йоко и говорил мне, что сделает все, что в его силах, чтобы помочь нам.
Йоко: Чтобы помешать.
Джон: Нет, нет, чтобы помочь нам поначалу.
Йоко: Разве? Ох.
Джон: Да, ты не шутишь? Чтобы помочь нам выпустить «Двух Девственников», потому что мы объяснили, что значат этот альбом и почему мы занималась им. Потом, когда мы пытались издать его, он разослал всем письма, в которых говорилось: «Не печатайте, не издавайте». Поэтому мы нигде не смогли отпечатать конверт. Альбом должен был выйти раньше на 9 месяцев.

ИНТЕРВЬЮ, ДАННОЕ ЖУРНАЛУ «ПЛЕЙБОЙ»
ДЖОНОМ ЛЕННОНОМ И ЙОКО ОНО

Описывать бурную историю «Битлз» или же музыкальные и культурные фазы, через которые проходил Джон Леннон, значило бы рассказать всем давно известное. Почти все знают, что Леннон был духовным лидером «Битлз» — группы, крайне популярной и оказавшей глубокое воздействие на 60-е годы, перед тем, как она распалась в 1970. Некоторые их поклонники видели причину их распада в Йоко Оно — японке, второй жене Леннона. Говорили, что она оказывает чересчур большое влияние на Леннона. На протяжении всех 70-х они работали об руку. В 1975 Ленноны стали неуловимы для прессы. Правда, с тех пор в печати появлялось много всяких догадок и предположений. Но вот, несколько месяцев назад, они вышли из подполья, чтобы опровергнуть слухи и выпустить новый альбом.
Ленноны решили дать интервью «Плейбою» — длиннейшее из всех, которые они когда-либо давали. Взять это интервью у них было поручено независимому обозревателю Дэвиду Шеффу. Когда он и один из репортеров «Плейбоя» встретились с Йоко Оно, чтобы обсудить основные пункты предстоящей беседы, она поразила их своей безапеляционной манерой высказываться. На замечание о том, что «Плейбой» получал интервью от многих знаменитостей, Оно сказала: «Такие люди, как Картер, представляют только свою страну. Джон и я — мы представляем весь мир». Впрочем, спустя несколько недель, когда интервью было завершено, она с энтузиазмом отнеслась к идее напечатать его в «Плейбое». Вот отчет Дэвида Шеффа.
«У этого интервью были отличные шансы не состояться вообще. Когда я завязывал первые контакты с организацией Леннон-Оно, один из помощников Оно позвонил мне и серьезно спросил: «Под каким знаком вы родились?» Очевидно, интервью зависело от того, как Йоко интерпретирует мой гороскоп подобно тому, как, по слухам, многие деловые решения Ленноны принимают, исходя из положения звезд. Я уже представил себе, как объясняю своему редактору: «Очень сожалею, но моя луна находится в созвездии Скорпиона, поэтому интервью отменяется». Делать было нечего, и я выдал требуемую информацию: «23 декабря, 3 часа после полудня, Бостон».
Спасибо моей счастливой звезде! Вскоре они мне позвонили, и мы договорились об интервью. А еще через некоторое время я уже был в Нью-Йорке и проходил через мрачные ворота и многочисленные КПП в штабе Леннонов, знаменитом здании «Дакота» на улице «Сенттрал Парк Уест». Здесь они живут, и каждое утро в 8.00 Йоко Оно открывает тут свои «заседания».
С точки зрения многих людей, Йоко — одна из самых загадочных женщин. Ее загадочный образ основан на точных и не очень точных изложениях ее философских взглядов, на ее высказываниях об искусстве, а также, на том факте, что она никогда не улыбается.
Он, также, основан, возможно, без всяких оснований, на ненависти к ней, как к колдунье и гипнотической личности, вроде Свенгали, которая управляет самим существованием Джона Леннона. Такое представление о ней держится с тех самых пор, когда она встретилась с Джоном — прежде всего потому, что она никогда его не опровергала, а еще потому, что она никогда не пыталась улыбаться. Вот почему, сняв обувь, дабы не попрать ее тоненький ковер, (таковы были инструкции), я гадал, какое еще испытание мне предстоит.
Итак, Йоко стала меня внимательно разглядывать. Наконец, она объяснила, что звезды, в самом деле, благоприятствуют — даже очень. Я не стал спорить. Кто я такой, чтобы спорить на эту тему?
А на другой день я уже сидел напротив Джона Леннона. Нас разделяло два стакана «капуччино» (кофе со сливками), пачка французских сигарет (он называет их «сашими» — «мертвая рыба») и плитки шоколада с миндалем.
Спустя час, после начала нашей беседы, Леннон не оставил и следа от моих предвзятых мнений о нем. Он был со мной более открытым, искренним и остроумным, чем я мог ожидать. Раз Йоко дала ему «добро» на встречу со мной, он был готов откровенно говорить со мной обо всем. Он раскрывал мне свою душу, как это он делал лет 10 назад, когда курс терапии «первобытного крика» эмоционально и интеллектуально раскрепостил его. За неделю наших разговоров — с ними вместе и с каждым в отдельности — между нами, как мне показалось, установилось взаимопонимание. Однажды рано утром я получил этому подтверждение.
«Джон хочет знать, сможете ли вы побыстрее приехать сегодня?» — услышал я голос их сотрудника. Джон сам мне вкратце все объяснил: «Один тип хочет всучить мне повестку в суд, а я не хочу сегодня этим заниматься. Ты не выручишь меня?» Мы сели в его лимузин и примчались на студию звукозаписи на 3 часа раньше, чем Леннон должен был там появиться. Когда мы подъехали к студии, Джон велел шоферу ехать очень медленно, а мне сказал, чтобы я выходил из машины первым. Убедившись, что все в порядке, он сказал мне: «Если кто-нибудь подойдет с бумагами — бей, не раздумывая». Когда я собирался вылезти из машины, он сказал, указывая на какого-то алкаша, который спал прислонившись к стене дома: «Может, это он и есть. Знаешь, они мастера маскироваться». Леннон быстро проскочил в лифт, увлекая меня за собой. Наконец, двери лифта закрылись, и он облегченно вздохнул. Вдруг до него дошел весь комизм ситуации, и он зашелся смехом: «Как-будто я снова в «Вечере трудного дня» или в «Хелпе», — сказал он.
В процессе интервью становилось все яснее, что больше всего Джона и Йоко волнует непонимание другими людьми их сложных отношений. «Почему нам не верят, когда мы говорим, что просто любим друг друга?» — с волнением восклицал Джон. Загадка Йоко Оно постепенно прояснялась по мере того, как под суровой оболочкой проступало человеческое нутро: например, когда однажды посреди серьезного разговора о капитализме она вдруг икнула, то не смутилась, а прыснула со смеху. А с этим «прыском» она вдруг предстала совсем простой, ранимой, застенчивой и обаятельной — ничуть не похожей на монстра, прибывшего с Востока, чтобы промывать мозги Леннону.
Она родилась в 1933 году в Токио. Ее родители были банкирами и принадлежали к высшему свету. В 1951 ее семья переехала в Скардейл, штат Нью-Йорк. Там она поступила в колледж Сары Лоуренс. В 1957 году она вышла замуж за музыканта Тоши Учиянаги. Они разошлись в 1964, и в том же году она вышла замуж за Тони Кокса. Кокс удочерил ее дочь от первого брака, Кьоко. С Коксом Йоко развелась в 1967 и через 2 года вышла замуж за Джона Леннона.
Биография Джона Леннона всем хорошо известна, и останавливаться на ней нет смысла. Переходим прямо к записи беседы.

Дэвид Шефф: Эта новость у всех на устах: Джон Леннон и Йоко Оно снова в студии, они записываются впервые с 1975, когда они внезапно исчезли из виду. Начнем с тебя, Джон. Чем ты занимался все это время?
Джон: Я пек хлеб и присматривал за ребенком.
Дэвид Шефф: Ну, а какие тайные дела были еще в это время?
Джон: Все, кто задавали мне этот вопрос за эти годы, все спрашивали: А что ты еще делал? На этот вопрос я отвечал: «Вы что, серьезно?» Потому что любая домохозяйка знает, что кухня и дети — эта работа занимает весь день. Когда я первый раз испек хлеб, я чувствовал себя как победитель. Но потом, когда я увидел, что этот хлеб поедают, я подумал: «Черт возьми, неужели мне за это не дадут золотого диска, не посвятят в рыцари, ничего-ничего?»
Дэвид Шефф: Почему ты стал «домохозяином»?
Джон: Причин много. С 22-х лет до 30-ти с лишним я был связан разными обязательствами и контрактами. Столько лет я угробил, а кроме этого ничего не знал. Не был свободен. Я находился в клетке, а мой контракт был как бы материальным выражением этого. Настал момент, когда я почувствовал, что для меня важнее обратиться лицом к самому себе, к реальной жизни, чем продолжать рок-н-ролльную жизнь, взлетая и падая вместе с капризами собственного исполнения или мнения о тебе публики. Рок-н-ролл всегда был веселой забавой. Я отказался от обычной в нашем деле альтернативы: либо езжай в Лас-Вегас и пой там в кабаре свои хиты, либо отправляйся к чертям на тот свет, как это сделал Элвис.
Йоко: Джон был, как художник, который мастерски рисует круги: он делает только это, и это становится его фирменным знаком. А для рекламы у него есть своя галерея. На следующий год он будет рисовать треугольники или что-нибудь еще. Но все это никак не отражает его настоящую жизнь. Когда делаешь одно и то же в течении 10 лет, тебя потом за это награждают.
Джон: 10 лет рисуешь круги и треугольники, и вот, получай большой приз: рак. Я превратился в ремесленника и мог бы продолжать оставаться им. Я уважаю ремесленников, но быть одним из них мне не интересно.
Йоко: Только для того, чтобы доказать, что ты можешь продолжать «печь блины».
Дэвид Шефф: Вы имеете в виду, конечно, пластинки?
Джон: Да, печь их, как блины, как это делают те, кто регулярно, раз в полгода выдает альбом только потому, что это требуется по контракту.
Дэвид Шефф: Ты намекаешь на Пола Маккартни?
Джон: Не только. Я потерял самое главное для художника — свободу творчества, потому что дал закабалить себя навязанным представлениям о том, каким должен быть художник. Многие гибнут по этой причине — спиваются, как Дилан Томас, сходят с ума, как Ван Гог или умирают от венерической болезни, как Гоген.
Дэвид Шефф: И все-таки большинство предпочитают продолжать «печь блины». Как тебе удалось найти выход?
Джон: Большинство не живут с Йоко Оно.
Дэвид Шефф: То есть???
Джон: У большинства людей нет верного друга, который будет говорить правду и откажется жить с человеком, который пудрит всем мозги. Я, например, мастер на это дело. Я могу напудрить мозги себе и всем вокруг. Мой ответ: Йоко.
Дэвид Шефф: Что она сделала для тебя?
Джон: Она показала мне возможность альтернативы. «Ты не обязан это делать». «Не обязан? Правда? Но ведь... Но-но-но...» Конечно, все было не так просто и не за одну ночь дошло до сознания. Потребовалось «постоянное подкрепление» с ее стороны. Уйти со сцены гораздо труднее, чем продолжать. Я делал и то, и другое. По контракту я регулярно, точно в срок, выдавал пластинки — с 1962 по 1975. Мой уход был похож на то, что происходит с человеком: когда ему стукнет 65: он вдруг как бы уже и не существует больше, его выгоняют с работы. (Стучит по столу 3 раза): «Ваша жизнь окончена. Ступайте играть в гольф».
Дэвид Шефф: Йоко, а как ты отнеслась к тому, что Джон стал домохозяйкой?
Йоко: Когда мы выходили на улицу, к нам всегда кто-нибудь подходил и спрашивал: «Джон, чем ты сейчас занимаешься?» А меня никогда не спрашивали, потому что, раз я — женщина, то, значит, ничем не занимаюсь — люди так на это смотрят.
Джон: Когда я убирал за кошкой или кормил Шона, она (Йоко) сидела в это время в прокуренных комнатах и разговаривала с жирными людьми, такими жирными, что у них даже не застегивались пиджаки.
Йоко: Я занималась деловыми вопросами: старыми — «Эппл», «Маклен» и новыми.
Джон: Нам пришлось заняться бизнесом. Перед нами был выбор: снова позвать какого-нибудь дядю или самим взяться за дело. Все эти адвокаты, которые были у нас раньше, получали четверть миллиона долларов в год и только за то, что сидели в «Плаце» и трескали семгу. Мало кто из них интересовался делами. У каждого дяди есть мальчик, делающий за него всю черную работу. У каждого битла было по 4, по 5 таких работников. Поэтому мы и решили: займемся этим сами. Сначала сделаем все дела, скинем эту обузу, а потом начнем спокойную жизнь. Это взяла на себя Йоко, потому что из нас двоих только она способна заниматься делами на таком уровне.
Дэвид Шефф: Йоко, а у тебя был опыт ведения дел такого масштаба?
Йоко: Я научилась. Всякие юридические тонкости больше не являются для меня тайной. Весь этот истэблишмент больше не пугает меня. Политики тоже перестали быть для меня тайной за семью печатями. Поначалу моему бухгалтеру и моему адвокату не нравилось, что я вникаю во все и указываю им, что надо делать.
Джон: Здесь было немножко от таких рассуждений: мол, конечно, она жена Джона Леннона, но вряд ли она действительно выступает как его представитель.
Йоко: Бывало, какой-нибудь адвокат присылал нам письмо, но вместо того, чтобы адресовать его мне, он адресовал его Джону или моему адвокату. Я снесла много оскорблений от них. Они говорили: «Но вы ничего не понимаете в юриспруденции, я не могу говорить с вами». Я отвечала: «Хорошо, говорите со мной так, чтобы мне было понятно. Я тоже директор».
Джон: Они этого не выносят. Но им приходится терпеть, потому что, именно она представляет нас обоих (фыркает). Знаешь, они и все мужики толстые и жирные, жрущие водку, привыкшие нападать. Недавно она провернула такую сделку — выгодную и нам, и им, а они сопротивлялись, мешали ей заключить эту сделку — на том основании, что это она придумала, а кто она такая — всего лишь женщина, да и не профессионал к тому же. Потом, когда вся выгода стала им ясна, один из них сказал: «Ну, это опять благодаря Леннону». А Леннон тут был ни при чем.
Дэвид Шефф: Почему вы решили вернуться к записям на студии и к общечеловеческой жизни?
Джон: Человек вдыхает и выдыхает. Нам так хочется. У нас есть, что сказать. Мы, вообще, и раньше пытались вместе делать музыку, но это было давно, когда все люди смотрели на «Битлз», как на что-то священное, как на святых, которым не положено выходить из своего круга. В те времена нам трудно было работать. А сейчас, нам кажется, люди уже все забыли, или подросли, так что, мы можем сделать вторую вылазку в ту сферу, где мы оба — она и я, — делаем музыку, вот так просто. И я совершенно не какой-то там волшебный принц-мистик из рок-н-ролльного царства, который потехи ради занимается диковинной музыкой в компании с экзотической восточной женщиной-драконом, как это изображала раньше пресса.
Дэвид Шефф: Кто-то обвиняет тебя в заигрывании с масс-медиа. Сначала ты становишься затворником, когда у тебя выходит новый альбом, ты начинаешь давать новые выборочные интервью.
Джон: Это просто абсурд. Нас всегда обвиняли в стремлении сделать себе рекламу, да пошумней. В той статье «Ньюсуика» (29 сентября 1980) говорится, будто репортер нас спросила: «Почему вы ушли в подполье?» Во-первых, она спросила по-другому, а во-вторых, я не уходил в подполье. Я просто перестал говорить с журналистами. Это было очень забавно. В тот период я называл себя Гретой Хьюс или Говардом Гарбо. Но слухи все равно ходили. Мы никогда не исчезали из прессы, но интересное дело: когда мы не давали интервью, о нас писали больше, чем когда давали.
Дэвид Шефф: Как ты относишься к нападкам в прессе на Йоко, эту, как ты говоришь, женщину-дракона?
Джон: Мы оба очень чувствительные люди, и эти нападки нас очень задевали. Мы не могли понять, зачем это делается? Когда ты влюблен и когда кто-то спрашивает тебя: «Как ты можешь быть с этой женщиной?», ты отвечаешь: «Что вы хотите этим сказать? Почему вы хотите бросить в нее камень или наказать меня за то, что я люблю ее?» Любовь помогла нам пережить все это, но были очень тяжелые моменты, когда мы были близки к полному отчаянию. Но мы выжили, и вот мы здесь. (Запрокидывает голову.) «Спасибо, спасибо, спасибо Тебе!»
Дэвид Шефф: А как насчет того обвинения, что Йоко — колдунья и околдовала Джона, что он под ее контролем?
Джон: Ну, это чепуха. Никто меня не контролирует. Я не поддаюсь контролю. Единственный человек, который может меня контролировать — это я сам, но и это очень редко получается.
Дэвид Шефф: Тем не менее, многие верят в это.
Джон: Послушай, если кто-то производит на меня большое впечатление, будь то Махариши или Йоко Оно, всегда наступает момент, когда оказывается, что король гол. Наступает прозрение. Итак, слушайте все, кто думает, что я позволяю себя одурачить: вы меня оскорбляете. Что вы думаете о Йоко — это ваше дело. Мне важно, что я о ней думаю. Поэтому — отъебитесь, братья и сестры (дословно: fuck you brother and sister) — вы ни черта не понимаете. Я живу не для вас. Я живу для себя, для нее и для ребенка!
Йоко: А для меня это вообще жуткое оскорбление.
Джон: Тебя всегда оскорбляют, моя дорогая жена. Это естественно.
Йоко: Что, мне делать больше нечего, как контролировать кого-то?
Джон: Я ей не нужен.
Йоко: У меня своя жизнь.
Джон: Ей не нужен битл. Кому нужен битл?
Йоко: Почему меня считают какой-то злодейкой? С Махариши Джон выдержал два месяца. Я, наверное, самая злодейка из злодеек, раз он живет со мной уже 13 лет.
Джон: Но люди, действительно, так про тебя говорят.
Дэвид Шефф: Так почему же все-таки?
Джон: Во-первых, они цепляются за то, чего у них самих никогда не было. Всякий, кто утверждает, что интересуется мной как индивидуальным артистом или даже частью «Битлз», если он не понимает, почему я сейчас с Йоко, значит, он никогда не понимал того, что я говорил. А если он не понимает этого, значит, он вообще ничего не понимает. Он просто дрочит на... это может быть кто угодно — Мик Джеггер или еще кто-нибудь. Пусть они дрочат на Мика Джеггера. О'кей? Мне это не нужно.
Дэвид Шефф: Он это оценит!
Джон: Мне это совершенно не нужно. Пусть они гоняются за «Уингз». Забудьте обо мне. Если хотите, гоняйтесь за Полом или Миком. Я не для этого живу. И если это кому-то еще не ясно из моего прошлого, я снова заявляю об этом здесь, посреди этих жоп и титек: идите играть с другими мальчиками, отстаньте от меня, играйте с «Роллинг Стоунз», «Уингз»…
Дэвид Шефф: Ты хочешь...
Джон: Нет, погоди, я еще не договорил. (Вскакивает и влезает на холодильник.) Никто и никогда почему-то не говорил, что Пол меня околдовал, или что я опутал его своими чарами. Тогда они не считали это ненормальным, когда два парня жили вместе. Почему они никогда не задавались вопросом: «Почему это они всегда вместе? Интересно, а чем это они занимаются за кулисами? Что это значит: Джон и Пол? Как они могут так долго быть вместе?» В ранние годы мы больше пробыли вместе, чем Джон с Йоко: вчетвером спали в одной комнате, чуть ли не в одной постели, в одном грузовике, были вместе ночью и днем, ели, писали, и какали вместе!!! Понимаете — все делали вместе!!! И никто тогда не говорил ни слова про «чары». Говорили, правда, что мы под чарами Брайана или Мартина — но по той причине, что всегда есть кто-то, кто что-то для тебя делает.
Вот сейчас «Роллинг Строунз» поздравляют с тем, что они вместе уже 112 лет. Во дают! Хорошо, что у Чарли и Билла есть еще свои семьи. В 80-е годы люди будут говорить: «Почему эти парни все еще вместе? Разве они не могут вкалывать самостоятельно? Почему вокруг них всегда должна быть кодла друзей? Неужели лидер боится, что кто-то пырнет его ножом в спину?» Вот какие вопросы им будут задавать. Вот какие, черт возьми, вопросы!!! Битлз и Стоунз будут уже реликтами, когда о них будут вспоминать. А те времена, когда ансамбли состояли из одних мужчин, уйдут в прошлое — про это будут показывать кинохронику. Будут показывать, как парень с накрашенными губами вертит жопой, а остальные четверо, все с черным гримом, пытаются изображать из себя похотливых мужиков. Над этим будут смеяться в будущем, а не над супружеской парой, которые поют, живут и работают вместе. Иметь друзей и кумиров — мужчин — это нормально, когда тебе 16, 17, 18 лет. Но, если тебе — 40, а ты еще живешь той жизнью, это значит, что в голове у тебя все еще 16 лет.
Дэвид Шефф: Начнем сначала. Расскажи нам историю о том, как чудесный принц-мистик встретил свою экзотичную восточную даму-дракона.
Джон: Это было в 66-м году в Англии. Мне сказали, что одна японская художница-авангардистка, приехавшая из Америки, устраивает хеппиннинг. Я ходил по выставке и увидел лестницу, влез по ней к потолку, обнаружил там подвешенную трубу, посмотрел в нее — чувствуя себя идиотом — и прочитал одно слово «Да». А в те годы авангардом считалось, когда человек разбивал вдребезги пианино или скульптуру, в общем, все было анти-, анти-, анти-... Скучное отрицание. А тут я прочел это «да» и решил остаться на этой выставке среди гвоздей и яблок.
Там была одна надпись, которая возбудила мое любопытство: «Вбей гвоздь». Я спросил: «Можно я вобью гвоздь?» Йоко ответила: «Нет, потому что открытие назначено на завтра». Но тут к ней подошел владелец галереи и прошептал на ухо: «Пусть вобьет. Знаешь, он — миллионер. Может, он потом купит этот экспонат». Они начали шептаться-совещаться. Наконец, она говорит: «Ну хорошо, можешь забить этот гвоздь, но сперва заплати за это 5 шиллингов». И вот я, хитрожопый такой, говорю: «Хорошо. Я дам тебе воображаемые 5 шиллингов и вобью воображаемый гвоздь». Вот так и произошла наша встреча, она что-то почувствовала, я что-то почувствовал, а остальное — это уже, как говорится, история.
Дэвид Шефф: Что было дальше?
Джон: Конечно, я был тогда битлом, но кое-что уже начало меняться. В 1966-м, как раз перед тем, как мы познакомились, я поехал в Альмерию — это в Испании — на съемки фильма «Как я выиграл войну». Мне полезно удирать на некоторое время. Я пробыл там полгода. Там, я, кстати, написал «Земляничные поля». У меня было много свободного времени, я мог поразмышлять один, без других. С тех пор я стал искать, куда мне уйти (от остальных битлов), но у меня не хватало смелости шагнуть в лодку и оттолкнуться от берега. Но, когда я влюбился в Йоко, я понял: боже мой, это не похоже на все, что было у меня до этого! Это было что-то совсем другое. Это больше, чем хитовая пластинка, чем золотой диск, больше, чем что бы то ни было. Это невозможно описать словами.
Дэвид Шефф: Было ли желание оставить «Битлз» связано с тем, что ты полюбил Йоко?
Джон: Как я уже говорил, мысль об уходе зародилась еще до встречи с Йоко, но, когда я познакомился с ней — это было так, как будто она — моя первая женщина. А, когда у тебя появляется женщина, ты оставляешь приятелей в баре, а сам уходишь. Ты уже больше не играешь с ними в футбол или, там, в бильярд. Некоторые, правда, продолжают играть — но только по пятницам, вечерами. Но когда я нашел свою единственную женщину, интерес к друзьям пропал, они стали просто школьными приятелями, не более. Как поется в песне: «эти свадебные колокола разбили нашу старую кодлу». Мы поженились спустя 3 года, в 1969. Это был конец нашей старой кодлы. Просто так случилось, что ребята из этой старой кодлы были знаменитыми людьми, а не просто ребятами из местного бара. Все были страшно недовольны. В нас кидали кусками говна, образно говоря. Было много ненависти.
Йоко: Даже вот совсем недавно я прочла, что Пол сказал: «Я могу понять, почему он хочет быть с ней, но я не могу понять, почему он хочет быть с ней все время».
Джон: Йоко, ты все еще несешь этот крест? То было много лет назад.
Йоко: Нет, нет, нет. Он сказал это совсем недавно. Получилось так, что я легла с парнем, которого полюбила, а проснулась утром и увидела, что рядом с нами 3 его родственника!
Джон: Я всегда подозревал, что в Get Back есть шпилька в наш адрес. Когда мы записывали ее на студии, то всякий раз, когда Пол пел строчку «Возвращайся туда, откуда пришла!», он глядел на Йоко.
Дэвид Шефф: Ты шутишь?
Джон: Нет, я не шучу. Но он, наверно, скажет, что я параноик.
(Следующий кусок интервью я провел с Джоном наедине.)
Дэвид Шефф: Джон, я знаю, тебе тысячу раз задавали этот вопрос, и все же: почему ты считаешь, что «Битлз» не могут снова собраться все вместе, чтобы заниматься музыкой?
Джон: Зачем возвращаться опять к школе? Почему я должен возвращаться на 10 лет назад, чтобы поддержать иллюзию, которая, как всем известно, уже не существует? Она не может существовать.
Дэвид Шефф: Забудем про иллюзию. Но почему бы не делать иногда великую музыку вместе? Ты согласен, что «Битлз» делали великую музыку?
Джон: Почему «Битлз» должны давать еще что-то? Разве они не дали все, что могли, за 10 лет? Разве они не отдали на это самих себя? Ты рассуждаешь, как типичный поклонник, который безумно любит своего кумира, но завтра может его возненавидеть. Он говорит: «Спасибо вам за все, что вы для нас сделали в 60-е, но что вам стоит сделать мне еще одну инъекцию? Сотворить еще одно чудо?»
Дэвид Шефф: Мы не про чудеса говорили, а про хорошую музыку.
Джон: Роджерс когда-то работал с Хартом, потом стал работать с Хаммерстайном. По-твоему, он был не прав? Обязан ли Дин Мартин выступать вместе с Джерри Льюисом только потому, что мне нравилось, когда они были вместе? Что это за игра такая — делать что-то только потому, что это нравится другим? Вся битловская идея была делать то, что вы хотите, правильно? Когда я был битлом, я считал, что мы — лучшая группа в мире. Мы все так считали, и именно вера в это сделала нас теми, кем мы были, называйте это лучшей рок-н-ролльной группой, поп-группой или чем угодно. Но проиграй мне сегодня все эти записи, и я скажу: хочу переделать все до одной, черт возьми. Нет ни одной... Вот вчера я слышал по радио «Люси в небе с алмазами». Это ужасно. Запись просто страшная. То есть песня-то отличная, но сделана плохо, понимаешь? Но таков художнический тип, не правда ли? Художник всегда собой недоволен, иначе он не может творить. Но, возвращаясь к тому вопросу о музыке «Битлз», отвечу так: мы делали и хорошие вещи и плохие.
Дэвид Шефф: Многие полагают, что ни одна из песен Пола после распада не может сравниться с его песнями битловского периода. Если честно, то считаешь ли ты, что какие-то из твоих песен послебитловских времен будут помнить так же долго, как «Земляничные поля» или «Все, что нужно — любовь»?
Джон: «Представьте», «Любовь» и песни, сделанные с «Пластик Оно Бэнд», можно поставить в один ряд с любой песней, которая сделана, когда я был битлом. Они ничуть не хуже.
Дэвид Шефф: Кажется, ты пытаешься сказать: «Мы были просто хорошей группой, которая делала хорошую музыку», тогда, как весь мир говорит: «Это была не просто хорошая музыка, это была самая лучшая музыка».
Джон: Ну, а если самая лучшая, то что из этого?
Дэвид Шефф: Ну...
Джон: Она не может повториться! Когда что-то хорошее кончается, об этом почему-то все так говорят, будто вся жизнь кончилась. Но, когда выйдет интервью, мне будет 40, Полу — 38. Элтон Джон, Боб Дилан — все мы еще сравнительно молоды. Игра еще не окончена. Все говорят про последнюю пластинку или последний концерт «Битлз», но даст бог, впереди еще 40 лет продуктивной жизни. Я не берусь судить, что лучше «Я — морж» или «Представьте». Пусть судят другие. А я их делаю. Я не сужу, а делаю.
Дэвид Шефф: Ты говоришь, что не хочешь возвращаться на 10 лет назад, что слишком многое изменилось. Но, разве тебе не кажется, что было бы интересно снова собраться вместе, с вашим новым опытом и, так сказать, скрестить ваши таланты?
Джон: Если Элвиса возвратить к периоду Sun Record, то будет ли это интересно? Не знаю. Лично я довольствуюсь тем, что слушаю его пластинки тех лет. Я не хочу выкапывать его из могилы. «Битлз» больше не существуют и никогда не будут вместе. Джон Леннон, Пол Маккартни, Джордж Харрисон и Ринго Старр могут, конечно, дать один концерт, но они не могут снова быть битлами, которые поют «Земляничные поля» или «Я — морж», потому что нам не 20 лет. И нам уже никогда не будет 20 лет, как и тем, кто нас слушает.
Дэвид Шефф: По-моему, ты слишком серьезно к этому подходишь. А если это просто ностальгическая забава? Встреча одноклассников?
Джон: Я никогда не ходил на встречи одноклассников. Мой девиз: с глаз долой — из сердца вон. Вот моя жизненная позиция. Поэтому, я без всякой романтики смотрю на свое прошлое. Прошлое я оцениваю только с двух точек зрения: что там было приятного и что помогло психическому росту. Это единственное, что меня интересует из прошлого. Я верю во вчера (I don't believe in yesterday). Меня интересует только то, что я делаю сейчас.
Дэвид Шефф: Но многие люди твоего поколения считают, что когда «Битлз» распались, умер определенный вид музыки... и духа.
Джон: Если они тогда не понимали «Битлз» в 60-е, то чем, черт возьми, мы можем помочь им сейчас? Должны ли мы снова делить рыбу и хлеба для толпы? Чтобы нас снова распяли? Должны ли мы снова ходить по воде, потому что куча болванов не видела этого чуда тогда, в первый раз, а если и видела, то не уверовала? Знаешь, вот этого они и требуют: «Слезайте с кресла. Я не понял первого акта. Можете еще раз повторить?» Не можем. Нельзя вернуться домой — его больше нет.
Дэвид Шефф: Не кажется ли тебе, что шумные требования воссоединения «Битлз» приостыли несколько?
Джон: На днях я слышал по радио кое-какие песни «Битлз». Например, Green Onion, нет, Glass Onion — я не знаю своих песен, даже их!!! Я стал слушать ее, потому что это редкая запись...
Дэвид Шефф: Именно она подкрепила слухи о смерти Маккартни: там есть такая строчка: «Морж — это Пол».
Джон: Да. Но эта строчка была шуткой. Я ее вставил частью от того, что знал, что скоро покину ребят. Я как бы цинично говорил Полу: «На, возьми эту корку, эту иллюзию, эту финальную ласку, потому что я покидаю тебя». Во всяком случае, эту песню обычно не передают. Если радиостанция устраивает битловский уикенд, она играет одну и ту же подборку из 10 песен: A Hard Days Night, Help!, Yesterday. При том обилии материала (таком огромном количестве) мы слышим всего десяток песен. И вот я слышу, как диск-жокей говорит: «Я хочу сказать спасибо Джону, Полу, Джорджу и Ринго за то, что они не собрались снова и не испортили хорошую вещь». Я подумал, что это добрый знак, кажется, люди начинают кое-что понимать.
Дэвид Шефф: Не будем говорить о тех миллионах, которые вам предложили за «воссоединительный концерт». Но вот несколько лет назад продюсер Лорн Майклз сделал вам щедрое предложение: 3200 долларов за совместное выступление на шоу «В субботу вечером». Как вы к этому отнеслись?
Джон: Да, помню, было такое. Мы с Полом смотрели это шоу по ТВ. Он гостил у нас тогда в «Дакоте». И мы, действительно, чуть не поехали туда ради хохмы. Чуть не сели в такси даже. Но, в конце концов, мы не поехали — устали чертовски.
Дэвид Шефф: Как случилось, что вы вместе с Полом смотрели телевизор?
Джон: Было такое время, когда Пол заладил приходить к нам с гитарой. Сначала я его впускал, а потом не выдержал и сказал: «В следующий раз звони по телефону перед тем, как прийти. Сейчас не 1955 год и не стоит приходить вот так, внезапно. Он, конечно, обиделся, хотя я очень вежливо это сказал. Я просто имел в виду, что когда ты весь день возишься с ребенком, а тут кто-то падает, как снег на голову... В общем, возвращаясь к тому вечеру, он пришел с Линдой, и мы стали смотреть шоу. Глядели, глядели, а потом у нас возникла мысль: «А что, если взять и нагрянуть туда, а? То-то будет смеху!» Но мы не поехали.
Дэвид Шефф: И вы больше не виделись с Полом?
Джон: Нет. И мне жаль, что так получилось: я не хотел его обидеть.
Дэвид Шефф: Я спрашиваю потому, что всегда много разговоров: нынешние битлы — страшные враги или лучшие друзья?
Джон: Ни то и ни другое. Я давно уже не видел никого из битлов. Кто-то спросил меня, что я думаю о последнем альбоме Пола, и я ответил, что, по-моему, Пол там грустный, в депрессии. Но потом я понял, что не слышал всего альбома, а только один трэк — хит Coming Up. Он мне показался добротной работой. Потом я слушал еще что-то, и мне показалось, что Пол чем-то угнетен. Но я не слежу за работой «Уингз». Мне наплевать, что они там делают, или что Джордж делает на своем новом альбоме, или Ринго. Мне это не интересно, так же, как меня не интересует то, что делают Элтон Джон или Боб Дилан. И не потому, что я такой черствый. Нет, просто я слишком занят своей собственной жизнью, и я не могу следить за тем, что делают другие, будь то «Битлз» или мои товарищи по колледжу, или те, с кем я был тесно связан до «Битлз».
Дэвид Шефф: Оставляя Сoming Up в стороне, как ты оцениваешь роль Пола после того, как он ушел из «Битлз»?
Джон: Я восхищаюсь тем, как Пол начал все с нуля, сколотил новую группу и стал играть в маленьких танцзалах. Именно это он хотел проделать с «Битлз»: он хотел, чтобы мы вернулись в танцзалы и опять делали то, что и раньше. А я нет... В этом была одна из серьезных проблем, наверное, в этом все и дело, не знаю... Но, в общем, я восхищаюсь тем, как Пол сошел со своего пьедестала, и сейчас он опять на нем. Он сделал то, что хотел сделать. Это хорошо, но это не то, что хотел сделать я.
Дэвид Шефф: А что ты думаешь о его музыке?
Джон: The Long Аnd Winding Road была его любимой песней. Хотя должен сознаться, что я мало следил за тем, что он делает.
Дэвид Шефф: Ты говоришь, что не слушал работ Пола и толком не говорил с ним с того вечера в вашей квартире...
Джон: Да, толком не говорил — это подходящее слово. Я толком не говорил с ним целых 10 лет. Потому что мы не были вместе: он делал свое, а я свое. Да и некогда ему было разговоры разговаривать — ведь у него 25 детей и около 20 миллионов дисков. Он всегда в работе.
Дэвид Шефф: Тогда поговорим о вашей совместной работе. Какой вклад вносил каждый в сочинительную команду Леннон-Маккартни?
Джон: Можно ответить так: он обеспечивал легкость, оптимизм, а я вносил грусть, диссонанс, блюзовые интонации. Было время, когда я думал, что не умею сочинять приятные мелодии, что это дело Пола, а я вхожу в прямой рок-н-ролл. Но когда я думаю о некоторых своих песнях, например, In My Life, или из более ранних — This Boy, то прихожу к выводу, что они также мелодичны, как и лучшие песни Пола. Пол много учился, играл на многих инструментах. Он, бывало, говорил: «Почему бы тебе не изменить это место? Эту ноту ты уже 50 раз использовал». Потому что я хватал ноту, совал ее в песню и был доволен. И потом моя роль часто заключалась в том, что именно я решал, куда пойдет дальше моя песня, для которой у Пола было только начало. Во многих песнях средний квадрат, то есть мост, принадлежит мне.
Дэвид Шефф: Например?
Джон: Возьмем Michelle. Мы с ним жили в какой-то гостинице, и вот однажды входит он, что-то напевая. Это были первые аккорды «Мишелл» (поет первый куплет). Он говорит: «Ну, а что дальше?» В то время я увлекался певицей блюзов Ниной Симонэ, много слушал ее, и вот вспомнил, как в одной песне она тянет… Это навело меня на мысль придумать что-нибудь в этом роде для среднего квадрата «Мишелл» (поет).
Дэвид Шефф: А какие различия были в смысле текстов?
Джон: Мне всегда было легче писать тексты, хотя Пол тоже способный текстовик, только он не считает себя таковым. И поэтому не старается. Вместо того, чтобы принять на себя всю ответственность, он старается уклониться от нее. Hey Jude — вот отличный текст. Здесь нет моего вклада. И в других его песнях есть отличные строчки, которые показывают его потенциальные возможности как текстовика. Только он редко доводит это до конца. Но в ранние годы мы не обращали внимания на текст, достаточно было, чтобы песня имела хоть какое-то подобие темы: она любит тебя, она любит его, они все любят друг друга. Нам было важно общее звучание и изюминка в песне. Да и сейчас я считаю это самым главным, хотя стараюсь, чтобы текст был осмысленным сам по себе, без мелодии, взятой вне песни.
Дэвид Шефф: Какой текст, например, вы с Полом написали вместе?
Джон:Например, We Can Work It Out. Пол сделал первую часть, я — средний квадрат. Если Пол пишет: «Мы можем все уладить» — очень оптимистично, то я нетерпеливо перебиваю его: «Жизнь слишком коротка, мой друг, чтобы тратить ее на ссоры по пустякам»...
Дэвид Шефф: Пол рассказывает, а Джон философствует.
Джон: Именно. Но я всегда был таким — до Битлов и после «Битлз». Я всегда спрашивал, почему люди совершают те или иные поступки и почему общество такое, какое оно есть. Я не довольствуюсь тем, что лежит на поверхности, мне нужно копнуть глубоко.
Дэвид Шефф: Когда ты рассказываешь о том, как вы вместе работали над текстом одной песни, например, We Can Work It Out, то возникает мысль, что ты сотрудничал с Полом теснее, чем это раньше признавал. Разве ты не говорил, что большинство своих песен вы написали порознь, хотя и ставили на них ваши имена вместе?
Джон: Да, но я говорил неправду (смеется). Я это говорил, когда был зол, и мне казалось, что мы все делали порознь. На самом деле многие песни мы сочиняли вместе.
Дэвид Шефф: Но многие все-таки написаны отдельно?
Джон: Много и таких. Например, «Сержант Пеппер» — это идея Пола. Я вспоминаю, что он долго с ней носился, а потом вдруг позвал меня на студию и сказал, что пора написать несколько песен. Он дал срок всего 10 дней, и за это время я написал Lucy In The Sky With Diamonds и A Day In The Life. Мы мало общались тогда, а потом стали еще меньше общаться. Вот почему меня все это раздражало. Но теперь я понимаю, что это было просто продолжение старой игры в соперничество.
Дэвид Шефф: Но эта игра была вам полезна, ведь так?
Джон: Да, в ранние времена. Мы делали пластинку за 12 часов. Каждые 3 месяца от нас требовали сингл, и нам приходилось сочинять песни для него или в автобусе, или в номере отеля. Поэтому, сотрудничество было не только музыкальное, но и вообще деловое.
Дэвид Шефф: Не кажется ли тебе, что именно этого делового сотрудничества, этой магии вам впоследствии так не хватало?
Джон: Я никогда этого не ощущал. Не хочу, чтобы это было понято так, будто Пол был мне не нужен. Когда он был рядом, то все получалось. Но мне легче говорить о том, что я дал ему, чем о том, что он дал мне. И он бы сказал то же самое.
Дэвид Шефф: Позволь тебя перебить. Раз мы говорим о текстах и о твоем недовольстве Полом, то скажи, что побудило тебя написать How Do You Sleep, где есть такие слова: «Те чудики были правы, когда говорили, что ты умер» или «Единственное, что ты сделал, это — вчера (Yesterday), а с тех пор, как ты ушел, ты всего лишь обычный денек (Another Day)».
Джон: (Улыбается.) Знаешь, на самом деле я не так уж и злился тогда. Но я использовал свое недовольство Полом, чтобы создать песню. Он понял, что она направлена прямо против него, да все вокруг жужжали ему про это. Но, знаешь, на его альбоме, еще до моего, были шпильки в мой адрес. Он так туманно выражается, а я всегда говорю прямо, режу правду-матку. Итак, он сделал по-своему, а я по-своему. А что касается моего высказывания, которое ты процитировал, то, действительно, я думал, что Пол умер в творческом отношении, в каком-то смысле.
Дэвид Шефф: Вот к этому мы и подходим: ты говоришь, что твои послебитловские работы не хуже старых, но если говорить обо всех вас, то не имеем ли мы здесь случай, когда творческое целое превосходит отдельные свои компоненты?
Джон: Не знаю, устроит ли тебя такой ответ: когда «Битлз» играли в Америке первый раз, они играли как чистые ремесленники, то есть все это исчезло уже давно. В этом же смысле творческие силы покинули нас еще в середине 60-х. Когда мы с Полом начали работать вместе, это было как начало тесных взаимоотношений между двумя людьми. Энергия переливала через край. В период «Сержанта» наши отношения вызрели окончательно. Продолжай мы работать дальше вместе, появилось бы, наверное, много интересных вещей, но они не были бы такими же.
Дэвид Шефф: Перейдем к Ринго. Как ты оцениваешь его как музыканта?
Джон: Он сам по себе уже был звездой уже в Ливерпуле еще до встречи с нами. Он был профессиональным ударником, пел, выступал, имел большой успех. Он играл в одной из знаменитых групп в Англии, особенно в Ливерпуле. Так что, талант Ринго, так или иначе, проявился бы в той или иной сфере. Не знаю в какой — в актерской ли игре, в пении или в игре на ударных, не знаю, но в нем всегда была какая-то творческая искра — сразу и не определишь какая, — которая вселяла уверенность: да, этот не пропадет, с «Битлз» или без них, но не пропадет. Ринго чертовски отличный ударник. Технически он не очень силен, но я думаю, что его недооценивают как ударника, точно так же, как Пола недооценивают как басиста. Пол был одним из самых изобретательных басистов-новаторов, и половина того, что сейчас делается, создано с его битловских работ. Во всем, что касается его самого, он — эгоманьяк, но вот по отношению к своим талантам бас-гитариста он был всегда как-то очень робок. Я думаю, что Пол и Ринго лучше любого другого из рок-музыкантов. Технически они не лучше, как и все мы... Никто из нас не знает нот. Но как чистые музыканты, как люди вдохновения, они не хуже других.
Дэвид Шефф: Что ты думаешь о музыке Джорджа?
Джон: Альбом All Things Must Pass, по-моему, был отличным. Просто он слишком длинный.
Дэвид Шефф: Как ты относишься к тому процессу, который Джордж проиграл, когда его обвинили, что он содрал My Sweet Lord с песни Ширлез?
Джон: Он смело пошел на это. Он знал, что делал.
Дэвид Шефф: Ты хочешь сказать, что это был сознательный плагиат?
Джон: Наверное. Он не такой дурак. А вообще это не имеет никакого значения, если только не брать денежный аспект. Он мог бы изменить пару аккордов, и никто его бы не тронул, но он этого не сделал и поплатился. Наверно, он думал, что бог простит ему этот грех. (Ко времени выхода в свет этого номера суд признал Харрисона виновным в «подсознательном плагиате», но еще не определил размер штрафа).
Дэвид Шефф: Вообще, ты почти не упоминаешь Джорджа в этом интервью.
Джон: Дело в том, что меня обидела его книга «I Me Mine». Так что, и пусть послушает мою отповедь. Он издал частным образом книгу о своей жизни, и там есть вопиющий факт: он утверждает, что я не оказал ни малейшего влияния на его жизнь. В этой книге, где он описывает, какое видение посетило его и вызвало к жизни каждую новую песню, он вспоминает всех, даже вшивеньких гитаристов и саксофонистов, с которыми встречался в последующие года, а меня в книге почему-то нет.
Дэвид Шефф: Почему?
Джон: Потому что мои отношения с ним были отношениями старшего товарища и юного последователя. Он моложе меня на 3 или на 4 года. Это были отношения любви и ненависти, и я думаю, Джордж до сих пор смотрит на меня осуждающе, как на папу, который ушел из дома, бросив семью. Вряд ли он согласится с этим, но так чувствую я. Я обиделся. Не хочу показаться эгоманьяком, но, когда мы начинали, он был моим учеником, последователем. Когда Пол и Джордж еще ходили в школу, я уже был студентом художественного колледжа. Между школьником и студентом огромная пропасть, а я уже был студентом, имел половые связи, уже пил и делал прочие нехорошие вещи. Когда Джордж был маленьким, он ходил за нами по пятам — за мной с Синтией, она потом стала моей женой. Мы выходили из колледжа — и он тут, как тут, вертится у входа, как сейчас эти ребята из «Дакоты». Я помню тот день, когда он зашел и попросил помочь ему с Taxman. Это одна из его лучших песен. Я подкинул ему несколько строчек — этого он и просил. Он пришел ко мне, а не к Полу, потому что Пол не стал бы помогать. Мне не хотелось делать этого. Мало, что ли, у меня своих забот — с моими песнями и с половскими? Но я любил Джорджа и не хотел его обижать, и поэтому, когда он пришел ко мне в тот день и спросил: «Поможешь мне с этой песней?», я прикусил язык и сказал: «Ладно». Я пожалел его, до этого все время были Джон и Пол, а ему не было места, потому что раньше он мало писал сам. Как певцу, мы давали ему один трэк на каждом альбоме. Вы в этом легко убедитесь, прослушав первые альбомы «Битлз» в английских вариантах. Песни, которые принадлежали ему и Ринго, я отбирал из моего танцзального репертуара. Оттуда я их сам выбирал — те, что легче петь. В общем, я недоволен книгой Джорджа. Но не пойми меня неправильно. Я все еще люблю этих ребят. Битлов нет, но Джон, Пол, Джордж и Ринго продолжают делать свое дело.
Дэвид Шефф: Все четверо битлов участвовали в записи песни, которую ты написал для Ринго в 1973 году. Так?
Джон: Да, это была моя I'm Тhe Greatest. Разумеется, это знаменитая фраза Мухамеда Али. Она была идеальной для Ринго. Если бы ее произнес я («я самый великий»), к этому бы отнеслись бы очень серьезно. А Ринго — пусть поет, это только всех позабавит.
Дэвид Шефф: Тебе понравилось снова играть с Джорджем и Ринго?
Джон: Да. Не понравилось только то, что Джордж и Билли Престон стали все время приставать: «Давай создадим группу». Я чувствовал себя неловко. Джордж радовался, атмосфера в студии была очень хорошей, но ведь я был с Йоко, ты знаешь. Просто мы сделали перерыв в своей работе. И они полагали, что я могу быть в мужской группе без Йоко! Они все еще так думали...
Дэвид Шефф: Чтобы покончить с твоей любимой темой — как насчет того предложения, чтобы все четверо отложили в сторону личные чувства, собрались вместе и дали грандиозный благотворительный концерт?
Джон: Я не хочу связываться ни с какой благотворительностью. Я уже и так наделал много благ.
Дэвид Шефф: Почему не хочешь связываться?
Джон: Потому что это всегда обдираловка. В последний раз ради денег я играл в 66-м, на последнем концерте «Битлз». Все остальные концерты, которые мы давали с Йоко, были благотворительные, кроме Торонто, где был фестиваль возрождения рок-н-ролла. Так вот, все эти концерты были либо фиаско, либо обдираловкой. Поэтому мы сейчас сами даем деньги тому, кому считаем нужным. Ты знаешь, что такое «десятина»?
Дэвид Шефф: Это, когда определенный процент дохода отчисляется на благотворительные цели.
Джон: Правильно. Я делаю это честным образом. Я не хочу попасть в сети этого бизнеса и спасать мир со сцены. Такие шоу всегда оказываются неудачными, и артист не может там блеснуть.
Дэвид Шефф: А как насчет того Бангладешского концерта, который давал Джордж и другие люди, такие как Дилан?
Джон: Бангладеш — это кака.
Дэвид Шефф: Ты имеешь в виду — из-за вопросов, которые он вызвал: куда ушли деньги?
Джон: Да, из-за этого! Даже сейчас это еще не до конца ясно. Спросите у матери (Йоко), она знает всю подноготную этого дела, а все вы, кто читает это интервью, прошу вас, не присылайте нам писем с просьбами вроде таких: «Приходите и спасите индейцев, спасите черных ветеранов войны». Если я хочу кого-то спасти, я помогу ему посредством 10%, отчисленных от наших доходов.
Дэвид Шефф: Но все равно, это не может сравниться с тем, что предложил один антрепренер, Сид Бернстайн. Он сказал, что если вы дадите хотя бы один концерт, который будет транслироваться по ТВ на весь мир — то за один только вечер можно было бы выручить 200 млн. долларов.
Джон: Ну, это рекламный трюк Сида Бернстайна с шоубизнесовским размахом, еврейской слащавой сентиментальностью, со слезами и припаданием на одно колено. Это в духе Эла Джольсона. Я это не принимаю.
Дэвид Шефф: Однако, это факт: 200 миллионов для какой-то бедной южно-американской страны...
Джон: Почему люди хотят, чтобы «Битлз» дали Южной Америке 200 млн? Знаешь, Америка отдала уже миллиарды в такие места. Но толку никакого. Ну, съедят они это блюдо, а что дальше? Все это ходит по замкнутому кругу. 200 миллионов съедены — что дальше? Их хватит всего на один день. Деньги можно давать до бесконечности, но это значит — сыпать их в бездонную бочку. Сначала Перу, затем Гарлем, потом Англия и т.д. В таком случае нам придется посвятить остаток своей жизни одному концертному турне по всему миру, а я к этому не готов. Во всяком случае, в этой жизни.
(Йоко Оно присоединяется к разговору.)
Дэвид Шефф: О вашем состоянии. «Нью-Йорк Пост» недавно писала, что ваше состояние свыше 150 млн. долларов, и что вы признаете эту цифру верной.
Джон: Мы никогда ничего не признавали.
Дэвид Шефф: Но «Пост» утверждает, что вы признавали.
Джон: Что там она утверждает? Да, ладно, мы богаты, ну и что?
Дэвид Шефф: Вопрос такой: как это согласуется с вашими политическими взглядами? Ведь вы считаетесь социалистами?
Джон: В Англии у вас есть только два выбора: или вы за рабочее движение, или вы за капитализм. Либо вы примкнете к правому крылу — если принадлежите к тому классу, к которому я сейчас принадлежу, — либо вы становитесь «инстинктивным» социалистом, которым я в свое время был. Это значит, что все, что вы за то, чтобы государство охраняло ваше здоровье, заботилось о ваших вставных зубах и все такое прочее. Но помимо этого, я еще работал за деньги и хотел быть богатым. Ну, так что же? Если это парадокс, тогда я — социалист. Но я — ни то, ни другое. Я всегда чувствовал свою вину за то, что я богат. Вот почему я терял деньги, раздавая их направо и налево или позволяя так называемым менеджерам одурачивать меня.
Дэвид Шефф: Каковы бы ни были твои политические взгляды, ты хорошо играешь роль капиталиста, вкладывая свои битловские гонорары в недвижимую собственность, в домашний скот...
Йоко: Да, мы еще живем в капиталистическом мире, этого нельзя отрицать. Я считаю так: чтобы выжить в этом мире и переделать его, надо сначала о себе позаботиться. Надо самому выжить. Я, бывало, говорила себе: ты — единственная социалистка из всех жителей этого дома (смеется). У меня нет ни гроша. Все это принадлежит Джону, так что, я, что называется, чиста. Но я пользовалась его деньгами, поэтому лицемерие тут было, конечно. Раньше я думала, что деньги — это нечто неприличное, что власть денег внутри системы. В 60-е многие ушли в подполье, кидали бомбы и занимались другими актами насилия. Но это неверный путь. Чтобы изменить систему, нужны деньги. Даже, чтобы стать мэром города, и то нужны деньги.
Дэвид Шефф: В какой степени вы позволяете себе быть втянутыми в эту игру?
Йоко: Есть предел. Он, вероятно, параллелен уровню нашей безопасности, Вы понимаете, о чем я говорю? Я имею в виду уверенность в будущем, которая включает в себя также эмоциональный уровень.
Дэвид Шефф: Этот уровень уже достигнут?
Йоко: Еще нет. Я не знаю. Может быть.
Дэвид Шефф: Даже со 150 миллионами? Это точная цифра?
Йоко: Я не знаю, сколько у нас денег. Все это настолько сложно, что требуется 10 бухгалтеров, они будут работать 2 года и, может быть, подсчитают, сколько у нас всего. Скажу так: сейчас мы чувствуем себя увереннее.
Дэвид Шефф: Каким образом вы выбирали, куда вкладывать деньги?
Йоко: Чтобы делать деньги, нужно их тратить. Но, если вы собираетесь делать деньги, надо делать это с любовью. Я люблю древнеегипетское искусство и стараюсь приобретать эти предметы не ради их стоимости, а ради их магической силы. Каждый такой предмет обладает определенной магической силой. Так и с домами. Я покупаю дома, которые нравятся, а не дома, про которые все говорят, что в них надо вкладывать капиталы.
Дэвид Шефф: Судя по газетам, вы скупаете все атлантические побережья.
Йоко: Если бы вы увидели эти дома, вы бы все поняли. Да, это — объекты капиталовложений, но они становятся таковыми лишь когда вы их продаете. А мы не собираемся их продавать. Каждый такой дом — исторический памятник. Они все великолепны.
Дэвид Шефф: Вы пользуетесь всей этой собственностью?
Йоко: У людей есть возможность пойти в парк и бегать там. У нас с Джоном не было такой возможности. Поэтому, нам приходится создавать свои собственные парки.
Дэвид Шефф: Говорят у вас есть стадо молочных коров, которое оценивается в 60 млн. долларов. Может ли быть такое?
Йоко: Не знаю. Я не счетовод. Для меня главное — это красота вещей, а не их стоимость.
Джон: Я уехал с Шоном на уик-энд, а Йоко занялась делом: решила продать одну корову. Мы не видели мать несколько дней. Вдруг я раскрываю газету и читаю, что она продала одну корову за четверть миллиона. Только Йоко могла продать корову так дорого.
Дэвид Шефф: Для человека искусства ваша деловая хватка просто поразительна.
Йоко: Я подхожу к таким вещам, как к шахматам. Обожаю шахматы. Я все стараюсь делать так, как будто я играю в шахматы. Не в «Монополию», а именно в шахматы. «Монополия» — игра более жизненная, шахматы — более концептуальная.
Дэвид Шефф: Джон, неужели тебе в самом деле нужны все эти дома по всей стране?
Джон: Это хороший бизнес.
Дэвид Шефф: Объясни мне, зачем человеку 150 миллионов? Разве не хватило бы, скажем, 100 миллионов или даже одного?
Джон: А что ты предлагаешь? Раздать все и ходить по улицам? Буддист говорит: «Избавьтесь от умственных владений». Уйдя от денег, от умственных владений не избавишься. Это как с «Битлз»: я не мог уйти от «Битлз». Это владение все еще тащится следом за мной, правильно? Если я уйду от одного дома или от четырехсот домов, я все равно от этого не избавлюсь.
Дэвид Шефф: А каким же образом можно избавиться от этого?
Джон: Чтобы избавиться от всего мусора, который был у меня в голове и влиял на образ моих мыслей и моей жизни, требуется время. Йоко много сделала в этом плане. Она показала мне, что я еще во власти этих «умственных владений». Я ушел физически, когда полюбил Йоко, а чтобы уйти также и умственно, понадобились последние 10 лет борьбы. Я всему научился у нее.
Дэвид Шефф: Ты говоришь, так, что можно подумать, будто ваши отношения — это отношения учителя и ученика.
Джон: Так оно и есть. Это как раз то, чего люди не понимают. Она учитель, а я — ученик. Я знаменитый человек, про которого думают, что он все знает, но она — мой учитель, она научила меня всему, что я знаю. Она уже все знала, когда я ни черта не знал, когда я был человеком ниоткуда. Она мой Дон Хуан (ссылка на индейца, учителя Карлоса Кастанеды). А люди не понимают. Я женат на Доне Хуане, вот в чем беда. Дону Хуану не надо смеяться, не надо быть обворожительным. Дон Хуан просто есть. И ему безразлично, что вокруг него происходит.
Дэвид Шефф: Йоко, как тебе нравится роль учителя Джона?
Йоко: До встречи со мной у него был свой жизненный опыт, которого у меня не было, так что, я тоже у него многому научилась. Это взаимный процесс: может быть все дело в том, что я сильный человек, во мне много женской силы. Женщины развивают в себе эту силу — в своих отношениях с мужчинами. В женщинах есть внутренняя мудрость, тогда как мужчины обладают мудростью другого рода: иметь дело с обществом — потому, что именно они его создали. Мужчины никогда не развивали в себе внутреннюю мудрость: у них просто не было времени. Поэтому, большинство мужчин опираются на женскую внутреннюю мудрость, хотят они в этом признаваться или нет.
Дэвид Шефф: Йоко — гуру Джона?
Джон: Нет. У Дона Хуана нет последователей. Про него пишут в газетах, у него нет учеников-апостолов. Он никого не пытается обратить в свою веру.
Дэвид Шефф: Как она обучала тебя?
Джон: Когда Дон Хуан говорил... когда Дон Оно говорил: «Убирайся прочь! Ты ничего не понимаешь!» — это было вроде ссылки в пустыню. А назад она меня не пускала, потому что я еще не был готов к этому. Я должен был сам с собой разобраться. А когда я был готов, она позволяла мне вернуться. Вот так я и живу.
Дэвид Шефф: Ты намекаешь на вашу размолвку?
Джон: Да, в начале 70-х мы расстались. Она выгнала меня. Я вдруг оказался один на плоту посреди океана.
Дэвид Шефф: А что было дальше?
Джон: Сначала я подумал: «Ура! Как это здорово!!! Опять заживу холостяцкой жизнью. Гип-гип-ура!» Но однажды я проснулся, и меня пронзила мысль: «Что такое со мной? Я хочу домой!» Но она не захотела принять меня обратно. Вот почему мы жили врозь полтора года, а не полгода. Мы часто разговаривали по телефону, и я, бывало, говорил: «Мне такая жизнь не нравится. Я все время нарываюсь на неприятности. Я хочу домой. Пожалуйста, прими меня обратно!» Но она отвечала: «Ты еще не готов к возвращению». Что мне оставалось делать? Возвращаться «назад к бутылке»?
Дэвид Шефф: Что она имела в виду, говоря, что ты еще не готов?
Джон: У нее свои соображения — мистические ли, практические ли. Если она говорит, что еще не время — значит, еще не время.
Дэвид Шефф: А что значит «назад к бутылке»?
Джон: Я пытался упрятать в бутылку то, что я чувствовал. Я был сам не свой. Это был потерянный уик-энд, длившийся полтора года. Никогда в жизни я столько не пил. Я хотел утопить себя в бутылке и проводил время со старшими пьяницами из нашего круга.
Дэвид Шефф:: Такими как...?
Джон: Такими как Гарри Нильсон, Бобби Кейс, Кит Мун. Нам было трудно остановиться. Мы губили себя. Наверное, Гарри все еще занимается тем же самым, бедняга — благослави тебя Господь, Гарри, где бы ты ни был — но я, клянусь Богом, я не мог жить так дальше, я должен был выбраться, потому что рано или поздно кто-то из нас умрет, только не знали, кто умрет первым. Бедняга Кит умер первым.
Дэвид Шефф: Зачем же вы вредили себе?
Джон: Я был в разлуке с Йоко, поэтому. Я не мог этого вынести. У других были другие причины, но всех нас объединяла одна мысль: давайте утопимся вместе, покончим с собой, но сделаем это как Эрол Флинн — по-мужски. Сейчас мне неловко вспоминать об этом периоде, потому что я делал много глупостей, но, наверное, это было хорошим уроком. В тот период я написал Nobody Loves You When You're Down («Никто тебя не любит, когда ты совсем опустился») — именно так я себя чувствовал тогда. Эта фраза отражает целый период моей жизни. Не знаю почему, но я всегда представляю себе, как эту вещь поет Фрэнк Синатра. Не знаю почему. Но в ней есть что-то синатровское. Фрэнк, ты слышишь меня? Хочешь хорошую песню? Вот она — бери! Там есть духовые и все остальное — это как раз для тебя. Только не проси меня быть ее продюсером.
Дэвид Шефф: Должно быть, к тому же периоду относятся и газетные сообщения, что Леннон бегает по городу с «тампаксом» на голове? («Тампакс» — женский гигиенический тампон по названию фирмы.)
Джон: Все эти сообщения были невероятно преувеличены. А дело было так. Мы сидели в ресторане и, как обычно, ничего не ели, а только пили. Когда я пошел в туалет пописать, я увидел там кипы «котексов», а не «тампаксов» («котекс» — гигиеническая салфетка). Знаешь, старый трюк, когда прикладываешь монету ко лбу, и она приклеивается? Я был малость под кайфом, я просто взял «котекс» и налепил его на голову. Я вышел из туалета — все заржали, салфетка слетела, а пресса все это раздула.
Дэвид Шефф: Йоко, почему ты выгнала тогда Джона?
Йоко: Было много всяких причин. Я из тех женщин, которых называют Morning of Kind («Женщины, которые уходят»). На нашем новом альбоме есть песня про это — I'm Moving On. Я предпочитаю идти на какой-нибудь крутой шаг, чем оставлять все так, как есть в моих взаимоотношениях с мужчиной, надеясь, что все само собой образуется. Вот почему я еще жива как женщина. Обычно женщины глубоко привязываются к своим мужчинам, а я ...
Джон: Йоко рассматривает мужчин как помощников... разной степени интимности, но преимущественно как помощников. А сейчас один из ее помощников удаляется, чтобы пописать (уходит).
Йоко: Не знаю, что сказать по поводу. Но я знаю, что когда я встретила Джона, женщины для него были просто служанками. Ему пришлось раскрыться и иметь дело с такой женщиной как я, а мне надо было разобраться, что у него в душе, что его мучит. Но... я решила опять пойти на крутой шаг, потому что я страдала, живя с Джоном.
Дэвид Шефф: Почему?
Йоко: Из-за давления со стороны публики: ведь для нее я была виновницей распада «Битлз» и не давала им снова собраться вместе. Мое творчество тоже страдало. Мне захотелось освободиться от необходимости быть миссис Леннон, и я решила: пусть он уедет в Эл-Эй и оставит меня одну на некоторое время. Я много лет терпела. Даже в ранние годы, когда Джон был еще битлом, случались такие вещи: мы снимали номер в гостинице, дверь была закрыта, но не на замок, и вот один из помощников «Битлз» вдруг входит без всякого стука и начинает говорить с Джоном, как будто меня там вообще нет. Я обалдела от неожиданности. Для них я не существовала. Люди, окружавшие Джона, видели во мне страшную угрозу. Я слышала даже, что меня собирались убить. Не «Битлз», а люди из окружения.
Дэвид Шефф: И вы реагировали на это?
Йоко: Общество не понимает, что женщину тоже можно кастрировать. Я почувствовала себя кастрированной. Раньше я жила не так уж плохо. Мои работы, правда, не очень хорошо продавались, я была беднее, но зато у меня была гордость. Самое унизительное — когда на тебя смотрят как на паразита.
(Леннон возвращается и снова подключается к разговору.)
Джон: Когда мы с Йоко начали работать вместе, мы устроили пресс-конференцию и объявили все, что надо было о том, что будем выступать вместе в мешках и т.п. И вот перед одной из таких пресс-конференций один из помощников «Битлз», точнее один из самых близких помощников, сказал ей: «Теперь тебе не нужно работать. У тебя теперь достаточно денег — ведь ты теперь миссис Леннон». Она пожаловалась мне, а я никак не мог понять, на что она жалуется. «Но это — свой парень, — говорю я, — старый друг». То же самое происходило в студии. Если она говорила операторам: «Я хочу немного больше дисканто, побольше басов» или «надо убавить то-то и то-то», они поворачивались в мою сторону и говорили: «Что ты сказал, Джон?» В те времена я сам этого не замечал. Теперь я знаю, что она имеет в виду. В Японии, когда я по-японски прошу официанта принести мне чашку чая, он смотрит на Йоко и спрашивает ее: «Он хочет чашку чая?» тоже по-японски.
Йоко: Когда такое продолжается годами, это лишает мужества. Я говорю «мужества», потому что во мне всегда было больше от «мачо» (настоящего мужчины, самца), чем в большинстве тех мужчин, с которыми я жила. Я всегда была добытчицей, главой семьи, потому что хотела иметь свободу и управлять. И вдруг я с человеком, с которым никак не могу соперничать в смысле заработка. В конце концов, я не выдержала, не стерпела, вернее, решила больше не терпеть. Мне было бы так же трудно, даже, если бы я не связывалась с... а-а...
Джон: С Джоном. Его зовут Джон.
Йоко: С Джоном. Но Джон был не просто Джон. Джон — это также его группа и все его окружение. Когда я говорю «Джон», то это не просто Джон.
Джон: Мы снова стали жить вместе, решили: вот так и будем жить, родим ребенка, это очень важно для нас, а остальное все второстепенно. Этот ребенок нам очень дорого достался. Мы прошли через то, что называется все круги ада — через выкидыш и прочие проблемы. Он воистину то, что называется «дитя любви». Врачи говорили, что у нас никогда не будет ребенка. И мы почти перестали надеяться. «Ну что ж, значит — судьба...» Нам сказали, что с моей спермой что-то не в порядке, потому что я слишком долго занимался онанизмом в юные годы. Шансов, мол, никаких. Йоко было 43 года, у нее было много выкидышей. В дни ее молодости никаких пилюль еще не было, поэтому делалось много абортов и случалось много выкидышей. В общем, никаких, мол, шансов. Тогда мы обратились к одному китайцу, иглоукалывателю из Сан-Франциско. Он сказал: «Ваша веди себя хорошо. Нет наркотик, кушай хорошо, нет пить. Через полтора года ваша иметь ребенка». Мы ему: «Но английские врачи сказали...» Он: «Забывай, что они сказали. Ваша имей ребенок». У нас родился Шон, и мы послали сделанную полароидом фотографию этому китайцу. Он вскоре умер, упокой, господи, душу его.
Дэвид Шефф: С возрастом Йоко тоже были проблемы?
Джон: Проблемы были не из-за ее возраста, а из-за бестолковщины в этой больнице, а еще — из-за дурацкого бремени славы. Кто-то перелил Йоко кровь не той группы. Я был там, когда это случилось, и видел, как она вся напряглась, а потом ее затрясло в судорогах от боли и потрясения. Я бегу к сестре и кричу: «Позовите доктора!» Когда этот тип пришел, я сидел очень близко к Йоко. Он входит, не обращает внимания на конвульсии Йоко, идет прямо ко мне, улыбается, трясет мне руку и говорит: «Я всегда мечтал встретиться с Вами, мистер Леннон, мне очень нравится Ваша музыка». Я начинаю орать: «Моя жена умирает, а вы говорите о моей музыке, господи!!!»
Дэвид Шефф: Теперь, когда Шону почти 5 лет, сознает ли он, что его отец был битлом? Или ты оградил его от своей славы?
Джон: Я ему ничего не говорил. «Битлз» при нем никогда не упоминались. Да и не было причин упоминать: мы никогда не играли дома пластинки «Битлз», хотя, я знаю, что про меня ходили разговоры, будто последние 5 лет я только и занимаюсь, что сижу на кухне и слушаю записи «Битлз», вновь переживая свое прошлое, как какой-нибудь Говард Хьюз. Правда, в доме своего друга Шон видел «Желтую субмарину», поэтому мне пришлось объяснить ему, что там делает мой рисованный двойник.
Дэвид Шефф: Значит, он все-таки знает про «Битлз»?
Джон: Он не делает разницы между битлами и папой и мамой. Он думает, что Йоко тоже была битлом.

Ковальский: Джон, первый вопрос может показаться банальным: два слова о вашей свадьбе...
Джон: Ты имеешь в виду первый или второй брак?
Ковальский: Второй, разумеется. Я поясню: многие наши подписчики интересуются этой, я полагаю, довольно оригинальной демонстрацией чувств.
Джон: О, да! Гибралтар. Я мог бы много распространяться о процедуре, но тебе, дружище, да и остальным, скучно будет слушать снова об авиакомпаниях и прочей дребедени... Обо всем договаривалась Йоко... Уж не знаю, много ли было на приеме официальных лиц и... Хе, знаю, что меня там не было, но летели мы на «Боинге». Да, последняя модель для высадки десанта и бронемашин...
Ковальский: Ты говоришь об этом «Боинге» в «Дейли Телеграф»?
Джон: Да, именно о нем.
(Джон и Йоко сочетались в воздухе при перелете залива Гибралтар — примечание интервьюера).
Ковальский: Представляю, какие у них были физиономии... Но мы отвлеклись... Собственно, я собирался повести разговор в более серьезном русле...
Джон: Что я предпочитаю на уик-энд?
Ковальский: Один-ноль в твою пользу! Но все же. Новый альбом? Необычные гастроли? Кампания по сбору средств? И, конечно, новые концепции, идеи...
Джон: Короче, традиционный журналистский вопрос: Как вы оцениваете свои перспективы?
Ковальский: Как будто бы так...
Джон: О'кей! Никаких компаний, никаких альбомов!
Ковальский: Традиционный ответ Джона...
Джон: Если угодно. Дело в том, что всякий раз, когда я делаю звуковую дорожку, или собираюсь дать гарден-сейшн, меня охватывает настроение полной фальшивости происходящего. Я пугаюсь себя, точнее, этого несоответствия: что хотелось бы и что можешь. В голове у меня звучит мелодия с определенным оттенком души, ее не снимешь сразу малым квадратом... Я думаю о бедствующих в нью-йоркских кварталах и понимаю, что никакие пожертвования не способны изменить системы принципиально. Это как укол инсулина — он снимает концентрацию сахара, но вылечить диабет не способен.
Хотя это бывает нечасто, и мне кажется, что я способен многое изменить вокруг, включиться в цепь необходимым элементом, без которого не состоится та сумма случайностей, определяющая ход истории. Эта мысль, пожалуй, самая дельная, которую Махариши удалось нам подарить.
Ковальский: Я полагаю, что с таким чувством неуверенности может справиться только сам творческий процесс, как акт чего-то божественного.
Джон: Несомненно! Я всегда об этом говорил, и буду говорить, невзирая на курс моих акций... Знаешь, доделывая песню «Бог», именно такими мыслями и настроением я был охвачен.
Ковальский: Я знаю, что у Дилана были подобные проблемы, доведшие его чуть ли не до «федеральной клиники».
Джон: Дилана «чуть не довели» его мистические выкрутасы и двусмысленность. Дошло до того, что к дате своего рождения он стал относиться скептически. Типичный творческий срыв. Но я подозреваю, что это закономерно, когда занимаешься каким-нибудь стоящим делом. Я имею в виду не деньги и даже не престиж. Стоящим в том смысле, что на карту поставлены многие вещи, которыми люди дорожат. Ради этого стоит жить.
Ковальский: Таким образом, ты еще имеешь некоторое удовольствие от осознания собственной исключительности, — приятная сторона медали, что ли?
Джон: Будем откровенны! Да, я могу это заявить. Но я, опять же, повторяю: какой ценой.
Ковальский: А как быть с «делай, что хочешь...» из «Риссег Сонг»?
Джон: И это тоже. А почему бы нет?
Ковальский: Джон Леннон — музыкант — более известная нам категория, нежели Леннон — художник. Твои фильмы и просто зарисовки: не мог бы ты прокомментировать эту «сторону Луны»?
Джон: Да, я, право, смущен. Понимаешь — это стиль. Джон Леннон — режиссер, не то, чтобы нереально — это неубедительно для меня самого в первую очередь. Как стиль мне это нравится, нравится таким образом выражать то, что я чувствую. Кстати, именно «визуальная возможность» переходит в «музыкальную инициативу». Я часто использовал такой метод в написании текстов и музыки. Возьми, хотя бы, «Двойную фантазию»... Да и раньше, в 1966—67 годах... Перечислять сейчас смысла не имеет. Я надеюсь, ответил в том аспекте?
Ковальский: Да, да. Очень интересно. Признаться, раньше я этого нигде от тебя не слышал.
Джон: Вы, кажется, хотели новых концепций?
Ковальский: Эта, пожалуй, самая неожиданная.
Джон: Ничего неожиданного. Я думаю, что все художники, независимо от того, кто они, — будь то Бетховен, Ван Гог, Феллини или Бергман, — видят мир в разбалансированной цветопередаче, если можно так сказать...
Ковальский: Не совсем понятно.
Джон: Понимаешь, старина, это так трудно сразу сказать... У телеоператоров есть такой профессиональный термин — цветовая раскорректировка — состояние лучевой трубки, когда она передает изображение в цветах, отличных от реальных лишь слабыми, но ощутимыми тонами, благодаря которым и создается настроение, тонкое, как у экспрессионистов. Ну, возьми Мане, Дэни, Ренуара... Атмосфера! Ты должен постоянно учиться делать атмосферу. Если художник или музыкант перестает уметь это делать, то как творческая личность, выбранная Богом, он умирает. Остается лишь оболочка. Мысль эта повергает меня в смятение — всякий раз, беря в руки гитару, думаешь: «А нужно ли? Какого хрена! Плюнуть на все и зажить спокойно в уютном домике в Шотландии». Но всякий раз понимаешь, что «внезапный космический момент» настигнет. Слова, мелодия придут сами.
Ковальский: Ты имеешь в виду: «Мгновенная карма настигнет тебя...»?
Джон: Именно. Именно так.
Ковальский: Слушая твои песни, иногда складывается впечатление противоречивости твоей позиции. Апеллируя к человечеству, к сердцам и душам людей, ты концентрируешься на себе, не говоря уж о том, что все твои тексты от первого лица.
Джон: Точнее, от вышестоящего. Нет, если серьезно, я ведь большой эгоист и циник. Но это не главное. Очевидно, я в творчестве пытаюсь реабилитировать свои маниакальные тенденции. Надо быть честным хотя бы здесь. Как это получается, судить вам.
Добавлю, что меня интересует мнение не только критиков, но и любого парня с бензоколонки. О своем слушателе я не забываю. Раньше я себе позволял вести себя фривольно по отношению к публике, потому что нас было четверо: едва ли нас интересовало что-либо серьезно, не считая выпивки и девочек. Можно точно сказать: мы поддерживали друг друга, несмотря на всё остальное. Распад как таковой начался с 1968 года. Как раз мы выпустили двойник, и я тогда ушел. Вообще-то ты это знаешь, и читатель — тоже.
Ковальский: Поговорим о молодежи...
Джон: О'кей!
Ковальский: Твое влияние, несомненно, распространяется как на самые аристократические, так и на самые андеграундные круги, в этом смысле. Чувствуешь ли ты некоторую ответственность как выразитель идей?
Джон: Я знаю хорошую поговорку: «Не верь тому, кому за тридцать». Это был основной лейтмотив движения шестидесятых... Добавь сюда ещё сексуальную революцию, ЛСД, восточные культы… Кто завершит этот список? Тогда завершали его мы. Мы приняли на себя всё это и сказали: «Всем вам нужна любовь!» Сказанное не было рекламой или заявлением для прессы. Я думаю, в отличие от всего остального, мы осознавали серьезность данной фразы. Пол, кстати, очень долго тащился от этой нашей философии, не говоря уже об остальных. Мне кажется, что это было самое главное и действенное, что мы вообще сказали за своё творчество. Вероятно, через каких-нибудь 100-300 лет люди будут говорить о нас, как о новоявленных пророках, не знаю... Сейчас мне сорок. Бог даст, у меня будет ещё сорок лет творческой жизни. И я подпишусь под каждым словом этой фразы, потому что я сам прошел через всё это. Я строил на этом свою «поляну» и свою «субмарину», когда мне было двадцать с чем-то, и я готов строить другую «поляну» и другую «субмарину». Думайте сами...
Ковальский: Что ты думаешь о различных движениях протеста, включая всё более популярное движение «зеленых», о панк-тенденциях?
Джон: Признаться, серьезно меня это не занимает. То, что культура рока имеет альтернативный характер буржуазному образу жизни, я соглашусь. Но превращать её в религию, расписывать ею знамена? Это плохая игра. Происходит утеря эстетического момента. Понимаешь? Ты не подумай, что старина Джон обуржуазился или заигрывает с авторитетными мнениями... Но я предпочту, чтобы мою музыку и песни слушали люди, студенты и грузчики, полицейские, бармены, а не тупая животная масса, одержимая экстазом разрушения. Я не крестоносец, а солдат рок-н-ролла. Солдат — это вчерашний фермер, там, или студент. Он ни в чем не виноват, но чаще всего гибнет за других.
Ковальский: Это твоя концепция революции?
Джон: В общем, да. Если говорить о панк-тенденциях, которые довольно резко сейчас обозначаются, то в этом что-то есть. Я ещё не уловил, что же именно, точнее, не сформулировал для себя. Наверное, это жест крайне эксцентричный, я бы сказал, даже стиль. Настораживает другое — опять же, не приведет ли эта игра к настоящему разрушению. Есть риск, что этот имидж либо идиотов, либо явных дебилов, отчасти жертв технократической цивилизации, в один прекрасный день не спадет с лиц... Многие исполнители, как мне кажется, страдают комплексом неполноценности, этакие заигравшиеся в интеллектуализм засранцы...
Ковальский: А ты, однако, зол...
Джон: Таковы условия рынка, если хочешь... Когда меня ругают, приходится терпеть. Мало того, ты не представляешь, какое это унижение... Слава Богу, у меня теперь отличная команда... Да и Геффин — отличный парень.
Ковальский: Это Дэвид Геффин, на чьей фирме вы делали «Двойную фантазию»?
Джон: Да, он самый. Отличный парень и отличная фирма, правда, моя домашняя студия не хуже. Ха-ха!
Ковальский: Кстати, расскажи, как вы познакомились?
Джон: Все было очень интересно! Об этом стоит рассказать. Тогда с Йоко мы были в Шотландии, не помню, последнее это было путешествие туда или нет... Неважно. Мы прикатили как раз на церемонию, посвященную окончанию университета, в Сент-Эндрюс. Увлекательнейшее зрелище! В нём есть что-то мистическое. Попадаешь в мир шекспировских мизансцен! Сама церемония включает в себя ночное катание на лодках вокруг гавани с зажженными факелами. На бывших студентах ярко-оранжевые одежды...
У Дэвида там кто-то из родственников учился, ну и, естественно, он здесь был. Надо отметить, что никакой шумихи вокруг нашего появления не произошло, чему я очень обрадовался. Шотландцы, вообще, народ спокойный. В них течет здоровая нордическая кровь. Чувствуется сильная зависимость от древних традиций и степенность поведения. Словом, это райский уголок. Плывя на лодке, ощущая себя наедине с природой, в общем-то, довольно суровой, думаешь о бренности всего, что мы привыкли относить к миру цивилизации, этого монстра, олицетворением которого является бульдозер фирмы «Дженерал Моторз»...
И, знаешь, остается только одно незыблемым и постоянным, как второе твое я — это стройная, как полифония органа в соборе, музыка мироздания. Нет ничего случайного, что происходит вокруг: плеск воды, скольжение по поверхности, люди, сидящие в лодке. Луна и ночное небо. А Дэвид просто подошел и сказал: «Ребята, есть уютненькое местечко. Едем?» Было в этом что-то плебейское, но мы клюнули на искренность предложения. Меня сразу резанула мысль: «Вот тот человек, который твердо стоит на ногах в мире бизнеса и сможет все устроить, как я захочу». И действительно, мы не ошиблись. Было в нем что-то от Брайана, но не было нервозности.
Мы отлично провели вечер, посмотрели пару фильмов, которые я демонстрировал. Надо отметить, что местечко Сент-Эндрюс — хорошая съемочная площадка. Там отлично вписаны все человеческие постройки в окружающую дикую природу. Великолепный контраст! Там же я написал пару рассказов-зарисовок и несколько текстов. Мы с Йоко думаем купить небольшое имение и на старости лет пожить там, присоединившись к большинству в хорошем английском стиле...
Ковальский: Что-то в духе «Когда мне будет 64»?
Джон: Да, пожалуй.
Ковальский: Интересно наблюдать подобную метаморфозу: Джон Леннон — почетный миллионер, добрая старина, исправный налогоплательщик...
Джон: Ха-ха! Несомненно, в этом есть что-то эротическое...
Ковальский: Как ты думаешь, слушая твои песни, люди чувствуют стройность и гармонию мира?
Джон: Ну, ты и хватил! Откуда мне знать? Реакция зала, как правило, однородна. Я никогда не мог себя поставить на их место. Видимо, здесь моя фантазия буксует... Меня интересует, раскупаются ли мои пластинки, а уж что они под эту музыку делают... Даже если они трахаются под неё, это не так ужасно. Более пугает, что всякое мое слово воспринимается как символ или знак судьбы… Мне бы не хотелось стать косвенной причиной каких-либо трагедий. Я всего лишь гитарист! Но над словом я стараюсь работать.
Ковальский: Если я правильно тебя понял, ты избегаешь провокаций в своем творчестве?
Джон: Сейчас да.
Ковальский: А раньше?
Джон: Раньше мы только этим и занимались, устраивая всевозможные конференции и отвечая на вопросы прессы. Это было очень мило. Когда умные дяди устраивали свои шоу, мы включались в игру, правил которой не знали и «пудрили» мозги всем. У каждого была своя роль. Ринго, например, был нашим «мальчиком для битья», Пол — душкой с комплексом молодого принца, Джордж — неким приложением к своей гитаре и снобом, исполненным скептицизма. Господи! Посмотри «Вечер трудного дня» и тебе это сразу бросится в глаза...
Ковальский: А кем был ты?
Джон: Ха, а я был интеллектуалом с вывеской «Джон Леннон на продажу!»
Ковальский: Ты не жалеешь, точнее, не испытываешь ли ты ностальгии по старым добрым «Битлз»?
Джон: Нет, я считаю, что я и сейчас не стар. А что касается «Битлз», то нет ничего более ужасного, чем потеря творческой энергии и наступление скуки. Что и произошло.
Ковальский: Вернемся к тебе.
Джон: Давай!
Ковальский: В середине семидесятых у тебя часто были нервные срывы... Сейчас ты чувствуешь себя уверенным?
Джон: Да, о чувстве неуверенности, вообще, я уже говорил... Ты, наверное, подразумеваешь «личный аспект»?
Ковальский: И личный, и общественный.
Джон: В финансовом отношении у меня все о'кей. Если вспоминать, что было раньше... как нас грабили… Если бы не Йоко, я не представляю, что бы делал. Кончилось бы всё, как пить дать, скандалом. Остальное ты сам знаешь. У нас Шон... Никогда не знал, что у меня такие «отцовские потенции».
Ковальский: В плане личной жизни мне показалось, что ты всегда нуждался в человеке, который заботился бы о тебе, как мать, и в то же время являлся самым близким...
Джон: Да. Такова Йоко. Ты очень точно подметил этот момент.
Ковальский: Творческие люди всегда бывают беспомощными перед некоторыми обстоятельствами жизни, быта, бизнеса.
Джон: Конечно, бывают исключения, но я не из их числа.
Ковальский: Как ты оцениваешь Линду Истмен?
Джон: Как музыканта?
Ковальский: Нет, разумеется, как фотографа.
Джон: Я видел кое-что из ее работ. Как тебе сказать... У нее станковый стиль. Есть откровенная лажа. Но должен отметить — мало. Преобладают сильные работы. Я чувствую, что у нее большая тяга к синтезу.
Ковальский: К синтезу, как направлению эклектики?
Джон: Не совсем. Пожалуй, что-то из девятнадцатого века... Да, да... Французская живопись начала и середины 19 века с современным английским акцентом.
Ковальский: Если мне не изменяет память, это направление разрабатывали многие именно английские фотохудожники... Среди них и Джон Хеджкоу...
Джон: Он, собственно, и начал его разрабатывать, а Линда у него училась в аспирантуре в Лондонском королевском колледже. Хотя точно я и не знаю... Неважно, главное — есть преемственность стилю.
Ковальский: Но в журнале «Роллинг Стоун» ее работы были точно.
Джон: Да, та же серия, что и в «Куин».
Ковальский: Пресса её тогда заметила, и стали появляться различные статьи.
Джон: Главное, что её заметил и Пол... Я имею в виду личность. Знаешь, чертовски важно бывает в нашей среде, чтобы ты где-нибудь печатался, или тебя отмечали критики, пусть даже ругали бы... Все сойдет для того, чтобы оттолкнуться.
Ковальский: Ты ставишь под сомнение её талантливость?
Джон: Нет. Просто «хороший вес» в «хорошем смысле» никогда не помешает. Я думаю, Полу не хотелось бы иметь супругу — посредственность, даже с миллионами.
Ковальский: В этом сказывается его чисто английская манера в выборе людей.
Джон: В отличие от него я всегда увлекался Востоком...
Ковальский: Кстати, о Востоке...
Джон: Да?
Ковальский: Сотрудничество Джорджа и некоторых влиятельных особ Востока... Что это? Поза или «поздняя любовь»?
Джон: Скорее ни то, ни другое... По правде, я никогда не врубался ни в Кришну, ни в Будду. Я полагался на свои силы и... переоценивал их. А что касается Джорджа, возможно, он пытается скрыть некоторое разочарование от западной тенденциозности в искусстве, и в музыке в частности. Очевидно, он страдает тем же комплексом, что и я.
Ковальский: Именно?
Джон: Хочет от всех и всего больше, чем те могут дать. Если быть вульгарнее, то со стороны это похоже на половой акт с малолеткой. К тому же, Джордж — не тот человек, который может быть доволен чем-то одним...
Ковальский: Как тебе его альбом «Харрисон» — 79?
Джон: Клёвая вещичка! Но кое-что «размазал»... Хорошо, что нет этой индийской стильности, и я предвижу: он будет менять манеру записи. Не резко, но будет.
Ковальский: Джон, у тебя много денег. Собираешься ли ты в Америке устраивать новый «Эппл»? «Шери»?
Джон: Я так и думал, что ты задашь подобный вопрос!
Ковальский: Я не так уж оригинален...
Джон: К черту!!!
Ковальский: Да, читатели, я думаю, поняли именно в том контексте...
Джон: Ха-ха... Даже если и не в том, меня это не интересует. Я-то точку уже поставил, так, для себя: пошло бы это в задницу...
Ковальский: Вы уже сделали соответствующие распоряжения?
Джон: Давай о деле. Не будем пошлить, тем более, что крушение «Эппл» было для нас ударом. Сразу никто не почувствовал этого, даже я вёл себя как-то по-мальчишески...
Ковальский: Раздача «барахла»?
Джон: И раздача «барахла» тоже, но не то, чтобы уж совсем... Видишь ли, произошло крушение идеала. Мы, в общем-то, верили в свои силы, и главное — мы верили, что сможем стать экономически независимыми от истеблишмента, от рейтинга, от этих бесконечных менеджеров... Мы сами себе были почти менеджеры.
Когда ты молод и чувствуешь в себе творческие силы, но у тебя нет ни денег, ни «имени», такие объединения типа «Эппл» просто необходимы молодежи. Я говорю о настоящей молодежи, не о патлатых и стильных там... Скорее — это молодежь по образу жизни, мыслей и устремлений. Те, кого называют «свежей струей».
Ковальский: Ты можешь назвать кого-нибудь в роке?
Джон: Тогда, в начале семидесятых... Это были «Пинк Флойд». Хорошо помню, как я однажды заехал в студию, а они монтировали звуковые дорожки. Я кое-что послушал и сказал: «У вас большое будущее, ребята!» Эта фраза сделала им «честь», рекламу, как они заявили позже.
Ковальский: Но вернемся к «Эппл».
Джон: Да?
Ковальский: Крушение идеала... Можешь ли ты сказать, на сегодня возможны ли какие-то обновленные формы «Эппл» для начинающих молодых людей?
Джон: Сразу трудно сказать, но вопрос толковый. Выход, видимо, заключается в договоренности между престижными, но малотиражными фирмами. В Японии, я знаю, планируют так сделать с некоторыми оригинальными джазовыми составами, непостоянными по составу. Вот в этом и трудность: договариваться с каждым членом группы большой фирме долго и неохота. К тому же им надо иметь некоторые гарантии и хоть какую-нибудь популярность. А малотиражные, но качественные студии-фирмы вполне для этого подходят.
Строго говоря, «Эппл», вернее, идею «Эппл» целиком возродить невозможно сейчас. Это факт. Деньги на ветер выбрасывать никто не будет.
Ковальский: Джон, ты «завязал» с благотворительностью?
Джон: Абсолютно нет! Я недавно отчислил кругленькую сумму на бронежилеты для полисменов-постовых... Их слишком часто убивают, приятель. Такова американская действительность. В сущности, они неплохие ребята. Давайте хоть раз сделаем что-нибудь существенное! Вот я и сделал.
Ковальский: Твоя книга, я имею в виду «В собственной манере письма», не может быть оценена полностью однозначно. Что ты сам думаешь по этому поводу?
Джон: Если прикидывать, не вдаваясь в детали, то там, на мой взгляд, шестьдесят процентов формы, а остальное — юмор...
Ковальский: «Формы» — это в каком смысле?
Джон: В фигуральном! Формы — это значит просто информационно-декоративное и совершенное по конструкции. Я из слова старался выжать все, что мог. Не говоря уже об игре им. Видимо, и здесь сказалась моя музыкальная натура. Играя на гитаре, я дергаю попеременно каждую струну, комбинирую долготу звука с тембром и т.д. Так и со словом. Оно должно выходить из под пера отточенным, изящным, с заданной частотой, как звук.
Ковальский: Надеюсь, что в нашем музыкальном журнале, помимо беседы, читатели смогут насладиться некоторыми отрывками из твоих каламбуров в прозе... Не так ли?
Джон: Я буду очень рад этому, леди и джентльмены! Еще добавлю, что никак не претендую в своих творениях на статус «Леннон — прозаик, кто он?»
Ковальский: А твои самые любимые прозаики?
Джон: Конечно, «испанцы»! Знаешь, «испанцами» и «латиноамериканцами» сейчас увлекаются все и весь «андеграунд»... Я человек с переменными вкусами. Сегодня мне нравится этот, завтра — тот... Моде никогда не следовал, а просто констатировал её.
Ковальский: Надо сказать, что имидж эдакого хипповатого студента в круглых очках времен викторианской Англии тебе удался на славу!
Джон: Да, поэтому я и отказался от него и перешел на более «строгий стиль». Быть вечным студентом... в этом есть что-то не то... Вообще, когда человек замыкается на чем-либо одном, ты понимаешь? Он начинает выглядеть глупо. Я согласен выглядеть шокирующе, но не глупее, чем я есть на самом деле. Наверное, я был не уверен в себе в предшествующие годы и прятался за нечто внешнее. Сейчас мне это не нужно.
Ковальский: Джон, что ты думаешь об искусстве как о «привилегии» немногих? О нравственном аспекте?
Джон: Мне иногда кажется, что эта «привилегия» каким-то образом связана с той частью «знаний», которой обладали люди очень давно и обладают ею сейчас. Нет, это не физики и не тайные агенты...
Ковальский: Словом, не ученые и не «сильные мира сего»...
Джон: Да уж по крайней мере не те, кто обладает властью. Властью политической и социальной. В мире всегда существовали безумцы и отшельники — это каста, управляющая гармонией мира. Живущие в лачугах и где-то в горах… Они появлялись всегда и везде. О них есть сведения, нужно только внимательно покопаться... Они есть и среди нас. На протяжении всей человеческой истории с нами есть кто-то, кто на самом деле ЕСТЬ. Носители огня и «абсолютных знаний». В целом, человечество как было невежественным, так им и останется... Нет, я вовсе не претендую на истину! Может, настанет время, и люди поймут, что во многом их обманывали все века. Может стоит заниматься чем-то другим, жить у моря, рисовать, любить... Конечно, мне можно возразить: кто же будет кормить, одевать, строить?
Видимо, нужен плавный эволюционный процесс, чтобы, одевая и строя, люди не забывали связей с природой. Не теряли корней. Честно говоря, думая подобным образом, можно свихнуться... Что значат эти «корни»? Не исключено, что я начинаю профанировать...
Но что значит для нас прогресс технический и научный, если он ведет в бездну? Сколько ему лет? От силы 2000 (плюс-минус...). Сколько существует атомная бомба? Три десятка лет...
И самое парадоксальное: заикнись кто-нибудь об этом, тотчас объявят ненормальным.
Ковальский: Не потому ли многие люди даже на пороге зрелости резко бросают старые занятия и уходят в искания истины посредством искусства...
Джон: Пожалуй, что так доступнее. Ведь на самосовершенствование уходит вся эта жизнь... Когда говоришь об этом, голова кругом идет! Но отказываться от всего — не в моих правилах... Вот так сидишь и размышляешь под «деревом жизни»...
Ковальский: Это в твоем стиле... Интересно, кто был первым из тех критиков, кто назвал тебя «философом» рок-н-ролла?
Джон: Черт, да я и не помню... Непременно, это чувак из «Нью Мьюзикал Экспресс» или еще откуда-нибудь... Из такой же задницы...
Ковальский: Давай продолжим. Ты потерял нить...
Джон: Так вот, эти «немногие» всегда будут в меньшинстве, всегда их будут распихивать по психушкам и издеваться, не понимая, кто же сидит в помойке. Но без них человечество теряет способность рождать новые идеи и развивать дух. Знаешь, такие люди «избраны», они стоят ближе к истине; это не значит, что им лучше, просто, таков закон мироздания или каприз... Искусство всегда влияло на людей, это не праздное занятие, хотя внешне это может именно так показаться. Оно отвечает, если хотите, за душевное здоровье, за что-то божественное в нас, за то, что делает нас причастными к космосу и его энергии...
Ковальский: Но ведь произведение искусства и просто форма самовыражения — разные вещи. Где проходит та линия, разделяющая их?
Джон: Этого я не знаю. Это как раз то, что бы я хотел узнать. Подозреваю, это словами не выразить... можно только почувствовать.
О нравственном моменте... Особый разговор. Я давно задавался вопросом: «Что же есть сатира, мастерство сатиры, и что есть цинизм»? Здесь такая же связь, как в творчестве и самовыражении.
Многие люди рисуют для себя, но не все висят в Лондонской галерее... Просекаешь?.. И вот однажды «господин случай» раскрыл мне глаза, что ли. Это довольно пикантный момент. Я не буду называть имен и место, хотя Йоко не будет ко мне в претензии...
Так вот, когда у меня был роман со своей секретаршей в середине 70-х, у нее на хазе бывали различные типы... Запомнился один хмырь. Это был уже «в годах» эдакий полуспортсмен-полулейбой, очень обходительный с дамами, просто по старомодному обходительный мерзавец. Нет, я не хочу его оскорблять, но бывают такие люди — мерзавцы «по призванию», от жизни. Его ничего не трогало и не интересовало, кроме своих научных проблем: как бы осчастливить человечество при помощи социальных прогнозов и применения всякого рода теорий о прибылях и рынках... Женщин он использовал только для «поддержания формы», но был разборчив... Короче, сидя на кухне этой хазы в Лос-Анджелесе, мы трепались о всякой ерунде. В том числе шла речь о юморе, сарказме, гротеске и т.п. И вдруг меня как молнией стебануло! Мысль вышла из меня, и я сказал: «Когда произведение цинично и бесчеловечно, оно перестает быть произведением искусства как такового, и превращается всего лишь в средство самовыражения...» Вот! Вот, что я так мучительно хотел знать! Вероятно, это кто-нибудь до меня и открыл, но для себя я понят такое впервые.
Смотри, сразу же становится ясно: одна вещь клёвая, другая — и сильная в оранжировке, и закомпанована грамотно, но — лажа лажей... Бесчеловечная, не наполненная тема, в общем-то, и безнравственна. Хочу быть правильно понятым: безнравствена — не значит жутко эротична. Разврат ведь тоже нечто утонченное, но я отталкиваюсь от классики: «Портрет Дориана Грея»... Возьмите эту книгу, друзья, и можно не читать мои интервью...
Сказать по правде, я не считаю себя совершенством в выражении мыслей вслух. В музыке я делаю это лучше... Может не столь часто, чем хотелось бы.
Ковальский: Джон, вопрос болезненный: каковы ваши отношения с Полом?
Джон: Нейтральные. Просто между нами заключено что-то типа негласного «Пакта о ненападении». Я думаю, со временем они станут лучше... Не знаю.
Ковальский: Но вы поддерживаете связь?
Джон: Да, периодически созваниваемся эдак часа в три ночи...
Ковальский: В народе долго ходила телега, что с Йоко тебя познакомил Пол... и что ты, дескать, испортил с ним отношения из-за ревности.
Джон: Это так.
Ковальский: А что было на выставке?
Джон: Это на «Незаконченных картинах и предметах»?
Ковальский: Да.
Джон: Я вел себя в своём стиле. Выставка ещё не открылась, и я забрел на неё «контрабандой». Я увидел работу в стиле концептуализма: доска с молотком и куча гвоздей. Мне до смерти захотелось всадить гвоздь в доску. Возникло такоё творческое либидо. В целом, этот «принцип» и определил наши отношения с Йоко: я настоял на своём!
Ковальский: Как ты представляешь себе будущее?
Джон: Когда слова «война» и «мир» будут забыты навсегда. И останется только одно слово — «единство». Есть и такая старая английская пословица: «Живут все вместе, умирают — в одиночку». Сегодня всё по-другому. Угроза войны, войны ядерной поставила мир перед фактом — погибнуть сразу всем вместе. Так не должно быть. Если мои песни вместе взятые могли бы повлиять на ситуацию, изменить её, то, наверное, я считал бы свою жизнь удавшейся соло-партией...
Ковальский: Твой прогноз музыкальных направлений в ближайшие годы.
Джон: Ренессанс популярности классической музыки. Снова взойдет звезда джаза и по-прежнему не сойдет — рок-н-ролла. В моду войдет национальная фольклорная музыка. В самое ближайшее время вижу расцвет и рок-музыки с речитативным стилем исполнения песен. Сегодня уже популярен скрэч (скрэч — от английского «царапать», «скрипеть», — прим. перев.). Завтрашний день за чистой рок-музыкой и рок-н-роллом.
Ковальский: Говоря о Джоне и Йоко, и о Поле и Линде, неизбежно возникает вопрос о распаде «Битлз». Никто до сих пор не знает, что же произошло на самом деле, каковы истинные причины распада?
Джон: Мне кажется, что однозначно на такой вопрос ответить невозможно — слишком много субъективных факторов сошлось одновременно. По-моему, всё началось с «Белого альбома» и перекинулось в 1970 год. Непонимание, нежелание, неестественность... Очень много слов, начинающихся с «не», и любое можно поставить перед «Битлз».
Нам стало трудно вместе, и наиболее остро это начало ощущаться во время работы над «Пусть будет так». Первым не выдержал Джордж, потом Ринго. Они ушли, но нам казалось, что ещё не все потеряно, и мы сумеем повернуть стрелки вспять. Какое легкомыслие! Сейчас всё в каком-то тумане, я не могу вспомнить точную хронику событий... Помню, что мы встретились в нашей студии «Эппл». Мы собрались для того, чтобы откровенно поговорить, и нам было что сказать друг другу. Но честно, я хотел на все насрать...
Наверное, у меня был жалкий вид: никогда не стоит играть шута при королевском дворе, если его играть не хочешь... Это противоречие я обильно заливал виски и джином...
Ковальский: Ты принимал наркотики?
Джон: Точно, и сильно рисковал тогда. Я видел людей, музыкантов, сторчавших в жопу... Ужасное зрелище...
Ковальский: А Йоко повлияла на тебя в этом смысле?
Джон: В смысле принимать или нет?
Ковальский: Да.
Джон: Едва ли. Скорее мы были соучастниками.
Ковальский: Какие самые «крутые» твои переживания?
Джон: Господи, думаешь, я всё запомнил? Достаточно того, что я наболтал в «Роллинг Стоун»... Этого хватит на десяток интервью... Мне не хочется вспоминать сейчас об этом. Не такая уж веселая тема.
Ковальский: Хорошо, не будем ворошить и вызывать монстров прошлого... Джон, мы слегка затронули вопросы музыки, давай продолжим... Собственно, это наша основная тема беседы.
Джон: Да, я хотел бы сказать о хард-роке... Это может показаться странным, но поклонником хард-рока я стал не сразу, меня привлекали такие группы, как «Джетро Талл» и т.д., — короче базовый авангард. По-настоящему я оценил хард-рок только после дебюта «Блэк саббет», тогда же появилось множество групп, играющих так называемый «тяжелый арт-рок»... На самом деле тяжесть — ощущение субъективное, скорее эту музыку можно было бы назвать «мрачной» в духе Вагнера. Для меня, например, нет большой разницы между Брукнером (Антон Брукнер — 1824—1896 — австрийский органист, — прим. переводчика) и, скажем, «Блэк саббет». Что же касается рок-музыки, то как слушателя, меня в равной степени привлекали — и продолжают привлекать — «Дип Пепл», «Джетро Талл», «Пинк Флойд»... Они играют в разных стилях, но уровень профессионализма у них одинаковый — очень высокий, в этом рок не отличается от классики. В то же время среди подлинных мастеров начали появляться и дельцы, типа «Бей Сити Роллерз»... кому-то они нравились, но лично на меня нагоняли скуку: они гнались за коммерческим успехом слишком откровенно.
Ковальский: А что ты думаешь о блюзе?
Джон: Был блюз, блюз и остался, только он изменился. Для меня блюз это не стиль и не жанр, это музыка, и ради этой музыки я пришел в рок. Законодателями моды в тяжелом роке и блюзе были «Лед Зеппелин». Но их манера меня не вдохновляла, так же, как и Джими Хендрикс — они слишком импульсивные, неуправляемые; и эмоциональность, по-моему, подавляла собственно музыку. Я вовсе не против импровизации, но она не должна заглушать мелодику, становиться самоцелью, а у «Цеппелина» и Хендрикса очень часто было именно так.
Ковальский: Что ты думаешь о своем нынешнем музыкальном составе? Достигли вы совершенства?
Джон: Хотелось бы верить, что мы представляем группу-конгломерат, которая за полминуты может раскрыть любую музыкальную тему, идею...
Ковальский: Но что есть «раскрыть музыкальную идею»?
Джон: Это значит не слажать, «потянуть» 12-ти аккордовую конструкцию... много что значит... добавь сюда «чувство локтя», хорошего звукорежиссера и оператора... В целом я доволен своим составом. Йоко мне очень помогает. Правда, в её композиции я стараюсь не влезать.
Ковальский: Что-то типа принципа?
Джон: Если хочешь...
Ковальский: Помимо удачной работы к вам приходят и деньги. Не испортили они вас?
Джон: Ха, столько времени иметь с деньгами... Думаю, что нет. Просто мы можем дышать свободнее, регламентировать записи в студии. Одно дело, когда финансовая необходимость гонит тебя с одного концерта на другой, ты по восемь часов трясешься в автобусе, со всех сторон зажатый аппаратурой. Потом как угорелый и полоумный вылетаешь на сцену, зная, что впереди обратный путь, и так каждый день. Если есть финансовая независимость, все несколько проще.
Ковальский: Успех и деньги отчасти компенсируют те неприятные ощущения, которые возникают при общении с околомузыкальной публикой...
Джон: Да, вообще-то, ты прав... Не в обиду будет сказано, но все эти журналисты, киношники ужасно надоедливы... Я от них устал еще за время работы над «Пусть будет так». Все им не подходит... постоянно какие-то истерики с персоналом, с менеджером, не говоря уже о нас... И всегда им подай транквилизаторы с молоком... Это почти маниакальное стремление к совершенству подминает абсолютно все, выходящее за рамки этого «совершенства», в том числе и музыку.
Ковальский: Но насколько я знаю, Маккартни обожал эту «мышиную возню»...
Джон: Обожал, обожал... он даже не представлял себе, насколько это лицедейство выглядело пошло и тупо. Мне всегда это напоминало сцену, когда резко поднимается занавес на сцене, а люди, оказавшись наедине с залом, напрочь забыли текст и, вообще, занимались чем-то тупозным: ковыряли в носу и т.п. И вдруг они обнаруживают себя актерами, от которых ждут неповторимой игры, виртуозного перевоплощения, этой палитры чувств и экспрессий! Хрен им, а не палитру! Всякий раз хочется запустить в камеру барабаном...
Ковальский: Своего рода гвоздь в гроб «Битлз»?
Джон: ...И начало баллады о Джоне и Йоко...
Ковальский: Берешь ли ты грех на себя за этот «барабан»?
Джон: Не беру... к тому времени мы подошли к такой грани, за которой всем четверым виделась независимость друг от друга. Каждый, будь то Пол, Джордж или Ринго, стремился к творчеству личному, индивидуальному. И, на мой взгляд, это было естественное, очень здоровое желание. Подчеркиваю — здоровое.
Ковальский: Наркотики и американская рок-культура?..
Джон: Они нашли друг друга в годы молодежного бунта 60-х... Тогда пытались таким образом «освободить» себя от условностей опостылевшего общества. «Мы» упивались мыслью, будто убиваем своё здоровье, чтобы не убивать детей и женщин во Вьетнаме. А сегодня даже такой «идеологической» мотивировки у наркомании нет. Протесту против ядерной бомбы нужна ясная голова.
Ковальский: Джон, возвращаясь назад, возможно, я опять наступлю на «больную мозоль», но давай пофантазируем: ты, допустим, не тот человек, который так хорошо знает и знал Пола. Всё же — какова, на твой критический взгляд, его музыкальная концепция? Я считаю этот вопрос серьезным.
Джон: Понимаю тебя. Кто-то из великих сказал: «Критика — это когда одни кретины ругают других». А Пол... Он один из немногих. Пол носится с идеей о совершенном звуке! Слава Богу, что ему везло на технический персонал... Иногда ему удается выжать нечто «презентабельное»...
Ковальский: А ты, конечно, не сторонник угождать фирмам и жертвовать звуком.
Джон: Я просто ненавижу всё то, что ограничивает и душит свободу, свободу творчества. Это, пожалуй, единственное, за что стоит бороться.
Ковальский: Будем считать, что ты боишься, делая звук престижным, показаться проданным?
Джон: Ты абсолютно прав! Но замечу, проданным — не значит растиражированным. Но это все специфика... речь не об этом. Я хочу сказать, что к музыке Пола люди относились как к вещи «фирменной», «кентовой». А жаль, он музыкант, заслуживающий чего-то большего. Правда, со временем это придет. Во всяком случае, не Полу быть в обиде на судьбу. Скажу ещё, что очень многим и многим исполнителям далеко до Пола... Что мне нравилось в нем, это то, что, работая над своими идеями, темами, он старался вкладывать душу, часть себя; не во всех подряд, конечно, но он жил ими, а это очень важно.
Ковальский: Считаешь ли ты себя лидером контр-культуры 60-х и 80-х?
Джон: Сказать да... значит взять большую ответственность. Сейчас я могу ответить только за троих...
Ковальский: Джон, Йоко и Шон?
Джон: Пожалуй. Отвечать за всех людей... это слишком. Что же касается моих амбиций: слушайте мои песни! Потом, не стоит забывать — есть ещё и Аллен Гинзберг и Боб Дилан... Были Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Хендрикс... В конце концов были «Битлз»! Время покажет. Мы никогда не слышим самих себя... И вопрос этот не сиюминутный, его нельзя решать в суете.
Ковальский: Ты говорил о том, что стараешься тщательно работать со словом. Что явилось отправным моментом? Ведь ты же не сразу начал писать проблемные, социальные тексты?
Джон: Лично я никогда не делал разделения на проблемные и безпроблемные тексты. Приходили слова, я подбирал музыку... Петь про любовь, одиночество, поиски истины... Это все человеческое: это глубокое «наше». Что касается отправного момента... Дилан однажды сказал мне: «Ты слишком много вкладываешь в слова, парень, или ты не вкладываешь в них ничего? Можно вложить в слова всю жизнь? Подумай об этом...»
Ковальский: Он как всегда аллегоричен...
Джон: Дело в другом, он меня насторожил, и после него я начал работать над словом.
Ковальский: Да, формой твоих стихов — я не боюсь этого слова: не текстов, а стихов — восторгаются многие корифеи словесности. Я знаю, кое-кто уже начинает серьезно анализировать твоё творчество в этом смысле... Питер Браун, Стивен Гейнс...
Джон: Надо бы подкинуть им идею о защите...
Ковальский: Не исключено, что скоро в обязательную программу университетов включат твои литературные опусы.
Джон: Признаться, я не считаю их чем-то выдающимся... не надо искать того, чего нет. А наши многие критики именно этим и страдают. Я вовсе не требую столь пристального внимания к своей «литературе». В данном случае подошло бы высказывание типа: «Я ненавижу аплодисменты: я их не заслужил, я хочу быть свободным!»
Ковальский: Ты часто употребляешь слово свобода...
Джон: Понимаю, что ты хочешь этим сказать! Еще Камю писал в «Падении» («Падение» — роман Альберта Камю, французского писателя, представителя авангардного направления в литературе 50-х годов, — прим. переводчика) что-то типа: «Свобода — это бег на длинную дистанцию в одиночку длиною в жизнь».
Ковальский: Да, да...
Джон: Сейчас на ум ничего не приходит, но в сексе я буду вечным «заложником»!
Ковальский: А что ты думаешь по поводу такой мысли — западное общество лишено цельной духовной концепции?
Джон: Песенка довольно старая... Я не могу констатировать, что мы в духовном и нравственном тупике. «Тупика» как такового не существует вообще. Есть невозможность выхода на другой уровень. Самое главное это не дать себя увлечь все более популярной модуляции разрушения в искусстве; может, я говорю сейчас тривиальные вещи...
Ковальский: Нет, нет... Это весьма любопытно!
Джон: Когда я вижу картины ли, фотографии ли, слышу музыку, в которых прославляется уродство и ничего более, мне хочется растоптать все и наплевать тут же. Лучше уж ничего не делать, чем клепать гадость, которой и так хватает в нашей жизни... Если тема недостаточно красива, для себя я её считаю незавершенной. У меня не так уж много гармоничных законченных песен, которые я люблю.
Ковальский: Ты можешь назвать какие-нибудь?
Джон: Ну, вот — «Бог», «Представь себе», «Я догадался», «Это так трудно», «Мгновенная карма», «Начиная все сначала» Я всегда в своих темах пытался найти ту глубину, которую не выразишь словами; находя ее, я разрабатывал идею до ее логического завершения. Где это выходило и где не было ничего лишнего, ничего не диссонировало — получалось произведение, нравившееся мне от первой ноты до последней.
Ковальский: Когда ты делаешь дорожку, ты можешь заранее предугадать отношение слушателей?
Джон: Как правило, да... но нельзя весь альбом пичкать шедеврами! После каждой удавшейся мне на сто процентов, — будем говорить так, — песни наступает временное опустошение. Мне бессмысленно сейчас это объяснять популярно, потому что жизнь популярно не объяснишь... Кстати, у Пола совершенно другой подход... однажды он поведал мне свои принципы «гармонизации», не все, конечно... у любого художника есть свои секреты, тем более у больших мастеров! Пол старается схватить «ощущение» целой «пачкой» быстро сменяющихся тональных построений; еще он любит «классицировать» аранжировку при помощи скрипок, фаготов и пр. Но бас он кладет виртуозно! Черт, но похоже, что у него это от Бога! Мне иногда представляется, что если Маккартни очень попросить сделать аранжировку самого расхожего «блатняка» при помощи двенадцатиаккордовой блюзовой конструкции, то он это сделает... Вспоминая времена «Битлз» и как каждый из нас играл, то Пол был всегда на уровне... Это я могу заявить даже под присягой! Нам мешали более всего личные амбиции; как гитаристы мы друг другу не мешали никогда.
Ковальский: А если бы тебе предложили своего рода выбор нужного тебе бас-гитариста, на ком бы ты остановил свой взгляд?
Джон: Этот вопрос связан с Полом?
Ковальский: Можешь думать, как ты хочешь...
Джон: Если с Маккартни, то ведь он не только гитарист... Я не знаю... То, что я его здесь хвалю, ещё особенно ничего не значит.
Ковальский: Джон, расскажи что-нибудь о работе над «Фантазией».
Джон: Я не могу сказать, что работа над ней была легкой... На некоторых темах чуть не сдох... Это «Теряю тебя», «Женщина»... Приходилось по пятнадцать раз бегать из «будки» к пульту и обратно... были скандалы где-то под конец монтировки альбома. Я наорал на всех буквально... при выходе из студии, знаешь, там всегда пасутся репортеры, разбил кому-то камеру и чуть не дал по морде самому наглому... из «Ньюсуик»... Вот такие бывают казусы... закулисная жизнь рок-звезды. Это еще мягко сказано... конечно, это не Гамбург... но вся эта «информация» лучше подойдет для журнала домохозяек...
Ковальский: При работе, ты с Йоко стимулировал свою творческую мысль?
Джон: Единственное, что мы себе позволяли — «Дигонэ» 30-летней выдержки...
Ковальский: Что касается текстов, у тебя появилась некоторая символика... Вообще, как дела с текстами? Ты упрощаешь их или усложняешь?
Джон: С шестьдесят восьмого года я принципиально стал усложнять аранжировку и упрощать текст. В конце концов, сколько можно лабать на уровне дворовой команды... Да, да, это вызовет некоторые возмущения... Я любил наш стиль «Вчера» и «Помогите»... но после пятилетней паузы ко мне пришли мысли о профессионализме, знаешь ли... Не знаю, возможно ли это, но мне видится своя «песня», песня как «образец», с одновременно тонкой и сильной символикой, с пронизывающей до костей болью и красотой... с чувством чего-то родного и в то же время потерянного... щемящего душу и сердце. Я это говорю, потому что считаю, что не все мои песни отвечают этим требованиям, к сожалению...
Ковальский: Но ведь ты сам говоришь, что нелепо составлять весь альбом из шедевров! Я думаю, если бы Рафаэль знал наперед об успехе своей «Мадонны», он бы нарисовал еще штучек пять-шесть…
Джон: О чем ты говоришь! Абсурд! Чем все же лучше заниматься музыкой: свой «шедевр» ты можешь выпустить в тираж! И это нормально. Для технически развитого общества, по крайней мере...
Ковальский: Ты утешаешься этой мыслью?
Джон: Признаться, да!
Ковальский: А что тебе лучше по душе: работать в студии или давать концерты? Что тебе приносит больше удовлетворения?
Джон: Удовлетворения мне больше приносит брачная постель!
Ковальский: С тобой не соскучишься...
Джон: Сколько времени трепаться, а ты до сих пор так этого и не понял?! После выхода в свет этой миленькой беседы Королевское семейство будет в возмущении...
Ковальский: У меня уже голова кругом идет от твоих шуточек...
Джон: Сейчас мне больше нравится работать в студии. Раньше, наверное, тоже. Не случайно после концерта перед пятьюдесятью шестью тысячами человек мы решили уединиться в аппаратных... Это было не позой. Мы ужасно устали: от бесконечных пресс-конференций, идиотических приемов... и концертов. Да! Какой сумасшедшей должна быть твоя жизнь, если ты не можешь как следует выспаться! И не только это. Я тогда почти забросил семью, сына... О чем тут можно говорить... В то время у нас уже было достаточное количество денег. Мы могли себе позволить роскошь не давать концертов вообще. Мы даже не догадывались, что заложим еще один стиль творческой работы в музыке — студийной работы.
Есть еще один немаловажный момент. Если приглядеться внимательнее — на каждой съемке, на каждом выступлении мы вели себя нервно. Не уверен за остальных на сто процентов, но я и Джордж сильно психовали. Я был застенчив, а уж что говорить о Харрисоне? Эта нервозность, она передается, как паника на корабле... Я думал, когда же наступит конец? И с ужасом обнаруживал, что он не наступит никогда... Нас и в гроб, наверное, положили бы с гитарой... Нам не хотелось быть заложниками собственного успеха. И в то же время нужно было обойти Элвиса и «Роллинг Стоунз»... И мы их обошли! Как только это произошло, мы решили — сгинуть со сцены. Эту тонкость тоже надо учитывать. А многие журналисты трепались, что, дескать, «мыльный пузырь» лопнул! Дескать, эта великолепная четверка опустошила себя духовно и физически… Когда это действительно произошло в шестьдесят восьмом году, никто не хотел и верить... Спрашивается, кто из нас более нормальный?
Ковальский: Можно сказать, что вы успешно закончили «кампанию» на два фронта?
Джон: Вполне. Это тоже составило прецедент в мировой практике...
Ковальский: Справедливости ради скажу, что ваша отсидка в «блиндаже» аппаратных просто привела в смятение... Я имею в виду «Сержанта».
Джон: Неплохо, значит, посидели!
Ковальский: Видит Бог, что так!
Джон: Ну, что ж... Этому же «Богу» было угодно чуть позже произвести ошеломляющий разрыв 4000-мм снаряда над этим «блиндажом» в виде Йоко!
Ковальский: Значит ли подобное высказывание, что именно Йоко развалила «Битлз»?
Джон: Да нет, конечно... Просто один арабский мудрец сказал, что «Бог — это сумма всех случайностей...» Как всё гениальное просто! Прожив сорок лет, я не жалею ни о чем.
Ковальский: Пару слов о еще «засекреченном» альбоме «Молоко и мед»...
Джон: Извини, старина, но ничего говорить я не буду. Существуют некоторые этические барьеры; ты сам знаешь, как это все завязано. Опять же реклама... еще кое-какие обязательства...
Ковальский: А что ты думаешь о волне авангарда в живописи?
Джон: О! Я ждал этого вопроса. Не сладко придется художникам читать это. Но так, как я не могу удержаться от критики, то придется потерпеть... Рубеж, разделяющий людей (не только художников) по их отношению к красоте, предельно прост: они либо чувствуют ее, либо нет. Либо восторг, упоение, безоглядное отдавание себя во власть красоты, либо абсолютная глухота к ней, неспособность на нее отозваться. Третьего не дано. Не дано везде, будь то рок, живопись, скульптура... Навязать это чувство нельзя, учить ему бесполезно. Тут изначальное что-то заложено, природное. На мой взгляд, большая часть наших современных художников просто не умеет рисовать... Но я встречал и нечто противоположное. Художник с весьма скромным эстетическим кругозором мог творить на полотне чудеса. Даже если и слышался ему вослед ревнивый кулуарный шепоток «самоучка». Меня всегда поражали Кентон, Ф. Мартени, Торнхилл...
Ковальский: Как ты думаешь, есть здесь какие-нибудь параллели с поп- и рок-музыкой?
Джон: Рядом с подлинным искусством существует другой мир, более прозаичный и практичный: псевдо-рок, пустая и развязная поп-музыка, где эстетическое превращается в свою противоположность. Там царит ремесло, условия диктует коммерция. Пиши стандартно — так легче играть и «привычнее» клиентам... Метроритм, разумеется, четыре четверти с четкими акцентами... Мотив один и тот же, из нескольких нот длиною не более такта. Бас-гитара и ударные жирно выделены... Или иной антураж: тихий водянистый рисунок «звуковых обоев», как фон для текста. Так-то, брат... Такого рода «популярная» музыка производится и потребляется в массовом масштабе. Её буквально вдалбливают в наше сознание звукоустановки в поездах и самолетах, в квартирах, где живут спешащие за модой, озабоченные проблемой «быть как все» молодые люди от 15 до 25—30 лет. Это страшно — ежедневное привыкание к агрессивно-рефлекторному фону жизни. Оно не лучше привычки к наркотикам и алкоголю, опаснее курения. К сожалению, радио и телевидение отнюдь не гнушаются музыкальными допингами подобного рода, ошибочно считая их синонимами оптимизма. Здесь часто продуцируется однообразный звуковой поток, приучающий к восприятию музыки, как приятно булькающего, предсказуемого в каждом звене секвенции, сентиментального пустяка. Хороший рок на радио и телевидении — редкий гость. А ведь это настоящее, высокопрофессиональное искусство резко противостоит банальности, музыкальному «общему месту», штампу, которыми заполнен наш быт. Я не считаю себя специалистом или знатоком нынешнего рока. Поэтому высказываюсь о нем, исходя лишь из собственных наблюдений, из своего опыта. Рок — важная часть моего музыкального мироощущения. Я люблю его слушать, размышлять о нем, и это по-своему отражается на моей композиторской работе.
Ковальский: Джон, безумный интерес представляет твое отношение к джазу.
Джон: Мои представления о джазе расширились после концертов замечательной певицы Крис Коннор. Когда я увидел на сцене немолодую, усталую женщину, я не мог представить, что она способна захватить искушенную в джазе публику. Но вот она запела, лицо ее озарилось, помолодело — и душа моя распахнулась навстречу удивительному тембру ее голоса, не уступающему красотой голосам прославленных певцов «Метрополитен-опера». Меня буквально бил озноб, когда я слушал, как пела Крис непритязательные мелодии популярных джазовых песен.
Ковальский: Каких еще женщин-певиц ты мог бы отметить? Не считая Йоко, разумеется...
Джон: Дженис, конечно, в блюзе, в «белом блюзе»... Ещё, наверное,.. сейчас трудно сказать сразу...
Ковальский: Надо полагать, сюда стоит добавить блюз, соул, рок-н-ролл и шотландский фольклор?..
Джон: Ты забыл ритм-энд-блюз...
Ковальский: Виноват...
Джон: Вообще-то я не могу долго говорить о структурах и проч. Мне это начинает действовать на нервы: Пол, чуть что, сразу начинал говорить о структурах... там... о Стравинском... это был его излюбленный маневр, когда речь заходила об «Эппл» или еще о чем-то серьезном.
Ковальский: Тогда поговорим о женщинах... о женщинах-певицах.
Джон: Стоящих их немного. Дженнис Джоплин, Йоко Оно, — да простят мне читатели... Кейт Буш... она очень хороша! Такой голосище! Просто восторг. Мне очень нравится, что он не просто мощный, но и эротичный... С таким голосом я знаю двух дам: Йоко и Буш.
Ковальский: Надо отдать должное Гилмору: ведь открыл же!
Джон: Не знаю, он ли сделал из неё звезду, но «Темная сторона...» не состоялась бы без нее...
Ковальский: Кстати, «Пинк Флойд»? Как он тебе?
Джон: Да, я уже упоминал о нем. Уотерс, на мой взгляд, перевесит всех остальных. Я никоим образом не умаляю достоинств остальной части группы, но его фортепианные пассажи — это просто эйфория! Легкость и равновесие; какая устремленность ввысь... Каждая их работа — фундаментальное полотно. Видимо, окончательно их оценить сейчас нельзя... Ха, «...и который из них Пинк?»
Ковальский: «Роллинг Стоунз» для вас представляли серьезную конкуренцию, или они всегда были вторичны и плелись в хвосте?
Джон: Нам надо было побить Элвиса, а что касается «Стоунз»... Целиком как группу мы их никогда не воспринимали. Был Мик Джэггер, и некоторую «опасность» он представлял. Но опять же я заявляю: не ему (Мику — прим. переводчика) было ругать «Битлз». Собственно, размолвка с ним и получилась из-за этого. Мы с Полом после его заявления сочинили и отправили послание; не очень обидное, но всё же... Оно гласило следующее: «Мик, хрюшка ты неумытая, сучок еловый, мы видим тебя насквозь! Неужели в твою головенку пришла мысль посягнуть на наши «бриллианты»?! Берегись, Мик, хороший расклад по малому квадрату есть только на «творческом кладбище»... и тогда уже никто, старина, не вспомнит о тебе...»
Ковальский: Ха, ха... отличная телега! Я что-то слышал про это...
Джон: Мы просто решили нигде не оговариваться о ней, видимо, Джэггер обиделся... И нам было бы вдвойне неприятно напоминать себе о собственном скотстве. Я говорю, мы тогда были большие свиньи... А теперь представь, как мы могли пинать друг друга! Правда, ведь не скажешь, что такие милые ребятки, как Пол и Джон, могут сказать тебе нечто такое, что выведет тебя из строя на несколько месяцев?..
Ковальский: Коварные интриганы!
Джон: Еще какие...
Ковальский: А что ты можешь добавить к общему «содержанию» «Стоунз», которые объявили себя «демократической альтернативой» «Битлз»?
Джон: На всякое «битлз» есть свое «стоунз»... Дело в другом... Мне сдается, что они просто прикрывали «пустые места». Иногда наступают такие периоды, когда хочется уйти в оппозицию. Чем, на мой взгляд, страдает сейчас антивоенное движение и молодежное: большая часть людей, составляющих их, просто ушли в оппозицию таким методом, из-за невозможности что-то сказать новое, или реализоваться в этой жизни. Не всякий из них со значком — пацифист... Не всякий, кто слушает Леннона или Дилана — демократ... Мне всегда были противны ложь и лицемерие... в особенности лицемерие внутреннее. Однажды настал момент, когда я понял, что длинные волосы меня раздражают... «они просто бесят меня и делают уродом!» — пронзила такая мысль. И я засмеялся: я представил себя со стороны... как в зеркало посмотрел на улице... Я хочу сказать: то, что я делаю теперь — не противоречит моим внутренним желаниям. Это важно для любого человека. Большинство вещей в нашей жизни — стереотипы, рефлексы, матрицы... В Америке демократия, отчасти — рефлекс. В Англии добропорядочность — стереотип.
Ковальский: Скажи, твое пятилетнее «молчание» это нежелание показаться «раздраженным ребенком»?
Джон: Да, этого я боялся: выглядеть как выведенный из себя капризный ребенок. Я не хотел ругать постоянно Маккартни, хотя его было за что ругать, — только потому, что буду выглядеть как человек, занимающийся мелкой местью от творческой импотенции... Потом, не хотелось опускаться до уровня дежурного производителя альбомов и хитов. Но за эти пять лет я накопил столько музыкальных идей! «Фантазия» — малая толика... Но я не собираюсь «заряжать эту обойму» и опустошаться сразу... Нужно пропорционально дозировать, а не жать без передыха на «железку».
Ковальский: Таким образом, ты опять запрешься в студии, и будешь там «колдовать», экспериментируя со звуком?
Джон: Что-то в этом духе... Мы с Йоко уже записали кое-какие темы... с её голосом можно экспериментировать до бесконечности!
Ковальский: Новых музыкантов ты не хотел бы пригласить?
Джон: Мы думали над этим... Нужно в данном случае что-то особенное... Возможно, на соло-гитару мог бы претендовать сейчас, как мне кажется, Марк Кнопфлер... его манера меня завораживает. Он может вдохновить на что-то стоящее. На фоно буду, конечно, я! Йоко — вторым голосом, или первым... не знаю... не знаю... Интересно было бы создать такой винегрет! Одна трудность — амбиции...
Ковальский: Неужели на пути создания произведения искусства могут оказаться такие «капониры» условностей... Многие критики считают, что «Бог» — одна из лучших твоих тем. Ты не изменил свою «религию»?
Джон: Моя религия такова: служить КРАСОТЕ...
Ковальский: Можно считать это твоим творческим кредо?
Джон: Можете считать, как хотите... красота — это сильное оружие, оно сильнее бомбы: посмотрим, сильнее ли оно во времени...
Ковальский: Джон, напоследок: какое-нибудь крылатое высказывание для нашего журнала...
Джон: С удовольствием: когда мечта одна на всех, она реальность.

Лето-осень 1980 года, “People”.

Опубликовано в журнале «Старт» (Югославия) в 1971 под названием «Кому смешно, а кому серьёзно».

- В вашей персональной борьбе за мир вы хотите, чтобы люди поверили вам и тем идеям, которые вы пропагандируете. Зачем вы тогда распаляете их сознание фотографиями на альбоме «Два девственника», на которых вы изображены голыми?
Джон:Главная проблема в мире сейчас — неуверенность и лицемерие. Если люди не могут примириться с тем, что другие ходят голыми или делают то, что им нравится, то мы далеко не уйдём. Люди должны наконец понять ,что быть голым — не аморально. Если каждый из нас будет стараться быть самим собой, то у нас действительно воцарится мир.

- Можно ли говорить об ощущении неуверенности, если учесть ту кучу денег у вас, что позволяет вам любую экстравагантность, включая «бед-ин» в номере стоимостью более 100 долларов в сутки?
Джон:Мы относительно богаты, если говорить о деньгах, но бедны в другом. Если нужно все мои деньги использовать на борьбу за мир, я их все истрачу. Ведь другие Битлы сейчас отдыхают, а мы всё своё свободное время отдаём на эту кампанию.

- Молодёжь считает применение силы для протеста против войны оправданным. Вы согласны?
Джон:Протестовать нужно, но это, по-моему, устарело. Нашим родителям хорошо было протестовать на разных маршах. Теперь всё изменилось, появилось новое оружие: средства массовой информации. Власти уже знают, как поступать с этими маршами мира. Люди становятся всё более апатичными, и такие демонстрации их уже не волнуют. Наш способ протеста — в постели! Вот настоящая пропаганда мира!

- Что вы хотите сказать людям этим лежанием в постели?
Джон:Речь идёт о хорошем настроении. Секс за мир, мой друг, вот наш девиз! Всё вертится вокруг секса, и мы занимаемся этим со всей пристойностью.

- Вы утверждаете, что социальная революция разовьётся из сексуальной, но разве вы ,Йоко, не отталкиваете женщин своей откровенной демонстрацией секса?
Йоко:Когда я думаю о женщинах, то мне иногда кажется, что они похожи на негров. Многие из них воспитаны как крепостные. Им говорят, что они должны сидеть дома и блюсти строгую мораль. Это всё равно, что говорить неграм, что они рождены быть рабами. Но это не так.

- Всё же ваши поступки противоречивы, ибо вы проповедуете сексуальную свободу, однако венчаетесь в церкви, а ведь это один из самых консервативных актов в нашем обществе.
Джон:Да это так. Разумом конечно понимаем, что брак — это глупость, но просто мы настроены романтично. Я прожил с Йоко больше года без официального оформления. Однажды нам принесли документы о расторжении прежнего брака и сказали, что мы свободны. Я и Йоко хотели как можно крепче связать наши жизни всеми возможными путями и, поэтому, мы оформили наш брак. Если понадобится пройти ещё через какие-нибудь другие церемонии, то готовы пройти и через это. Когда мы получили новые брачные документы, то очень взволновались. Йоко даже всплакнула. Знаете, у нас с ней очень ярко выражена индивидуальность. Эту проблему мы прекрасно решили в любви, обнаружив, что у нас есть большая общая цель — это мир. Любовь стёрла всё наше различие. Если любовь смогла всё это сделать для нас двоих, то почему бы это не может распространиться на всех людей мира?

- Почему в вашей борьбе за мир вы наскакиваете на США? Из-за Вьетнама?
Джон:Потому что Дядя Сэм — самая большая сила сейчас.

Йоко:Мы не хотим критиковать какую-нибудь отдельную войну или конкретную страну. Речь идёт не только о вьетнамской войне, она лишь символизирует насилие во всём мире.

- Советские средства массовой информации утверждают, что «Битлз» являются продуктом разложившегося капиталистического общества. Что вы на это скажете?
Джон:Так уж получилось, что мы родились в Англии. Если бы это случайно произошло в СССР, и мы там добились славы, то американцы объявили бы тогда, что мы орудие коммунистической пропаганды. Всё это просто — навешивание ярлыков.

- Вы не хотите основать фонды помощи своей кампании борьбы за мир?
Джон:Нет. Бороться за мир нужно индивидуально. Мы конечно не будем противостоять этим фондам, но примыкать к какой-нибудь группе мы не намерены, хотя с удовольствием дадим своё имя для движения и духа этой борьбы. Мы действительно верим, что одиночки могут перевернуть весь мир.

Интервью Синтии 25 июля 2002 года(“The Daily Express”)


«Мне он не понравился», — вспоминает она сейчас, 42 года спустя. «Он выглядел потрёпано, от него веяло опасностью, и он был совершенно подрывной. Меня он пугал до смерти».

Джон сидел перед Синтией и, пока они ждали лектора, развлекал остальную часть группы остротами. Синтия заметила, что его волосы лежали торчком. И в это время её подруга Элен заметила то же самое и наклонилась вперед, чтобы поправить Джону причёску. К изумлению Синтии, её захлестнула ревность: «Я подумала: «Да как она смеет?!» Синтия смеется, сидя на террасе своего сельского дома в Нормандии и пристально глядя на четыре портрета Джона, которые она недавно закончила и подарила сыну, Джулиану.

«Вопреки самой себе, я влюбилась. До того момента я была серьезной, прилежной Синтией, которая хотела стать преподавателем по рисованию. Но с тех пор жизнь перестала быть обычной».

Через два года после их встречи Синтия забеременела и вышла замуж за молодую восходящую звезду. В то же самое время мир был захвачен Битломанией. Начиная с времён Гамбурга, заканчивая Стадионом Ши и Индией, Синтия была вовлечена в жизнь, которая была выше её самых диких фантазий.

«Через два года я попала из гостинки в Ливерпуле в особняк в Суррее с садовниками и шоферами, и расходовала на хозяйство по 50 фунтов в неделю. Было от чего съехать крыше...» — говорит она, посмеиваясь.

Но этому не суждено было длиться долго. Синтия наблюдала в бессилии, как Джон становился поглощенным наркотиками, влюбился в Йоко Оно и ушёл из своей семьи. Джулиан вырос, едва общаясь со своим отцом, остро чувствуя нехватку любви между ними. В 1980, в возрасте 40 лет, Джон был застрелен в Нью-Йорке.

«Мне было 17, когда я потеряла своего отца, Джону было 17, когда он потерял свою мать, и Джулиану было 17, когда он потерял своего отца», — тихо говорит Синтия. «Они с Джоном только начинали вновь общаться друг с другом, когда тот псих решил убить его».

Спустя двадцать лет после смерти Джона, у Синтии всё те же светло-пепельные волосы, которые она носила в дни, когда он попросил ее превратиться в двойника Брижитт Бардо. Её огромные глаза скрыты за контактными линзами известной фирмы, она укутана в мешковатое синее платье. В 61 год она исполнена достоинства и почти полностью лишена тщеславия.

«Желаете стаканчик вина?» — приветствует она меня у двери. «Желаете сигарету? Вы знаете, мне так нравится жить здесь. Здесь так спокойно и тихо — и дёшево!»

Синтия не желает демонстрировать, что её жизнь навсегда затронута памятью о Ленноне, и для женщины, чьё имя связано с одним из самых экстраординарных мужчин современности, она всё же необычно проста. В конце концов, она, возможно, могла бы жить жизнью жены рокзвезды в Беверли Хиллз, заполняя свои дни беготнёй по магазинам и пластической хирургией.

Эта мысль заставляет её усмехнуться. «Возможно, но даже когда я жила в особняке в Веибриддж, я никогда не сорила деньгами. Простыни и обувь были моей единственной роскошью. Мы с Джоном оба не из бедных семей, но он никогда не знал той любви и поддержки, которые всегда были в моей семье. Так, когда началась история Битлз, я прочно стояла на ногах, а его унесло по какой-то лунной дорожке...»

До недавнего времени, ни Синтия, ни Джулиан не были богаты. Синтия получила относительно несерьезную сумму в 100,000 фунтов после развода. («Адвокаты советовали мне требовать больше, но я не хотела этого делать, я ведь любила его».) Джулиан, которому теперь 37 лет, и который сейчас живёт на юге Франции, сначала получал только 100 фунтов в неделю от состояния Леннона в 250 миллионов фунтов. А потом Йоко выслала ему 70,000 фунтов. Три года назад, после юридического сражения, он получил урегулирование, в котором указана сумма в 20 миллионов фунтов, хотя он считает, что сумма была намного меньше. Но более всего Джулиан пострадал эмоционально. Родители мало общались, и Джон довольно сухо обращался с ним, в отличие от его поведения с Шоном, его сыном от Йоко.

После смерти Джона Йоко отказалась отдать Джулиану что-либо из вещей его отца. Ему пришлось унизиться до покупки памятных вещей Леннона на аукционе. Именно с связи этим Синтия, которая годами не брала кисть в руки, решила создать четыре портрета Джона для своего сына.

«Ранняя потеря родителей опустошает», — говорит она, — «я могу только дать ему образование, заставить его почувствовать, что его отец любил его, даже если он не может это сказать ему больше. Он мне нужен, чтобы видеть, что была любовь существовала, показать ему письма, которые его Папа написал мне и сказать: «Дорогой мой, он был человеком, простым человеком с массивным талантом, и ты должен впустить этого человека в своё сердце, а не читаь о нем в тех дрянных книгах». И я надеюсь, что если Джулиану когда-либо будет горько и одиноко, он сможет посмотреть на картины и почувствовать себя лучше.

В прошлом Синтия подняла шум, осуждая Йоко. Теперь, когда кто-нибудь упоминает это имя, она говорит: «А кто это?» «Я не обсуждаю определенных людей», — она продолжает с улыбкой. «Если о ком-то нельзя сказать ничего хорошего, надо промолчать».

Но удержатья трудно. «Йоко провела с ним 10 лет, я тоже провела с ним 10 лет, и я скорее соглашусь вновь прожить «своё» десятилетие, чем «её». Я жила с простым человеком с нераскрытым талантом, прежде, чем налетели всякие прилипалы».

После Джона Синтия выходила замуж ещё дважды, а также прожила с бывшим шофером Джимом Кристи 16 лет. Когда она рассталась с ним два года назад, она оказалась одна первый раз за свою взрослую жизнь. Справедливости ради надо отметить, что, должно быть, тяжело быть последователем Леннона, не в последнюю очередь потому, что Синтия явно все еще любит его. Когда она говорит о нем, её глаза наполняются слезами, она выпивает ещё один стакан вина и берётся за очередную пачку сигарет. В ней есть некая беззащитность, и становится понятно, как её смогли вовлечь в сомнительные деловые предприятия вроде духов Woman (по названию песни) или ресторан Леннона, с меню которого были такие блюда как Rubber Soul.

Однако же, она находится в новых отношениях с Ноэлем Чарльзом, 58-летним уроженцем Тринидада, владельцем ночного клуба, который на минуту появился и тактично исчез за покупками. Пара познакомилась через Джулиана, который ясно видел, что Ноэль — с широким кругом друзей из компании Принцессы Маргарет — вряд ли испугается любого предшественника. «Мы чрезвычайно счастливы», — Синтия говорит с улыбкой.

В основном, Синтия была пригородным человеком, которого просто вытащили из его среды. «Когда Джон открыл для себя наркотики, я потеряла его» — говорит она — «Oн пошёл по своей дороге в жизни, а я не могла ничего поделать с этим. Он просто принимал «кислоту» каждый день в надежде сбежать от меня, от Джулиана, от Битлз. Я попробовала «кислоту» дважды, но почувствовала себя такой больной после этого. Мой приоритет был Джулиан, в то время как Джон не был заинтересован в ответственности за что-либо».

После развода в 1968, Синтия потеряла контакт с остальными Битлз, а Йоко предотвращала на корню любой контакт с Джоном. «Было так много мелочной ревности», — вздыхает она. В последний раз она видела Джона в Нью-Йорке в 1973 году. «Я поехала туда ради Джулиана, но это было очень неловкое положение для нас всех. Какой уж тут отпуск...» Написание картин, по словам Синтии, дало ей новый посыл творческой жизни, позволяя сделать второй виток её карьере, заброшенной ею после встречи и свадьбы с Джоном. Она делает портреты своих соседей — фермеров. Местные жители не слишком интересуются её прошлым, но всё же большая часть её удовлетворенности прибывает от её готовности принять своё место невидимого игрока в истории рок-н-ролла.

«Если являешься частью истории Битлз, то как можно отрицать это», — говорит она. — «Невозможно притвориться, что ничего не происходило. Я пробую вести тихую жизнь, но я теперь знаю, что, пережив то, что пережила я, невозможно согласиться на нормальность. Я теперь знаю, что не стоит делать никаких планов. Вы никогда не знаете, что может ждать вас за поворотом».

Неправда то, что Джон и я поженились случайно, потому что должен был родиться Джулиан. Когда я узнала, что беременна (а это было еще на самой заре успеха "Битлз", еще в пору, когда никто толком не знал, что грянет потом), я сказала Джону: "Ты вовсе не должен на мне жениться". Но он ответил: "Нет, Син, мы поженимся. Никто из нас не планировал появление ребенка. Но я люблю тебя и не хочу оставаться без тебя". Мы любили друг друга. И наши прожитые вместе десять лет не были случайностью. Неправда и то, что Джулиан появился на свет "в субботнюю ночь после выпитой бутылки виски". Я рожала его в госпитале в Ливерпуле, куда меня доставила моя подруга, потому что Джон был в очередном турне. Рожала долго и мучительно в битком набитой роженицами палате оставленная акушерками без присмотра. И когда Джон наконец вырвался навестить меня через три дня после появления Джулиана на свет, это было такое счастье! И он перевел меня тогда в отдельную палату... Да, ему не удавалось быть с нами подолгу. И он был не слишком умелым отцом, решительно отказываясь менять Джулиану пеленки ("О господи, Син, я не представляю, как ты можешь это делать, меня вот-вот стошнит!"). Но в те дни мало кто из мужей это умел, это было как-то не принято... Но ведь вас долгое время держали "в подполье", не раскрывая, что у Леннона есть жена и ребенок? Вас это ранило?| В 50-60-е годы звездам рока не "полагалось" иметь жен, детей и подружек. Считалось, что это отпугивает поклонников. Так что и мне пришлось "подписаться" под контрактом, обязавшим меня довольно продолжительное время не признаваться в том, что я - жена Джона Леннона. Конечно, это было досадно... Но позже, когда меня вывели из "подполья", выяснилось, что фанатов "Битлз" это вовсе не смущает. Они с восторгом признали Джулиана и всячески старались подобраться к его коляске, чтобы хотя бы потрогать "ребенка "Битлз". В принципе все эти парни и девчонки были милыми и симпатичными ребятами.



Десять лет я прожила с человеком, который был знаковой фигурой своего времени, а после смерти стал настоящей легендой. Я была рядом с ним с тех самых пор, когда «Битлз» только образовались как группа и потом – когда они продолжили радовать и удивлять мир, пережив вместе с ними все взлеты и падения.

Выдержки из Express Newspapers LTD
(Из выпуска №3 Instant Karma! за апрель/май 1982)


«В первый раз, когда я встретил Йоко, я не испытал ничего, кроме испуга... Никто никогда не говорил мне, что папа будет разводиться с мамой. А оказалось, что ещё сегодня он был рядом, а завтра его уже не будет. Каждую пятницу управляемый шофером автомобиль забирал меня и вёз к папе в Аскот. Там я и встретился в первый раз с Йоко. Эта женщина так разительно отличалась от моей мамы, Синтии, во взглядах и во всём остальном. Она носила очень короткую черную юбку, черные сапоги почти до бедра, черную рубашку, черную гибкую шляпу, картину завершали длинные тёмные волосы... Мне её представили просто как Йоко. Я не знал, как мне себя с ней вести. Я думаю, что я боялся ее. Но она обняла меня и, в конечном счете, своим детским умом я так или иначе сообразил, что если я хочу дальше общаться со своим папой, мне придётся полюбить её. Только годы спустя я начал понимать их отношения и внезапно перестал видеть в ней «сверхъестественную леди».
«...Медленно (хотя, если честно, не очень-то охотно) я, наконец, стал понимать те сверхъестественные отношения, которые существовали между папой и Йоко. Эти отношения были настолько интенсивны — полное разделение всего, почти на грани телепатии. Йоко — жёсткая женщина. Она чрезвычайно интеллектуальна и имеет удивительную деловую хватку. Она на самом деле стала деловыми глазами, ушами и умом папы. Он консультировался с нею во всем. Я поражался, наблюдая их — настолько она могла читать его мысли. Они настолько подходили друг другу, что становилось даже не по себе. Это невозможно объяснить, это надо видеть. Вот сидят они вместе, и Йоко, кажется, знает, что папа собирается сказать, прежде, чем он даже открыл рот».
«Она (Йоко) оставалась любящей по отношению ко мне, даже после того, как их сын, Шон, родился. Правда, сначала я мучился. У них появился их общий сын. А мне там будет место? Но каждый раз, когда я приходил, папа относился ко мне чудесно, и Йоко всегда оставалась любящей по отношению ко мне».
«Даже когда речь шла о деловых вопросах, Йоко консультировалась со своим медиумом или гадалкой на картах. Если Джон и Йоко обсуждали что-нибудь, хоть в середине ночи, и им надо было принять решение, то она звала своих парапсихологов. Папа был склонен следовать этим советам — за исключением одного раза. Когда Йоко сказала ему не выходить из дома в тот день, который стал днем его смерти, он настаивал на том, что надо заканчивать работу над новым альбомом. И так и не вернулся».
«Когда папа был убит, я сначала не чувствовал ничего, кроме отупения, и только плакал в течение долгого времени. Я тогда полетел в Нью-Йорк, но Йоко отказывалась видеться со мной в течение трех дней. Я был так расстроен, я не мог понять, что же случалось. Единственное, что тогда поддерживало мой дух — воспоминание о том странном разговоре, который произошёл у меня с папой приблизительно за год до его смерти. Он был убежден, что единственная причина, по которой он может не дожить до старости — это ядерная война. Но он сказал, что если с ним что-то случится, он пошлёт мне знак, что с ним теперь всё хорошо. Он сказал, что по комнате будет летать пёрышко. После его смерти я ждал этого знака. Каждый раз, когда я один в комнате, то оглядываюсь, ища перо. Сначала я думал, что испугаюсь, но теперь уверен, что почувствую только радость, если действительно увижу это».
(Примечание издателя ИК: ИК располагает выдержками из интервью, которое Йоко дала Daily Star и Sunday Mirror в декабре 1981, и она отрицает, что отказывалась видеть Джулиана в течение трех дней. Цитата из интервью Йоко: «... Это полностью не соответствует правде. Я ждала его приезда, чтобы он мог увидеть папу до кремации. И я встретилась с ним, как только он приехал — этому есть много свидетелей».)
«...Внезапно папа ушёл, а мы с мамой переехали в намного меньший дом. И затем я жил в Аскоте по выходным, которые я проводил с папой и его новой любовью, Йоко. Тому, как я относился к ним, помогало то, как они ко мне относились. Мне дарили невероятно дорогие игрушки. Меня оставляли в комнате, полной миниатюрных телевизоров и магнитофонов. Это была мечта любого маленького мальчика. Что-то постоянно происходило. Однажды папа построил что-то вроде белого навеса на острове посреди озера, на фундаменте дома. Он купил эти небольшие белые лодки, которые переправляли нас через озеро. Мы трое одевались в белое и проводили день там. Это было немного сумасшествие, но такое замечательное».
«Были времена, когда быть сыном Джона Леннона было очень трудно. Старшеклассники пытались бить меня по голове за то, что я сын Битла, а другие заставляли меня играть на гитаре, а потом дразнили меня, что я играю ужасно. Меня мучил вопрос, увижу ли я когда-либо своего отца снова, и мама неожиданно позвонила ему. Это послужило началом вереницы удивительных путешествий в Штаты и я испытал жизнь, которая была на расстоянии миллион миль от моей собственной. Это было настоящее волшебство. Я мог говорить с папой, словно мы никогда не расставались, и я почувствовал себя намного ближе к нему. Он вернулся в мою жизнь, а ко мне вернулось желание понравиться ему».
«Во время одного из таких посещений папа попробовал предложить мне наркотики — а мне было всего 12. Мы сидели в квартире, когда он вдруг достал из кармана маленькую коробочку. Он начал скручивать сигарету и сказал, что он собирается курить кое-что, что заставит его почувствовать себя добрее и лучше. И спросил, курил ли я когда-либо сигарету, и когда я сказал, что нет, он передал «косяк» мне. Я отказался, но он не догадался о причине. У меня в воображении сохранилась яркая картина с того времени, когда мне было примерно года 3-4. Мама, папа, и я тогда ещё жили вместе в Вейбридже. Мама поехала к своей матери в Эшер, и оставила меня на попечении папы. Я блуждал по комнате, полной людей. Я почувствовал этот странный запах, и шесть-семь человек в полной прострации валялись на полу, передавая друг другу сигарету. Только через несколько лет, когда папа снова закурил косяк в квартире в Нью-Йорке, я понял, что это был запах «травы».
Я полагаю, многие люди считают, что это отвратительно — курить «косяк», да ещё и предлагать его 12-летнему сыну, но я предпочитаю думать об этом как о своего рода испытании. Он хотел видеть мою реакцию или, возможно, он думал, если наркотики будут лишены для меня загадочности и недоступности, я не буду иметь к ним большого интереса. В любом случае, это сработало. Я попробовал «траву» дважды, и со мной абсолютно ничего не произошло. Я не люблю наркотики. Я не верю, что нельзя справляться со своими проблемами или подавленным состоянием, не прибегая к коим-то средствам. То же самое с алкоголем. Я — почти непьющий».
«Было много написано о Йоко, обо мне и о деньгах. Возможно, это было испытанием. Папа, наверное, думал, что, если бы я внезапно стал хозяином миллионов фунтов, я опустил бы руки и не пробовал бы достичь чего-либо со своей жизни. Йоко сказала, что я стану походить на испорченного и надоедливого ребенка. Я не согласен с этим. Она говорит, что она дала мне многое — музыкальное оборудование и деньги, но это неверно. Несмотря на все это, я хотел бы увидеть ее снова. Это правда, я не могу прекратить отношения с Йоко. Несмотря на пререкания по поводу завещания и всё остальное, она является моей связью с папой. Они с папой повлияли и на мои отношения с девушками. Я мечтаю о таких же отношениях, которые были у них. О ком-то, кто может быть так же близок мне. О ком-то, с кем я могу быть по-настоящему непринужденным».